Глава 32. Сдавайся

Спустя 3 года

Тьма давила так плотно, что казалось — она слышит твой собственный страх и улыбается. Лампочка над столом моргнула, бросив на мир одну тусклую дорожку света, и в этой дорожке мерцали лица — чужие, голодные, как у хищников.

—Говори правду, Де Лука, иначе твоя девчонка сильно пострадает, - повторил он медленно, будто оттачивая каждое слово глухо.

Он говорит о Эмилии?

—Эмилия? Верно? - я не вижу его из-за темноты, но чувствую, как этот подонок ухмыляется во все зубы.

—Джованни, как ты еще не сдох? - прохрипел я.

—И правда.. В свои сорок шесть жив, - его смех разнесся по темной комнате, лишь стояла лампа, которая освещала тускло желтым светом. – Говори где документы, Маттео, иначе я убью твою шавку на твоих глазах.

—Не смей её так называть, - процедил я сквозь зубы. — Еще одно кривое слово в сторону моей девушки и ты станешь трупом.

Он откинулся на спинку кресла, как будто услышал шутку. И тогда в его голосе поселилась настоящая тишина — та, что страшнее любого вопля.

—Ты по-прежнему упрям, - сказал он. — И это мило. Но упрямство — роскошь, которую нынче оплачивают кровью.

Я представлял её: как она дрожит в какой-то сырой комнате, как закрывает глаза и шепчет моё имя, как держит на руках нашу ненаписанную жизнь. Мысль жгла так горько, что я едва не задрожал.

—Ты хочешь меня сломать, - произнёс я тихо. — Угрожать ей, ломать моё сердце. Ты надеешься так купить правду? Но знаешь что, Джованни? Ты можешь сломать все тело, но не мою память о ней. Не моё обещание.

Он улыбнулся — уже не нагло, а устало. Его рука скользнула по столу, и там вдруг зазвенел звонок телефона: короткий сигнал, точный, как выстрел. Джованни медленно потянулся, взял трубку и, слушая, его глаза на мгновение потухли.

—Интересно, - пробормотал он. — Кажется, у нас есть гости. Надо бы устроить представление.

Он положил трубку, встал и шагнул к тени — туда, где я не мог разглядеть его лица. Его силуэт на секунду стал огромным, как надвигающаяся буря.

—У тебя есть час, - сказал он, не оборачиваясь. — Один час, чтобы решить, что тебе дороже: твои принципы или её жизнь.

Я почувствовал, как мир вокруг сузился до одной точки — до её имени. До той крошечной надежды, что где-то в этой тьме она услышит и дождётся. Сердце под ложечкой кололо, губы сами сложили молитву, а в ушах запела старая клятва: я найду тебя.

Я мог сдаться. Мог отдать документы, стереть чьи-то имена своим спокойным уничтожением бумаг. Но что дороже — жить с куском золота в руке и мёртвой душой, или сжечь весь мир, лишь бы вернуть её живой?

Я встал, хотя меня держало тысячу причин упасть, и ответил ровно, без дрожи:

—Через час увидимся. Но помни: если хоть одна волосинка на ней будет ранена — я сожгу твой мир до корней.

Он усмехнулся, в том же тоне, в котором люди произносят приговоры, и шагнул обратно в тень. Лампочка треснула, и комната снова поглотила темнота, оставив меня одного с рёвом в ушах и с обещанием, которое, казалось, весило больше, чем я сам.

***

Но лишь потом я почувствовал себя наивным пятилетним ребёнком.

С того момента прошло три месяца. За это время Джованни кормил меня словами: "Ты скоро увидишься с ней." Я готов был ему отдать проклятые документы, пусть получает бизнес и деньги себе, лишь бы не трогал мою Эмилию. Моя ценная принцесса. За эти три года я искал её целыми сутками, я подключал всех, абсолютно всех. Но когда мне сообщили, что она мертва, я не мог в это поверить. Не мог.

