Глава 8: Жива

Он вернулся, когда ночь уже распласталась по району, как мокрое покрывало — тяжёлое, душное, без воздуха. Возвращался не быстро — будто каждый шаг пробивал по асфальту невидимым молотом. Плечи подняты, кулаки в карманах — не от холода, от бешенства. Лицо сжато, как крышка гроба, ни одной эмоции снаружи, но внутри буря, такая, что если бы заглянуть то сожгло бы глаза.

Он ворвался в этот старый обшарпанный дом, не гремя дверьми, но его приход был слышен. Плотный воздух с улицы ворвался с ним, как тень за спиной. Прошёл мимо кухни, где Адидас, хмуро глядя в потолок, курил сигарету, не говоря ни слова. Турбо сидел с опущенной головой. Всё молчали. Даже старый пол под ногами Зимы скрипел тише, чем обычно.

Он открыл дверь в комнату, где спала Малая. Она свернулась на диване, как зверёныш, плечи вверх, ноги под себя.  Дышала тихо, но в каждой её черте была боль, которую не заглушишь даже сном. Лицо было частично в тени, но свет из коридора резал его на части, как лезвием. Под глазом синяк, жёлто-синий, расползшийся, как гнилая краска на холсте. Ссадины на скуле, порез на губе, заживший, но оставивший тонкую, мстительную линию. Под пледом обмотанные бинтами руки, тонкие, хрупкие, как будто из стекла. Из-под бинта на правом запястье торчала капля засохшей крови. На локтях — следы от падений, синяки, ссадины, багровые пятна. И всё это было в ней не уродством. Это было свидетельством. Она не сдалась, пережила.

Зима присел рядом, осторожно, как будто боялся потревожить.

Он смотрел на неё, долго. И дыхание у него становилось всё тише, будто он не дышал вовсе. Потом уставился в пол. И впервые за этот день отпустил себя — лицо осело, взгляд стал тусклым, губы дрогнули. Он вздохнул и выдохнул так, как будто выпустил из себя не воздух, а груз целой улицы.

Он молчал, и на миг показалось, что уснул сидя. Но потом, глухо, почти шёпотом, заговорил — так, словно говорил не ей, а сам себе:— Ты сильная... чертовски сильная. Я вижу это. Только, бля... опять не уберёг. Опять пустил к тебе то, что не должен был пустить. — Он провёл ладонью по лицу, сжав зубы. — Но больше не дам, слышишь? Ни шагу к тебе больше никто не сделает, пока я рядом.

Он думал, что она спит, что его слова утонут в её снах. Но в тот же миг её пальцы, забинтованные, слабые, дрогнули и скользнули по простыне, нащупывая его. Тонкая ладонь едва коснулась его руки. Он вздрогнул, посмотрел на неё — глаза были всё ещё закрыты, но она услышала.

— Ты говоришь, что я сильная... А я смотрю на себя и понимаю, что я просто дерьмо, Зим. Я позволила стереть себя до нуля, будто меня и не было никогда. Всегда могла постоять за себя, всегда... но я не сделала этого. Я просто стояла, молчала, терпела, как будто мне так и надо.

Она повернулась к нему, и глаза задрожали, в них не было ничего, только усталое бессилие.— Он будто вычеркнул меня, понимаешь? Стер. А я позволила. Я даже не сопротивлялась. И теперь я чувствую себя не человеком, а грязной, потасканной тряпкой. Так и есть. Я тряпка. Меня можно мять, бросать куда угодно, и я всё стерплю.

Она стиснула зубы, но голос всё равно ломался.— А ты сидишь рядом и говоришь, что я сильная... Как будто не видишь, что от меня остались одни ошмётки.

Он резко поднял голову, уставился на неё, и в глазах мелькнула жёсткая сталь.— Замолчи. — Голос прозвучал тихо, но в нем было столько силы, что слова ударили сильнее крика. — Не смей про себя так говорить.

Он наклонился ближе, будто хотел, чтобы она услышала каждую букву, чтобы вбить это ей в голову.— Тряпка — это тот, кто сдался. Кто лежит и ждёт, пока его добьют. А ты? Ты не сдалась,ты живая. Ты идёшь дальше, даже после всего, что тебе сделали. Ты сама не понимаешь, насколько у тебя крепкий хребет.

Он сжал кулак, постучал им по своей груди.— Ты думаешь, что тебя стерли? Да нихуя. Да, тебя ломали, пытались раздавить — но ты тут, рядом со мной. Живая. Смотри на меня, Влада. Живая.

И уже тише, но будто с ножом под ребро:— И если ты сейчас не видишь в себе силы — я вижу её за двоих.

Он скользнул пальцами по её щеке, чуть грубовато, будто стирал с кожи грязные слова, что она сама на себя нацепила.— И не позволю тебе называть себя грязью. Никогда.

