9.Ты такой один, с кем хочется проснуться

Немного влажные губы упали на мои.

— Стой! — воскликнула я и резко его оттолкнула. Его громадное тело было слишком тяжелым для пьяного мозга, поэтому он пошатнулся и стремительно полетел вниз. Я с паникой бросилась вперед и схватила его за обе руки, но Гриша либо весил тонну, либо я была никудышной слабачкой, но удержать его мне не удалось и я плюхнулась прямо на него, больно ударившись носом о его плечо.

Я зажмурилась.

Боже, как же неловко, как же неловко...

Так, ладно. Глубокий вдох. Возьми себя в руки.

Я медленно подняла голову и с опаской приоткрыла лишь один глаз, чтобы увидеть непонимающий, обиженный взгляд, направленный прямо на меня.

— Ты же... — Гриша нерешительно сглотнул и нахмурился. — Ты же сказала, что хочешь. Почему ты оттолкнула меня?

Я промолчала. Тогда пьяные глаза Ляхова дрогнули в каком-то страхе и все той же глубинной обиде.

— Ты не хочешь, да?

— Хочу я, хочу! — тут же запротестовала я. Проворные пальцы мгновенно схватили меня за подбородок и немного грубовато потянули вперед.

— Детка, тогда иди ко мне, — прошептал он, — ты даже не представляешь, как я хочу тебя... Всю тебя хочу...

По телу предательски поползли мурашки. Я с трудом поборола желание подчиниться его рукам, его тихому голосу, звучащему так интимно в этой полутьме, и его телу, твердому и сильному, прямо подо мной. Я схватила запястья Гриши и медленно опустила вниз, поднимая себя так, чтобы сесть ему на живот.

— Гриш, — немного угрюмо пробормотала я, тут же теряя свою хмурость, когда его руки поползли с шее по моей сорочке вниз к голым коленям. Дурацкая сорочка задралась.

— Какая же ты сладкая, от тебя так вкусно пахнет, — он прикрыл глаза, сильно сжимая мои бедра, — точно шоколадка.

— Гриша... — уже менее уверенно прошептала я, вздрагивая, когда он коснулся краев ночного платья и медленно потянул их наверх, очерчивая большим пальцем круги на ткани трусиков. Мои глаза расширились и я задержала дыхание. Гриша вдруг взглянул на меня игриво и желанно, как никто никогда не смотрел на меня.

— Какая ты милая, я сейчас кончу, реально...

Я чуть ли не поперхнулась слюнями. Его пальцы продолжали издеваться над резинкой моих трусов.

— Гриша! — уже серьезно, без капли сомнений.

Я схватила его запястья и подняла руки вверх, прижимая их к полу. Ляхов шокировано посмотрел на меня и так, сука, сексуально облизнул губы, что я почти что сдалась.

— Прекрати, — прошептала я, склоняясь к его лицу, отчего зеленые глаза широко распахнулись, — ты... это не может произойти так, — выдохнула я в его губы. В пьяном взгляде мелькнул блеск трезвости.

— Что? Что не может произойти? — обведя тревожным взглядом лицо, произнес он.

На секунду я замешкалась. Удушливый, стыдливый жар запек щеки. Я отвела взгляд и отпустила его руки, чтобы выпрямиться. Гриша оперся на локти, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Мой... — я обняла себя руками, больше смущаясь своих следующих слов, чем понимания того, что я сейчас буквально сижу на нем, обнажая свои трусы, — мой первый поцелуй.

Я ожидающе посмотрела на замершее лицо Буды. Несмотря на то, что он был пьяный, я не смогла понять, что он сейчас чувствует.

— Понимаешь, я хочу, правда, хочу, — тут же выставила руки я в защитной позе, — с тобой хочу. Сейчас хочу, но это все как-то... Неправильно, — наконец, выдохнула я, но в ответной тишине все так же была непробиваемая пустота.

— Я-я не так себе это представляла. Не на полу в квартире Аньки. Ты сейчас пьяный. Я не хочу, чтобы и для тебя это было что-то... Ну, знаешь, по пьяни, незаметное. Потому что для меня это важно. Это мой первый раз и я хочу, чтобы все ощущалось правильно.