—Её тело опознал отец Эмилии, Маттео, она мертва, - в слезах заикалась её лучшая подруга.

Я не мог допустить, чтобы её и пальцем тронули, но её смерть.. Я не прекращал поиски, после данной информации. Блять, она не могла умереть! Она не могла оставить меня одного!

—Вернись ко мне, моя принцесса.. - шептал я про себя, а слёзы накатывались на глазах. — Ты не могла покинуть меня, не могла.. Пожалуйста, дай знак, что ты жива.

Я не могу жить дальше без неё. Кто я без неё? Кто?! Я никто. Я помню, как только мы познакомились.. Как я привез её к себе домой, когда какой-то подонок подмешал ей наркотики в коктейль. Какой она красивой была в моей одежде.. Наш первый поцелуй.. Её губы — это самый сладкий рай для меня. А её теплые объятия, как теплый солнечный день. Я люблю её. Люблю все в ней. Как она была счастлива, когда выиграла в гонке Дэмида, там и случился наш поцелуй. Так хочется вернуть её, вернуть к себе, дать понять, что она жива и я рядом с ней. Но я не могу! Черт, я не могу!

Слёзы стекали по щекам, как сильный дождь по окнам. Град. Я хотел уснуть, а когда проснусь, то снова увижу её. Но понимаю, что это невозможно..

—Ты ведь сам знаешь, что не сможешь её вернуть, - сказал мне женский голос.

Я повернул голову к двери, где стояла девушка облокотившись о дверной косяк. Она выглядела достаточно молодо, длинные золотистые волосы, смуглая кожа.

—Кто ты такая, чтобы знать лучше меня?

—Может и не лучше..

Я не дал ей закончить начатое, лишь перебил:

—Я не повторяю дважды. И ты, - указал я пальцем на неё. — Услышала мой вопрос.

Девушка лишь тяжело вздохнула и опустила руки, которые были скрещенные на груди.

—Я Сэвина, - немного промолчала она и добавила то, что я готов был поверь, что это шутка. — Сэвина Романо.

—Ты..

—Его дочь.

Сэвина Романо, дочь Джованни Романо? Что за бред?!

—Забавно, - хмыкнул я. — Кто бы мог подумать, что у такого старика может быть дочь.

—Знаешь, - начала Сэвина. — Я его тоже недолюбливаю, как и ты, но он все-таки мой отец.

—"Недолюбливаю" — слишком громкие слова, Сэвина, я его ненавижу.

Она лишь пожала плечами.

—Может и так.

Я не стал ей что-либо отвечать — мне неинтересен даже её возраст. Только одно: что она тут забыла? Разве её папочка не должен оберегать? Да и на это мне наплевать.

Она медленно подошла ближе, словно боялась спугнуть моё безумие. Каждый её шаг звучал гулко, отзываясь внутри черепа. Половицы тихо скрипнули, и в воздухе запахло чем-то чужим — не парфюмом, не страхом, а какой-то хрупкой попыткой сострадания.

Сэвина села на край кровати, не глядя прямо — только боковым зрением, будто знала: прямой взгляд способен разрушить остатки моего самообладания. Матрас чуть просел, и это движение показалось мне слишком живым — слишком реальным для того мёртвого мира, в котором я жил последние три года.

—Ты совсем не спишь, - тихо сказала она. Голос у неё был мягкий, но с хрипотцой, будто от сигарет или от крика, который когда-то не дали выпустить. — Каждый день одно и то же. Виски, сигареты, слёзы, пустота.

Я промолчал. Пальцы сжимали стакан, в котором оставалось немного янтарной жидкости, и все, чего я хотел, — снова провалиться туда, где она жива. Где она зовёт меня.

Сэвина осторожно провела пальцем по краю стакана, будто отбирала у меня привычку прятаться за алкоголем.

—Я знаю, что значит терять, - прошептала она. — Мой отец забрал у меня мать, когда мне было девять. Забрал, как игрушку, которая ему надоела.

—Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? - усмехнулся я глухо. — Невероятно. Дочь Джованни Романо сидит рядом со мной и играет в эмпатию.

—Нет, - спокойно ответила она. — Я просто хочу, чтобы ты понял: иногда боль можно обратить против того, кто её породил.

Я медленно повернулся к ней. В её глазах не было наигранности, только ледяная усталость. Та самая, что рождается не от боли, а от слишком долгой жизни в ней.

—Ты думаешь, я не пытаюсь? - прошипел я. — Я живу только этим. Я не ел, не спал, не дышал без мысли, что однажды найду Эмилию. Найду и вытащу, даже если от неё останется только имя.

Сэвина наклонилась вперёд, почти шепча:

—А если она не хочет, чтобы ты её нашёл?

Эти слова ударили по мне, как нож. Воздух застрял в груди.

—Замолчи, - глухо произнёс я, глядя прямо в неё. — Даже не смей произносить её имя таким тоном.

Она не отпрянула. Наоборот — приблизилась ближе, её дыхание коснулось моей щеки.

—Ты боишься не её смерти, Маттео. Ты боишься, что она выбрала не тебя.

Мир застыл. Я услышал только гул крови в ушах и свой собственный стук сердца.

—Ты не знаешь, что между нами было, - выдохнул я. — Она — моё все. Она жила мной. Она дышала мной.

—А теперь ты дышишь ею, - сказала Сэвина. — Как яд.

Я отвернулся. Виски больше не грел. Он лишь жёг, как напоминание, что все, к чему я прикасаюсь, превращается в боль.

Сэвина встала, но перед тем как уйти, её ладонь на секунду коснулась моей руки.

—Если хочешь вернуть её, - тихо сказала она. — Перестань тонуть в своих воспоминаниях. Начни убивать тех, кто все это начал.

И прежде чем я успел ответить, она вышла из комнаты, оставив за собой запах ночного воздуха и обещание крови.

А я сидел, сжимая стакан, и впервые за долгое время почувствовал не боль — ярость. Холодную, живую, по-настоящему нужную.

—Убивать тех, кто все это начал, говоришь? - усмехнулся я сам себе. — Ну что, Сэвина, ты сама дала мне зеленый свет.

***

Я шёл по коридору, как по канату над бездной, каждый шаг отдавался в груди, каждый звук казался чьим‑то предательским шепотом. Кабинет Джованни горел одним жёлтым пятном света; оно дрожало, словно огонёк, который вот‑вот угаснет. Я толкнул дверь.

Комната встретила меня издевательской тишиной. За массивным столом — Джованни, в кресле, как всегда — король в угасшем свете, сигара тлела лениво между пальцев. На диване у окна сидела Сэвина. Она не подняла головы. Её плечи дрожали едва заметно — никак не то, чтобы назвать это страхом; скорее — усталостью. Её волосы падали локоном, закрывая часть лица. Джованни улыбался так, будто показывал всем зубы зверя перед кровавой игрой.

Я замер в проёме, но он и не подумал встать. Только откинулся назад, и в его глазах на миг сверкнула та искра, которую я привык видеть у людей, раздающих приговоры.

—Ты пришёл вовремя, - сказал он. Его голос был тёплым, как отрава. — Садись. У нас есть предложение.

Я переступил порог, и пол под ногами заскрипел, словно одобрил моё приближение. В голове была пустота — только одно слово шепталось снова и снова: Эмилия.

—Ты женишься на моей дочери, Маттео, - произнёс Джованни спокойно, будто объявлял о деловой сделке.

Эти слова упали на меня как ледяная плита. На секунду мир упростился до двух точек: Сэвина и тень той комнаты, где могла быть она. Что‑то в груди сжалось так, что дыхание стало режущим.

—Какого черта?! - вспыхнул я. — Нет. Я не собираюсь жениться на ней. И мне плевать, твоя она дочь или твоих друзей. Ясно?

—Вот как.. - усмехнулся Джованни и за ним последовал ответ. — Ты выходишь за мою дочь, иначе мои люди найдут твою Эмилию быстрее, чем ты выберешься отсюда живым.