И тогда уже прозвучал её голос — хриплый, тихий, но отчётливый:

— Вахит... а ты...то сам в порядке? После того...

Он встретился с её взглядом, вяло приоткрытые веки, мутный, но цепкий. Хмыкнул, беззвучно, пытаясь спрятать то, что всплыло в нём:— Да всё нормально. Но время тогда потерял.

Она посмотрела вниз, на свои ладони, на запястья — с ранами, с памятью, которая не зашивается. Губы задрожали, но она сдержалась.

— Я не стою этого. Ни крови, ни боли. 

— Не неси херни, — Зима рявкнул, но не зло, а будто по-домашнему, чтобы стряхнуть с неё липкий стыд. Он притянул её ближе, аккуратно, почти бережно, как будто держал в руках что-то хрупкое, то, что могло рассыпаться от малейшего усилия. Её тело дрогнуло, но не отстранилось. Она будто сама искала это, хоть и не признавалась в том.

Комната сразу изменилась, не стены, не воздух, а именно внутри. Словно кто-то открыл заслонку и впустил тепло. Оно не было громким, ярким, а тихим, мягким, едва уловимым, но настоящим. В её дыхании это почувствовалось — оно стало чуть увереннее, спокойнее. Зима перестал бессознательно сжимать пальцы в кулаки, перестал держать мышцы в постоянной готовности, как будто всё время ждал удара. Воздух между ними впервые за долгое время перестал быть вязким, как наэлектризованная туча перед грозой.

Малая молчала. Ее щека легла на его грудь, тёплая, горячая, как будто сама жизнь там сконцентрировалась. Глаза прикрыты, но сна в них не было. Просто дышала. Просто рядом, по-настоящему рядом.

Зима осторожно убрал прядь волос с её лба и в этом жесте не было ни поспешности, ни желания что-то ускорить, только терпение и внимание. Его пальцы задержались на её коже, потом скользнули к губам. Касание вышло таким лёгким, что могло показаться случайным. Но губы дрогнули, будто ответили, будто сами признали — они чувствуют его.

Он снова провёл рукой по её плечу, по линии шрамов, не акцентируя их, не как на метки, а как на обычную часть её тела. Просто гладил, чтобы напомнить: она не одна. Он здесь. И пока он дышит — никто не тронет её даже взглядом.

Она заговорила тише, чем шёпот, будто боялась, что слова разрушат эту хрупкую тишину:

— Странно... Всё тело в боли, а вот сейчас — будто легче.

— Потому что рядом не тварь, а человек, — сказал он просто, даже не задумываясь. — Ты, видимо, отвыкла от этого.

Она чуть усмехнулась, звук вышел сухим, почти незаметным, но живым:— Угу... А ещё я, походу, отвыкла, что можно не притворяться. Не казаться сильной. Не грызть воздух.

Он ответил не словами, а просто крепче прижал её, будто поставил точку. Она положила голову на его плечо, тихо, как будто боялась сломать этот момент. Её дыхание касалось его шеи, тёплое, сбивчивое, но уже спокойнее, чем раньше.

— Тебе не противно? — вдруг спросила она, голосом который излучал хрупкий страх.

— Что? — нахмурился он.

— Ну... всё это. Шрамы. Эти следы,этот сраный ужас. Я же как досье в картинках — каждая метка о чьей-то подлости.

Он посмотрел на неё, задержал взгляд. Внутри что-то сжалось, но он не дал этому вырваться наружу. Поднял руку и провёл по самому длинному шраму на её плече, медленно, осторожно, так, будто пальцы читали её историю. Не приговаривали, не судили, а именно принимали.

— Нет, — выдохнул он глухо. 

Он чуть задержал пальцы на её коже и добавил:— Я таких людей не встречал. Все, кого я знал, либо сгнили, либо продались, либо молчали. А ты — орёшь. Даже когда шепчешь.

Она зажмурилась и прижалась к нему сильнее, будто в этот момент искала не защиты даже, а подтверждения, что она живая, что её ещё можно держать. Её глаза были мокрые, слёзы блестели на ресницах, но он не выдал ни одного движения, чтобы подчеркнуть это. Просто гладил её спину — размеренно, терпеливо, так, как гладят тех, кто должен наконец-то отпустить напряжение.

Ее пальцы дрожали, потом постепенно разжались, будто сдались. Дыхание стало глубже, ровнее. Впервые за долгое время на её лице появилось не выражение борьбы или усталости, а что-то похожее на покой. Пусть маленький, пусть мимолётный, но настоящий.

И в этой тишине они были не Зима и Малая, не те, кто привыкли жить на краю и грызть жизнь зубами. В этот момент они были просто людьми. Двумя людьми, которые держали друг друга, чтобы не рассыпаться.

И в этот самый момент, когда казалось — тишина в комнате стала почти священной...