— А я ощущаюсь неправильно? — глубоким, прокуренным голосом прохрипел парень. Я почти подпрыгнула на его животе, тут же отрицательно мотая головой:

— Не ты, — я поджала губы, ощущая, как больно в глазах, — все это, — я взмахнула руками, оглядываясь. Из груди вдруг вырвался всхлип. Я закрыла лицо руками, сильно сжав пальцами кожу лица.

— Эй, эй, ты чего, теть? — Гриша вскочил и выпрямил спину, вынуждая меня скатиться на его колени. Его руки легли на мои плечи. — Ты чего плачешь? Я обидел тебя?

— Не-е-ет, — прохрипела я, стыдясь всего, что происходило в это мгновение: своего поведения, своих чувств, обстановки вокруг. Ляхов попытался убрать мои руки от лица, но я помотала головой, запрещая ему это делать.

— Еще не хватало, — всхлип, — чтоб ты видел мое ужасное лицо в эту секунду позора.

Я услышала тихий, ласковый грудной смех. Буда нежно положил руки на мою талию и осторожно прижал к себе. Я, ненавидя всю себя, вздрогнула от собственных рыданий.

— Не смей говорить, что у тебя ужасное лицо, — пробормотал он мне в ухо, — не смей говорить так про лицо, которое я так обожаю.

Я замерла. По лицу все также катились слезы, но я нашла в себе силы поднять голову и посмотреть на него немного мутными глазами.

— Что?

— Ничего, Алюсь, забей, — Гриша улыбнулся мне и убрал прилипшие к горячей коже лица волосы, после чего ладошками вытер слезы и кивнул мне.

— Ну, чего как маленькая?

Гриша провёл ладонью по своей щеке, будто пытаясь унять дрожь. Несколько секунд он просто молча смотрел на меня, а потом тихо выдохнул и, не отводя взгляда, сказал:

— Ты не представляешь, как я горжусь тобой сейчас.

Я чуть приподняла брови — совсем не тот ответ, которого ожидала. Он улыбнулся мягко, с какой-то почти мальчишеской нежностью, и добавил:

— Ты могла бы промолчать. Поддаться. А ты сказала. Ты выбрала себя. Это, блин... сильно.

Он откинулся назад, прислонившись к стене, как будто ему нужно было переварить собственные слова. А потом, уже почти шепотом:

— Я сделаю все правильно, обещаю. Слово Буды.

Я молчала, чувствуя, как наполняются глазами слезы вновь.

— Но, но! — он тут же дернулся, чтобы большими пальцами собрать мои слезы.

— Я не могу видеть, как ты плачешь, только не ты, шоколадка.

Я все же схлипнула и зажмурилась.

— Я не хотела тебя обидеть или сказать, что ты неправильный. Я-я просто...

— ...просто боюсь, — прошептала я, почти теряя голос. — Боюсь, что если сделаю это сейчас, то потом не смогу смотреть тебе в глаза, сделаю что-то не так... если вдруг ты передумаешь насчет...

Гриша замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие мои щёки, застыли в воздухе, будто от моих слов ему стало трудно дышать.

— Передумаю? — повторил он глухо. — Ты правда думаешь, что я такой?

Я не ответила — только посмотрела на него сквозь пелену влаги. Он чуть наклонился ближе, его дыхание обдало кожу теплом.

— Нет, я так не думаю, — ответила я наконец-то, вытирая ладонью щеку, — просто ты пьян и...

— Теть, я не играю с тобой. Ни одним словом, ни одним прикосновением. Я просто... слишком сильно хочу быть рядом. Но если ты не готова — я просто буду. Рядом. Без давления.

Он вздохнул и поцеловал меня в висок — мягко, почти невесомо. Потом отстранился и добавил:

— Обними меня просто. Можно?

Я лишь кивнула и прильнула к нему, как к единственному спасению в этом мире. Его парфюм вновь напомнил мне о том, сколько приятных и волнующих чувств вызывало у меня само его присутствие рядом.