Сэвина подняла глаза. Они были спокойны и пусты одновременно. В них не читалось ни мольбы, ни ужаса — скорее понимание, словно она уже неоднократно слышала подобные предложения и давно выбрала свою роль в их игре.

—Папа хочет оформить союз, - холодно сказала она. — Это — способ урегулировать вопросы, избежать войны, сохранить то, что ему дорого.

—Её дорого сохранить? - презрительно выдохнул я. — Ты говоришь, как будто сделка спасёт её. Что ты знаешь о том, как он обращается с тем, что считает "дорогим"?

Сэвина взглянула на меня напрямую, и в её взгляде не было попытки смягчить приговор, только ровный расчёт.

—Я знаю, что у каждого свои методы выживания, - ответила она. — Ты можешь отвергнуть — и тогда у тебя будет выбор: погибнуть, или смотреть, как она умирает в тишине ожидания. Или принять — и жить с пятном сделки на сердце. Выбирай, Маттео.

В кабинете повисла пауза, плотная, как дым. Я видел, как Джованни слегка наклонил голову, удовлетворённо рассматривая мою борьбу. Ему нравились такие моменты — когда человек на грани готов пожертвовать всем ради одной искры света.

—Ты смеешь ставить в такие рамки? - прошипел я, шагнув к столу. — Ты дергаешь за ниточки чужих судеб, думать не смей, Джованни, что я стану пешкой в твоих играх.

Он лишь усмехнулся и сделал жест: "ответь".

Я смотрел на Сэвину. В её лице не было врага — там была дочерь его, с её собственными ранеными смыслами. Мы оба были пешками в руках старых мужчин, но выбор, который мне предлагали, был ложью, накрытой блеском безопасности.

—Если я соглашусь, - сказал я медленно, чтобы каждый звук разошёлся по комнате. — Ты думаешь, этим спасёшь её? Ты думаешь, одна бумага и кольцо вернут ей жизнь? Или ты купишь только своё спокойствие?

Джованни молчал: его улыбка не спала, но в уголках глаз мелькнул холод. Он знал цену слов — и цену молчания.

—Это не про бумагу, - сказал он тихо. — А про контроль. Ты не один выбираешь. Мы даём тебе шанс управлять — твари, что роются в твоих делах, уйдут в тень или ты выбираешь кровь.

Я почувствовал, как ярость разливается по венам, жгучая и отчаянная. Слово женитьба в этом контексте — как нож в спину. Но мысленно я уже видел карту ходов: жениться, чтобы выиграть время; жениться, чтобы залезть в нутро его мира; жениться, чтобы стать ближе и уничтожить. И все это — ради неё. Ради Эмилии.

—Ты дал мне час, - произнёс я. — Я оставлю тебе выбор ответа и своё обещание: если ты думаешь, что я променяю её на покой — ты глубоко ошибаешься. Но если это — единственный путь спасти её прямо сейчас.. Я сыграю эту роль. Но знай: как только твои люди приблизятся к ней на шаг, я превращу твою жизнь в пепел.

Сэвина в кресле не улыбнулась и не вздрогнула. Джованни же рассмеялся — тихо, но настоящим смехом.

—Вот это мне и нравилось в тебе всегда, Де Лука, - сказал он, складывая руки. — Немного храбрости и много глупости. У тебя ровно семь дней. Ты принимаешь — или мы начинаем искать по другому сценарию.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри меня свершается что‑то холодное и расчётливое. По пути пальцы сжали курок, а разум уже выстраивал сеть ходов: брак как маска, как вход, как азартная ставка ради одного имени. Я думал о ней — о каждом её дыхании, о каждом сне, где она ждёт.

В эту ночь я не спал. В темноте я шептал обещания, обрывки молитв и угрозы, и клялся: если этот обман спасёт ей жизнь — я приму его. Но стоило мне сделать этот шаг — я не стану собакой в чужой игре. Я женюсь — чтобы войти в авангард, взять контроль и вырвать её из их цепких рук.

