Глава 22: Тихая ночь

Ночь подсела к базе без шума — так, как подсаживаются старые знакомые, с кем ты уже всё пережил. В коридорах стихли шаги, затихли голоса. Кто-то унес посуду, кто-то просто молча вышел на воздух — покурить, выдохнуть, не думать до завтра.

Зима стоял у окна, закуривая третью подряд. Огонёк дрожал в пальцах, отражался в стекле вместе с его усталым лицом — челюсть сжата, брови сведены. В голове шумело, как в подземке .

Она подошла к нему тихо,босиком. Волосы спутаны, взгляд — спокойный, почти тёплый. Без бравады, без маски, просто она — живая, настоящая, после всех бурь.

Осторожно обняла его сзади  руки скользнули под локти, потом легли на грудь и плечо. Щекой прислонилась к его спине, он не шелохнулся, только вздрогнул еле заметно. Напряжение в теле — как перед выстрелом. Она почувствовала.

— Вахит, — прошептала. — Хватит, ты весь как пружина. Она ж лопнет.

Он не ответил, только выдохнул, медленно, с дымом. Она подняла руку, провела по его голове — нежно, как кошка, как будто зашептала пальцами: «всё, хватит, тише, живой». Он не ожидал. Никогда бы не подумал, что она — вот так умеет. Без защиты, просто мягко, будто гладит не его, а саму боль.

— Всего в голове не удержать, — шепчет. — Ты не обязан быть везде, не сейчас. Выдыхай.

Он медленно повернул голову, не оборачиваясь полностью — только краем глаза посмотрел на неё, губы дрогнули.

— А ты чего такая... довольная?

Она чуть усмехнулась, ткнулась лбом ему в лопатку.

— А я что — не могу быть? Впервые за долгое время просто... дышу, рядом с тобой. Целая и ты целый.

Он повернулся медленно, будто опасаясь, что это всё исчезнет, как мираж. Смотрел на неё не как обычно — не как на свою девчонку, а как на ту, с кем молчат, с кем не страшно быть без бронежилета на душе.

— Ты... целая, — повторил он. — А я вот как рубаха, которую каждый день штопают, а всё равно дыры лезут.

Она подняла глаза и в них был блеск — не жалости, нет. Тихое упрямство, мягкая сила.

— И что? Я тоже не из железа. Но если держаться рядом — может, дыр меньше будет?

Он улыбнулся — первый раз за день, тепло. Усталость отступила на полшага.

— Пошли, — сказал он. — У меня в шкафу спрятано пару бутылок нормального пива. Турбо ещё не нашёл — значит, судьба.

— Только если ты не будешь грузить под звёздами про смысл жизни, — хмыкнула она, идя за ним.

— А если буду? — бросил через плечо.

— Тогда я брошу тебя с крыши. Мягко, конечно. С любовью.

Зима захватил куртку по пути, они поднялись по лестнице, босиком, в тишине, где каждый шаг звучал, как дыхание. Ночь сверху казалась плотной — как тёплое покрывало. Звёзды висели низко, почти касаясь крыши. Город дышал внизу, глухо, спокойно. Здесь, наверху, он будто отступал.

Зима открыл бутылку, протянул ей, накинул сверху  куртку, она села на бортик, болтая ногами в пустоту. Взгляд — в небо. Он — рядом. Не касаясь, но будто держит за руку.

— Тут тише, — сказала она. — Даже мысли шепчут.

— Потому что тут не надо держать фасон, — сказал он. — Тут никто не видит.

— А ты бы что выбрал? Быть сильным на виду... или слабым, но по-настоящему?

Он не ответил сразу. Сделал глоток, потом посмотрел на неё, как будто впервые — без всего.

— С тобой — можно быть собой, даже если это значит развалиться. Потому что, ты соберёшь. 

Она чуть наклонилась, коснулась его плеча.

— Я с тобой, даже если у тебя война внутри,даже если ты молчишь часами. Ты не один,Зим.

Они сидели, просто сидели, глотая холодное пиво, тишину, свет звёзд. Впервые за долгое время — не играя роли, не выживая, а просто живя.

Зима чуть склонил голову, как будто прислушался — не к звукам, к ней. И вдруг сказал, неожиданно для самого себя:

— Когда был пацаном... залез как-то на крышу с батей. Он тогда ещё не пил. Дал мне конфету мятную и сказал: «Запоминай. Ночь — как женщина. Не любит, когда её боятся. А если спокойно рядом — раскроется».