— Рудова, а что вы тут шепчетесь? — вдруг донёсся из коридора сонный голос Алины. Она, по всей видимости, вышла на шум, почесывая затылок и щурясь от тусклого света.

Я вздрогнула, моментально отпрянув от Гриши, но он только фыркнул и лениво помахал рукой.

— Спокойно, Анют. Мы просто разговариваем.

— Ага, знаю я ваши «разговоры», — пробурчала она, зевая. — Там в свободной комнате матрас остался, если что. Можете застелить, пока я добрая.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь отголосок усталой ехидцы.

Гриша проводил её взглядом, потом посмотрел на меня, и уголки его губ медленно расползлись в полуулыбке.

— Поколение зум — страшная сила, — пробормотал он, — всё видят, всё знают, и ни черта не говорят прямо. Только вот такими фразами под дых.

Он потянулся, с шумом встал и помог встать мне, странно серьезно наблюдая за тем, как я поправляю сорочку. Неуверенно потрогал свое плечо:

— Ну что, пойдём в скромные покои? Тебе же нормально, что я останусь? Я могу уехать, если ты...

— Нет, — дернулась я вперед и схватила его за руки, как будто боясь, что он сейчас исчезнет, — не уходи, не надо.

Он задумчиво посмотрел на меня и на мои руки, после чего медленно кивнул.

— Хорошая, малая, как скажешь.

Он шёл впереди, задумчиво разглядывая двери, остановился, обернулся ко мне:

— Странно, да?

Я вопросительно приподняла бровь, но он не продолжил, а лишь взъерошил волосы и криво усмехнулся:

— Неужели я взрослею? Или ты на меня так действуешь?

Я устало улыбнулась.

— Взрослеть уже некуда, ты и так старпер, — хихикнула я, проходя мимо Гриши в коридор. В следующий момент почувствовала легкий, почти шуточный подзатыльник. Не больно, но с характером.

— Эй! — возмутилась я, цокнув языком. Гриша тут же театрально отступил на шаг, подняв руки, как будто сдаётся.

— Надо ж как-то отвечать на оскорбления, теть, — добавил он с лукавой полуулыбкой. Я закатила глаза, но, черт подери, не смогла не улыбнуться в ответ.

В комнате действительно оказался матрас, а поверх него аккуратно сложенное постельное бельё: свежее, с лёгким запахом стирального порошка. Я замерла у входа.

— Анютка моя... — тихо пробормотала я с теплом. — Ну, золото же, а не человек.

Гриша уже оглядывал абсолютно пустую комнату, почесав щёку.

— Где тут умыться можно, шоколадка? А то я, конечно, красивый, но липкий как сникерс в августе.

Я кивнула в сторону ванной и коротко описала путь, выдав ему полотенце, если вдруг он захочет ополоснуться. Он ушел, а я осталась — в этот раз наедине со странным, щемящим чувством. Оуджи Буда. В квартире Аньки. Сейчас. Идет помыться, чтобы потом лечь рядом, рядом со мной.

Пока он возился в ванной, я аккуратно застелила матрас. Прогладила рукой простыню, словно проверяя, достаточно ли для него она хороша. Мягкий ли матрас, удобные ли подушки. Хотелось все для него, для Гришули, сделать идельно и комфортно.

Когда он вернулся, волосы ещё были влажными, а футболка чуть прилипала к плечам. Он постоял у двери, глядя на уже заправленную постель и на меня, неловко переступающую с ноги на ногу, возле нее.

— А ты хозяюшка, теть, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало нечто... домашнее. — Я бы так и завалился на голый поролон.

Он подошёл ближе, сел рядом на матрас, глядя на меня снизу вверх, чуть прищурившись:

— Футболку можно сниму? Или засмущаю?

— А-а-а, — я растреянно почесала затылок, глядя на то, как, наверное, неприятно липнет ткань к влажной коже, — х-хорошо.

Он благодарно кивнул и так невъебически сексуально снял ее, что у меня перехватило дыхание. Я с открытым ртом смотрела на его мыщцы, татуировки, груди, линию волос, уходящую под резинку трусов... Какой же... Боже...