Сэвина дала мне срок. Джованни дал мне ультиматум. Но решающим оставалось одно: я не позволю ей стать товаром. Я верну её сам — даже если мне придётся сжечь мир, чтобы сделать это.

Утро выпало серым и тихим, словно весь мир затаил дыхание в преддверии чего‑то запретного. Я встал рано — от привычки, от бессонницы, от привычки держать руку на холоде реальности. В зеркале отражался человек, которого я едва узнавал: строгий костюм, лицо сжатое до линий, глаза — как две чёрные шахты. Внутри — пустота, которую не могли заполнить ни виски, ни ярость. Только одно — как на кладбище — присутствие имени, которое тянуло к себе каждую мысль: Эмилия.

Дом молчал. Службы, люди, привычное шуршание — все исчезло по моему приказу. "Без лишних свидетелей" — я сказал это спокойно, потому что не хотел, чтобы привычный свет кого‑то ослеплял правду. Свадьба должна была быть бутафорией: бумага, кольца, пара слов, и тень безопасности. Я шёл к этой бутафории, как к операции — не ради радости, а ради результата.

Сэвина появилась тихо. Её платье было простым — не тронутым излишней роскошью, как будто и она сама хотела не эпатировать мир, а скрыться в нем. У неё был тот же ровный взгляд, в котором спали все те расчёты и все те счёты. Мы не заговорили сразу; слова казались излишними, неуместными в этой комнате, где каждый вдох был взвешен.

—Ты уверен? - спросила она наконец, и голос её дрогнул не от страха, а от усталости.

Я посмотрел на неё. В её вопросе было не требование, а напоминание о цене.

—Да, - ответил я. — Я делаю это ради неё. Ради спасения.

Она кивнула, как будто приняла приказ. В её движениях было что‑то воинственное — не победа, а готовность к бою.

Церемония была короткой. Никто не присутствовал, кроме нотариуса, назначенного мной — холодный человек в очках, который пересчитал графы и кивнул, будто регистрировал очередной акт бизнеса.

—Ты принимаешь её? - спросил нотариус.

Я посмотрел на Сэвину. Её губы сложились в ровной линии, и в её глазах мелькнула тень. Она отвечала не за себя, а за нас обоих, за игру, которую мы играли.

—Принимаю, - сказал я. Слова звучали чуждо и вместе с тем — как присяга. Я вложил в них больше клятвы, чем мог позволить себе сказать вслух: я женюсь, чтобы войти в логово врага, чтобы приобрести доступ, чтобы выиграть время и вернуть то, что для меня дороже жизни.

Я знал, что сегодняшняя новость разлетится по всей Италии и по другим странам. Меня пугало то, что эта информация может дойти до Эмилии. Она может подумать, что я предал её, предал свои чувства к ней, свою любовь, наше с ней будущее, себя.. Нет. Этот брак — фальшь. Я никогда не полюблю Сэвину, она хорошая и милая девушка, но она не та, кто мне нужна. Мне нужна Эмилия, моя Эмилия. Кем я живу и кем дышу.

Кольца были простыми — золотая полоса без гравировки. Я надел кольцо ей, она — мне. Прикосновение — быстрее, холоднее, чем предполагала церемония. Мы поцеловались в губы — сухо, как деловой контракт. Сэвина не обняла меня и не улыбнулась. Она сделала вид, что это шаг между нами — и между нашими мирами.

После мы остались одни. На столе стояли фрукты, разные блюда, которые остыли, но никто из нас не спешил есть или пить. Я смотрел на Сэвину и думал о том, как скоро превращу этот союз в оружие. Она смотрела на меня и держала в руках ту слабую искру недоверия, которую я мог превратить в свою силу.

—Я не хочу притворяться, - сказала она тихо. — Я не хочу играть роль, если ты собираешься разрушить себя ради обещания, которое может быть ложью.