Он усмехнулся, глядя в небо.

— Тогда не понял ни хрена. А сейчас, вот... сижу тут с тобой. И она правда... не страшная. Тихая, тёплая, вот как ты сейчас.

Малая молчала, потом чуть подалась к нему, дотронулась губами до его плеча. Легко. Почти невесомо.

— А ты знал, — прошептала она, — что ты умеешь быть настоящим, когда не держишься изо всех сил? Когда просто... сидишь вот так и дышишь?

— Нет, — ответил он. — Но теперь, наверное, знаю.

Он повернулся, посмотрел ей в глаза, близко, совсем. И в этот момент не было ни базы, ни улиц, ни тяжести. Только её лицо — чуть подсвеченное от фонаря где-то внизу, и этот свет в глазах. Ни страха, ни боли. Только правда.

Она взяла его ладонь и приложила к себе — к сердцу.

— Вот, тут тихо. Потому что ты рядом. Потому что я больше не бегу.

Он не стал говорить ничего, только наклонился, прижался лбом к её виску. И просто сидел так. Долго.

Потом они молча разлеглись на крыше. Он — сзади, она — перед ним, между его руками, положив голову на его плечо. Пиво закончилось, а звёзды только разгорались сильнее. Город дышал под ними, как спящий зверь.

— А если завтра опять всё пойдёт по пизде? — негромко спросила она.

— Значит, снова выстоим. Вместе. Я с тобой до конца.

— До конца?

— До самого, — сказал он. — А может, и дальше.

Она улыбнулась.

— Тогда я не боюсь.

Малая вдруг подтянула ноги, сбросила куртку, положила голову ему на колени. Он чуть откинулся, облокотился на руки, глядя вниз — на её лицо. Волосы рассыпались по его бедру, глаза ловили свет далёких звёзд.

— Смотри, — сказала она негромко. — Вон та, самая яркая, видишь? — она вытянула руку, указывая в тёмное небо. — Я в детстве думала, что это глаз какой-то большой доброй твари, что сверху за нами смотрит... молчит, но если чё — вмешается. Чисто по совести. Не за деньги.

— Ага, — хмыкнул Зима. — Я в детстве думал, что если много на неё смотреть, то с ума можно сойти.

— Ну так ты уже на грани, значит, — усмехнулась она, щекоча его живот через футболку. — Держись, психоз рядом.

Он тихо рассмеялся, гладя её по голове.

— Скажи, — шепнула она, — если бы всё было по-другому... не улица, не разборы... кем бы ты был?

Он задумался.

— Не знаю, может, водил бы автобус. Или книжки продавал. Только чтоб тихо было и чтобы ты приходила ко мне в ларёк и говорила: «Дайте мне одну книгу про вечность и две — про нас».

Она захохотала.

— Бредовый ты.

— Ну, а ты кем была бы?

— Хмм... Сварщиком. — Она хмыкнула. — Чтобы всё, что разлетается — обратно варить. Людей, улицы, души. Типа мастер по целому.

Он смотрел на неё, и глаза у него стали мягкими. Очень. До самого нутра.

— Ты и есть мастер. Только не по железу. 

Она повернула голову, посмотрела на него снизу вверх. В этом взгляде не было ничего, только свет, тихий, но мощный, как эти звёзды над головой.

— А ты знаешь, что я никогда не влюблялась? Ну вот прям по-настоящему, до дрожи, до бессилия.

— А сейчас?

— Сейчас, — она провела пальцем по его колену, — сейчас страшно. Потому что ты мне — больше, чем можно. А я не умею, по правилам.

Он не ответил. Только склонился и поцеловал её в лоб — крепко, вдумчиво. Как печать. Как обещание.

— И не надо по правилам, — прошептал. — Главное — чтобы по правде.

И в ту ночь им обоим показалось, что звёзды светят только для них. Потому что, им наконец разрешили быть просто... живыми.

Утро пришло не с криком — с тишиной. Такой, когда город ещё спит, но где-то в его бетонных венах уже течёт жизнь. Лёгкий туман висел над двором, влажный, прозрачный, будто ночь оставила шёпот на прощание.