Распахивается дверь и в нее влетает громкий крик:

— ЗИМА! ЁБАНЫЙ РОТ, МЫ ВСЕ УМРЁМ!

Маратик влетел, как торнадо после дозы энергетиков. В руках у него был огромный  пакет, из которого торчала... какая-то хрень,перемячи или пирожки. Или что-то, напоминающее и то, и другое. Всё это он пытался удержать одной рукой, одновременно запихивая в рот и пытаясь скинуть ботинки.

— Чё ты орёшь, дурак?! — рявкнул Зима, вскакивая на ноги так резко, что плед с Малой чуть не слетел. — Ты меня сейчас в гроб сведёшь! — Малая взвизгнула, но сдержала смех, прикрывшись пледом.

— Да ты подожди! — Маратик, пыхтя, пытался одной рукой удержать пакет, другой стягивал с себя ботинки, которые застряли, как будто намертво приросли. —Я думал вы тут... ну, типа...— он сделал характерный жест рукой, изображая что-то между взлётом ракеты и порнухой. — А вы, оказывается, просто в обнимку. Фу ты, блять, я ж уже начал фантазировать!

— Иди нахуй, Маратик! — в один голос сказали оба.

Он остановился, посмотрел на них, прищурился, укусил пирожок и с полным ртом выдал:

— А-а-а... ну ладно, всё, нормуль... — промычал он, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Короче, Зим, слушай новость!

Зима закатил глаза:— Ты когда орёшь, новости сами вянут, понял?

Маратик гордо поднял указательный палец, будто профессор философии:— Я нашёл турник!

— ...чего?

— Турник, блять! Целый, не ржавый! — Маратик даже подпрыгнул на месте от восторга. — Это знак, понял? Вселенная говорит нам: пора возвращаться в спорт!

Зима потер лицо ладонью, как будто отгоняя похмелье.— Это вселенная тебе сказала или бабка на рынке, у которой ты пирожки взял?

Маратик кивнул, откусывая ещё кусок и жуя так громко, что даже соседи, наверное, слышали:— Бабка — святая женщина, не пизди. Но пирожки мутные, отвечаю, будто с сюрпризом. У меня уже галюны.

Он отставил пакет, сел прямо на пол, вытянул ноги и подозрительно посмотрел на пирожок в руке:— Я, походу, реально ебанулся. Мне мусоровоз, короче, подмигнул фарой. Я тебе зуб даю, Зим!

Малая уже закрыла рот рукой и тряслась от смеха, не издавая звука. Плед натянула на нос, глаза блестят, щеки красные.

— Маратик, блять... — Зима хмыкнул и присел обратно рядом с ней. — Ты наш персональный способ не ебнуться.

— Да я вообще подарок судьбы, просто в упаковке из мата и пирожков! — Маратик гордо вскинул руки, держа пирожок как трофей.

Он откусил ещё, сморщился, понюхал начинку и с надеждой протянул пакет:— Будете? Или вы, может, своим займётесь, а я пойду, чтоб не мешать? Чувствую себя третьим колесом... у паровоза.

— Ты главное, не чавкай, — проворчал Зима, но уже с полуулыбкой.

— Да не могу! Он хрустит! — оправдывался Маратик, яростно жуя, будто его собирались расстрелять и это последний ужин. — Я вообще-то создаю атмосферу, понял? Это как кино, только с запахами и вкусами.

— С твоим лицом это скорее театр абсурда, — усмехнулся Зима, укладываясь поудобнее и опираясь спиной о холодную стену. Он скосил взгляд на Малую. Та лежала, полускрывшись под пледом, щеки всё ещё чуть розовые от смеха, но глаза уже не смеялись. Глаза были другие, глубокие. Настоящие.

Зима выдохнул, медленно, как после драки, и дотянулся до её руки. Просто коснулся кончиками пальцев, осторожно, будто боялся спугнуть этот редкий момент.

Она не отдёрнула. Только посмотрела на него краем глаза, молча. И между ними стало так тихо, что даже хруст пирожка Маратика, который уже напевал какую-то старую песню из детства казался далёким.

— У тебя пальцы... — сказала она вдруг негромко, будто для себя.

— Какие? — спросил он, удивлённо вскинув бровь.

— Словно камень, но тёплый. Как печка в детстве. — Голос её дрогнул, но не от страха, а будто от того, что внутри что-то открылось, старое, забытое.

Зима усмехнулся уголком губ, чуть качнул головой:— Это я, значит, для уюта?

Она медленно повернула голову и встретила его взгляд. В её лице не было ни шутки, ни игры. Чистая серьёзность, какая бывает только после того, как уже потерял слишком много.

— Нет, — сказала она тихо. — Это ты... как обет. Пока держу — знаю, что живу.

И вот тут стало ясно: за всем этим мраком, между драками, долгами и криками, всё ещё есть что-то живое. Что-то, что нельзя отнять.