—Я не буду разрушать себя, - ответил я ровно. — Я использую этот брак, как инструмент. Ты — моя дверь. Я — твой щит. Мы оба получаем то, что нам нужно. И нет места чувствам там, где ставится цель.

Её глаза на миг смягчились.

—Ты по‑прежнему говоришь, как человек, который умеет любить только одной рукой, - прошептала она. — Но если ты вернёшь её — я соглашусь играть эту игру. Но ради тебя.

Мы обменялись словами, которые были не обещаниями любви, а кодами — тихими, понятными только нам обоим. В этом молчаливом контракте было больше доверия, чем в любых словах, которые могли бы сказать священник или свидетель.

Я вышел из комнаты с чувством, что на мне надето не только кольцо, но и броня. Снаружи мир не изменился: машины, люди, телохранители у входа — все работало, как будто не замечая новой комбинации судеб. Но под этой маской я уже строил план. Список людей, которых нужно было взять под контроль; имена, которых следовало вычеркнуть; ходы, которые требовали терпения и безжалостности.

Днём мы подписали бумаги снова — уже в глазах тех, кто контролировал сделки: юристы, адвокаты, учредители. Казалось, мир аплодирует очередной выгодной связи. Для них это была победа Джованни: его дочь крепила сделку, а он — уверенность. Для меня это была лестница, каждая ступень которой вела к одному единственному окну — окну, за которым возможно находилась она.

Вечером, когда дом опустел, Сэвина подошла ко мне в сумерках. На её лице не было ни праздника, ни обмана — только холодный расчет и редкая уязвимость.

—Не думай, - сказала она. — Что я буду твоей марионеткой. Если ты предашь меня, я не прощу. И помни: у каждого свой способ выживания.

—Я не предам, - ответил я, хотя внутри знали только двое — она и я — почему я готов идти на этот шаг. За дверью тянулась ночь, и в ней — обещание войны.

***

Ночь опускалась тяжело. Я лёг, но сон не пришёл. В голове крутились карты, люди, имена. Я представлял её лицо, её руки, тёплые, живые. В её образе — единственная истина, ради которой стоило играть роль. Я крепче сжал кулак и прошептал в пустоту:

—Выжди меня. Я приду.

Так началась моя игра — тихая церемония, без лишних свидетелей, обет, который был инструментом, и союз, что должен был дать мне ключи. Все остальное — расплата, расчёт и тьма, которую я собирался поджечь, если потребуется, чтобы вернуть своё.

В дверь постучали едва слышно — как будто стук мог что‑то поменять в этой комнате, наполненной тяжёлым воздухом ночи и незаконченных обещаний. Я приподнялся на локтях, на мне был костюм с утра, который теперь чувствовался чужим, как маска на лице. Сэвина стояла в проёме в пижаме — простая, небрежная, с распущенными волосами. В её взгляде не было показной дерзости, только усталость и та самая, едва заметная нерешительность.

—Можно? - спросила она тихо.

Я дал знак рукой, и она вошла. Дверь закрылась почти бесшумно, и в этот звук втиснулась мысль: почему она здесь, в комнате, где все еще пахло виски, сигаретами, где в каждой тени жила моя тоска по Эмилии?

Мы сели на краю кровати, сплюснутые ожиданием. Сэвина поигрывала тонкой пряжкой на рукаве пижамы, словно отгоняя лишние мысли.

—Ты не спишь, - сказала она, не скрывая того, что наблюдала за мной давно. — Я вижу это по тебе.

—Думаешь, это скрыть можно? - усмехнулся я горько. — Я как открытка: печать и клякса от виски.

Она улыбнулась — коротко, почти без звука, и в этой улыбке было столько же жалости, сколько и сострадания.

Разговор скользнул по лёгким темам: старые автобусные маршруты, неудачные блюда, которые мы когда‑то пробовали, смешные истории из детства, которые Сэвина пересказала так, будто хотела разрядить обстановку. Но глубже, как тёмная вода под зеркалом, лежало то, что не произносилось.