На крыше было прохладно, но не зябко. Малая спала, свернувшись калачиком, укрывшись его курткой, одна рука — под щекой, другая всё ещё касалась его бедра, будто даже во сне не хотела отпускать. Зима не спал. Сидел, глядя вдаль, на пробуждающийся район, в глазах — всё ещё не день, но уже не ночь.

Он повернулся к ней, наклонился ближе. У неё на щеке осталась складка от ткани, волосы сбились в спутанный узел, дыхание — ровное, чуть слышное. Он долго смотрел на неё — не как на часть улицы, не как на бойца. А как на ту, кто сумела разжать его кулаки. Малая. Настоящая.

Он коснулся её щеки. Осторожно. Тёпло.

— Подъём, кот, мы все ещё в живых. Это уже праздник.

Она сморщилась, зарылась носом в его колено.

— Пять минут, Зим. Тут мягко и ты пахнешь хорошо, мне норм.

Он усмехнулся, сдул с её лба прядь.

— Пахну дымом, пивом и улицей. Странные у тебя вкусы.

— Вот за это и держусь, — пробормотала она, с закрытыми глазами. — Все нормальные мечтают о розах. А мне бы одну крышу, один район и одного... тебя.

Он чуть улыбнулся. Редко. По-настоящему.

— Ну тогда вставай, звезда. Я слышу, как внизу кто-то уже за чайник хватается. Ещё чуть-чуть — и кто-то начнёт жарить свои легендарные угольные гренки. Спасай завтрак.

Она потянулась, села, волосы — во все стороны, но глаза светятся.

— Я сделаю гренки. И кофе. И что-то типа каши, чтоб все думали, что мы заботимся об их здоровье. Хотя бы визуально.

Он встал, протянул ей руку. Она схватила, поднялась. На секунду замерла, глядя ему в глаза.

— Знаешь, я вчера... я на крыше впервые не думала, как выжить. Я думала — как жить. Это ж, наверное, и есть чудо?

Он кивнул.

— Да. И ты — в нём половина.

Они спускались медленно, обгоняя собственные тени. Улыбка на губах, лёгкость в теле — будто не крыша это была, а выдох жизни после долгого задержанного вдоха. Лестница скрипела под ногами, пахло сыростью и чьими-то вчерашними носками — база жила своей честной, уличной, негламурной утренней правдой.

На базе их уже ждали.

— Ну че, влюблённые голуби, вы там метеорит заказывали или просто воздухом питались? — с ухмылкой пробасил Марат, стоя в одних трениках, с зубной щёткой в руке и полотенцем на плече.

— Тебе завидно, да? — бросил Зима, лениво, но с теплом.

— Завидно не то слово, — Марат закатил глаза. — Она тебе ещё и кофе, наверное, варит. А мне Турбо вчера борщ разогрел, прикинь? С косточкой. И ложку забыл положить, сказал: "Ты ж вроде с характером, справишься".

Малая фыркнула с легкой улыбкой, проходя мимо:

— Я тебе кофе тоже могу сделать, Марат, с солью. И пару зубов отбелить, если будешь много базарить.

— Ой, ну всё, всё, — он прижал руку к груди. — Любовь пошла в атаку. Я отступаю.

Они прошли мимо него, и в коридоре вдруг стало как-то тепло. Не от света — лампа там мигала уже третий день. А от того, что было между этими стенами: жизнь, братство, выжитая правда.

На кухне уже варилась каша — что-то между гречкой и неизвестной субстанцией. Турбо сидел на подоконнике с куском хлеба и смотрел, как на плите булькает чайник.

— Малая, я надеюсь, ты возьмёшь этот процесс под контроль. А то я если ещё раз съем "гречу по-пацански", у меня желудок начнёт звать мента.

— С дороги, — сказала она. — Ща сделаем красиво. Где кофе?

— Там, рядом с котлетами. Ну, теми... которые я придумал. Их ещё никто не видел, но все в них верят.

Малая засмеялась, включила плиту, налила воды в турку. Зима сел за стол, спиной к окну, глядя, как солнце медленно пробирается в щели между домами. В углу кто-то вялый крутил плеер — на фоне тихо шёл какой-то рэп, старый, ещё с кассет.

Пахло хлебом, приправами и дымом от вчерашних сигарет. Но было уютно. Как будто они снова — не бойцы, не загнанные звери, а просто молодые. Просто живые. Просто дома.