Но Гриша не дал мне насладиться сполна: он быстро залез под одеяла и довольно улыбнулся, как кот.

— Ну что, спим? — протянул он, лениво потягиваясь. — Или ты опять психанёшь, и мы будем читать стихи Ахматовой до трёх ночи, лишь бы, не дай Бог, случайно не прикоснуться друг к другу?

Я замерла, нахмурившись. Слова кольнули неприятно, слишком уж точно задели мою внутреннюю тревогу. Я опустила взгляд, почувствовав, как укол непонимания пробежал по коже.

— Несмешно, — прошептала я, слегка обидевшись.

Гриша тут же посерьёзнел. В его взгляде не осталось ни намёка на иронию — только мягкая, искренняя забота. Он протянул ко мне руки:

— Прости, — тихо сказал он. — Ну, иди ко мне. Обещаю, ничего лишнего. Только обнимашки... и, быть может, мой храп тебе под ухо. Ну, максимум — ты у меня под боком согреешься. Можно? — с той самой своей почти щенячьей искренностью.

Я всё ещё стояла, не двигаясь, внутренне... сомневаясь. Но его взгляд был таким открытым, таким понятным... Я сделала шаг, потом второй, и, не сказав ни слова, упала на колени на матрас, после чего легла рядом, спиной к нему. Его сильные руки тут же потянулись к моей талии. Я замерла.

— Эй... — чуть охрипшим голосом выдохнула я. — Не надо так сразу, — добавила и, смутившись, попыталась отодвинуться, уткнувшись в подушку.

Гриша тут же отпрянул, как будто его кольнуло.

— Окей, всё нормально. Без проблем. Прости, — пробормотал он, лёжа теперь чуть поодаль, с руками, сложенными под головой, глядя в потолок. В его голосе промелькнула досада, но он не обиделся — просто принял.

Минуты две мы молчали. Комната дышала тишиной, приглушёнными звуками города за окном и теплом его присутствия.

Я чувствовала, как жарко стучит моё сердце. Слова, ощущения, всё было слишком настоящим. Но в этом настоящем мне вдруг захотелось... тепла. Не плотского, не влечения — а именно тепла, защиты, спокойствия.

Я тихонько повернулась, медленно, почти неслышно придвинулась ближе и положила ладонь на его грудь. Он не двинулся. Только задержал дыхание.

Я прислонилась к нему, уткнулась носом в его бок и, почти шепотом:

— Ладно... Обнимай, старпер.

Он усмехнулся, и его рука мягко, неуверенно, но с внутренней благодарностью обняла меня вновь. На этот раз — по моему зову.

— Вот теперь всё правильно, — прошептал он, — теперь ты моя шоколадка по ГОСТу. У меня под подмышкой. Сама потянулась, кстати, малая.

Я хихикнула и слегка пнула его коленом по ноге.

— Не под подмышкой я. И ты меня вынудил.

Мы лежали молча. Его ладонь осторожно скользнула вверх по моей спине, остановившись в районе лопаток, будто боялся спугнуть даже дыханием. Сердце больше не колотилось, не металось — оно просто било в такт его грудной клетке, к которой я теперь прижималась всем телом.

— Гриш, — тихо выдохнула я.

— М-м-м? — его глубокий тембр щекотал слух.

— Спасибо, что не ушёл.

Он чуть шевельнулся, поправляя одеяло на моей спине, и оставил мои слова без ответа. Он и не нужен был. Я улыбнулась в темноте, едва заметно, но он, кажется, почувствовал. Его дыхание стало ровным, и вскоре он уснул, прижав меня к себе, как будто я была чем-то единственно настоящим в этом мире.

А я ещё долго смотрела в полумрак комнаты, слушая его сон, чувствуя его тепло и размышляя: почему это ощущается так правильно, так хорошо, так естественно, если рядом есть Гриша, Гриша Ляхов, есть он просто... остаётся.Ну страшно хотелось выложить хоть что-то: маленькое, сладенькое, хорошее. Пусть и правда такое крошечное. Надеюсь, вам понравится! Ждите завала. С любовью, Алина