—Есть то, о чём ты хочешь спросить, но боишься, - сказал я внезапно. — Я не убью тебя за это, я не твой отец.

Я намного хуже твоего отца, но ты ничего не сделала мне, чтобы я хотел тебя убить.

Сэвина опустила взгляд и молчала несколько долгих секунд. Потом медленно подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

—Можно ли мне остаться? - её голос был очень простым. — В моей комнате слишком холодно и много мыслей, о свадьбе, о том, что ты теперь женат не на той, которую ты любишь. А здесь — рядом с тобой — как‑то спокойнее.

Её объяснение было невинным, и все же в нём скользнула какая‑то осторожность, будто она заглядывала в темноту и искала место, где не постучит чужая лапа. Я знал, что это её дом — и мог бы указать ей любые комнаты. Но почему она выбрала именно ту, где меня оставил её отец? Почему ей удобнее было делить ночь с человеком, чью девушку Джованни держал в заложниках?

—Если хочешь — оставайся, - сказал я коротко. — Но это не по‑дружески — я женат по бумагам.

Она улыбнулась и опустилась ближе, как будто приняв тот факт как еще один кусок игры, которую мы теперь играли. Её плечи коснулись моих: контакт был невелик, но неизбежен. Я почувствовал, как внутри все сжалось: не ревностью — скорее ревностью по тому, чего нет. Эмилия была везде и нигде, и любая чужая близость теперь звучала как предательство против пустоты, которую она оставила.

—Я знаю, - прошептала Сэвина. — И я не прошу быть чем‑то большим. Я предлагаю — по‑дружески. Иногда быть просто рядом — это тоже помощь. Тишина может лечить, если её не заполняют чужие крики.

Её голос был ровный, и в нём не слышалось льсти. Я верил ей, потому что в мире лжи её слова звучали, как редкая монета — чистая и настоящая.

Мы устроились. Она взяла плед, который лежал у изножья, и накрылась. Я наблюдал за ней — не столько из желания, сколько чтобы не забыть, что рядом кто‑то живой. С оттенком удивления заметил, как она пытается улыбнуться во сне, как будто в её снах нет тех тяжёлых теней, что поселились в моих.

—Ты любишь её, - сказала она внезапно, когда я уже почти уснул, и её голос был тихим, почти докой. — Тот, кто любит так, как ты, не может отдать её просто потому что.. потому что так легче. Ты будешь сражаться, даже если твой выбор — идти этим путём.

—Я люблю её, - повторил я, и в этом повторе было столько правды, что она звучала как клятва. — Только её. Всегда только её.

Сэвина слегка вздохнула, и в её дыхании едва слышалась боль — не от меня, а от всего того, что ей пришлось пережить рядом с отцом и его жестокими сделками. Её рука, невольно, легла на мою ладонь, и это было как знак доверия. Не любви, нет — просто доверия. Как если бы двое путников на распутье решили укрыться вместе от дождя.

Я не спал. Я слушал её ровное дыхание и думал о крохотном сердце в Эмилии, о её голосе в моих снах и о том обещании, которое я повторял снова и снова: я найду тебя. Я найду тебя, где бы ты не была. Я крышевал план, и каждая деталь требовала времени, но ночь будто замерла, чтобы дать мне еще одну секунду, чтобы в неё вписался шанс.

Сэвина повернулась в полу‑сне, и на её губах мелькнула улыбка, словно приветствие чужому утру. Мне стало теплее — не от предательства, а от того, что рядом был человек, который, по‑видимому, выбрал быть с тобой по собственной воле, даже если его выбор вымощен чужой тенью.

Я ничего не сказал. Просто позволил себе держать этот миг — хрупкий, тёмный и, в своей странности, спасительный. В эту ночь, когда мир просил меня продать душу за частичку спасения, кто‑то выбрал остаться рядом. И это уже было началом игры, где каждый ход имел свои правила, а ставки — человеческие жизни.