Глава 9: Просто день в «Универсаме». Один из.

Прошло пару дней. Очередное утро тянулось, как старая кассета — со скрипом, с провалами, с кашлем плёнки. Где-то во дворе играли в карты на ящике от телевизора, у стенки сидел Турбо с сигаретой, плевал семечки. Маратик дремал с газетой на лице.

Малая стояла в ванной перед зеркалом. На ней футболка Зимы и шорты, чуть великоваты. Волосы убраны в хвост, лицо умыто, но всё ещё уставшее.

Вода в раковине — розовая. Не красная, не алая — именно розовая, как клубничный кефир. Она терла пальцы, как будто выскребала из них не кровь, а грязь чужих рук. Не смываемую. Стыдливую. Как будто сама себе была грязной. Пальцы дрожали, кожа опухшая на костяшках, ногти обломаны. Она открыла аптечку — там вата, бинты, пузырёк с йодом, полупустая перекись и ножницы с пятнами ржавчины.

На пороге — он. Зима. Тихий, как дыхание сквозняка. Просто вошёл, будто чувствовал, что именно сейчас ей плохо, и не спрашивал разрешения. Он не стучал. Он не ждал. Просто был.

— Покажи, — сказал он. Мягко, но без права на отказ.

Она хотела было отмахнуться, сказать привычное "сама справлюсь", но язык не повернулся. Села на край ванны, закусив губу. Челюсть дрожала.

Зима присел перед ней на корточки. Взял её ладонь. Вся в кровавых ссадинах, пальцы распухли, кожа на костяшках  в мясо. Глубокие рассечённые линии. Он аккуратно обработал раны ваткой с перекисью. Те зашипели, зажглись, как будто внутри что-то ожило. Она тихо втянула воздух, спина напряглась, но не вырвалось ни единого звука.

— Потерпи. — Его голос был глухой, низкий. — Надо.

— Да я и терплю, — прошептала она. И в этом было всё.

Он ничего не ответил. Только продолжал. Аккуратно. Медленно. Как будто чинил что-то важное. Как будто перед ним не девчонка, а осколок — последний, уцелевший после взрыва, который был только для него. Он даже дышал тише.

Локти у неё были разбиты до мяса. Колени опухли, будто она бежала на них сквозь бетон. Под ключицей — синяк, будто кулак побывал там не один раз. Лицо всё в отёках: левая щека синяя, под глазом желтеет гематома. На шее — две тонкие полоски. Следы от пальцев. Она не хотела видеть их, но они были.

Он дотронулся ваткой до губы. Осторожно, как кистью по стеклу. Рука дрогнула — сжалась в кулак. Но он справился с собой. Ничего не сказал. Не сейчас.

Он повязал бинты. Потом — колени. Потом локти. Потом — снова ладони. Как будто вынимал её обратно из хаоса. По частям, медленно. Нежно.

Она смотрела на него, глаза в пол, но взгляд при этом — будто сквозь время. И вдруг, совсем неожиданно, улыбнулась уголком губ:

— Ты как фельдшер с района, — пробормотала.

— У нас свои курсы, — сказал он. — «Выживание и ласка», 2 в 1.

Он остановился, посмотрел на неё. Глаза у неё были пустые и глубокие. Усталые. Но уже не те, что в первые дни. Сейчас — живые. Немного.

— Тебе не надо никому ничего доказывать, — сказал он. — Просто будь. Будь собой, такой какая ты есть. Ты не должна и не обязана быть сильнее, чем ты есть. Ты можешь быть слабой, можешь не париться,и не рваться, за тебя всегда будет кому постоять, — на секунду он задумался. — Даже если меня не будет рядом, запомни это.

Она кивнула. Опять же — чуть, почти незаметно, хотя и насторожилась на мгновение. И снова — та самая улыбка. Тихая, простая. Закончив они вернулись обратно, на кухне уже кипела жизнь— запах чая, чёрствый хлеб на столе, старый радиоприёмник на подоконнике шипел «Наутилусом». Маратик стоял у плиты, жарил яичницу на сливочном маргарине и приговаривал:

— Жизнь, пацаны... — сказал он, не оборачиваясь. — Это не шоколад.Потом бросил масло на сковородку, запах пошёл в окно.— Но завтрак должен быть тёплым.

Турбо зевал, сидя на табурете, в майке и спортивных штанах, протирал глаза:

— Ты как начнёшь с утра про жизнь... Тебе бы передачи вести.

— Ага, по телеку «Маратик и мистика утра», — буркнул Адидас, ковыряя отвёрткой старую кассету, пытаясь перемотать её без магнитофона.

Из коридора донёсся звук — то ли кто-то скинул кроссовок, то ли упал мяч. Пальто вернулся с улицы, в руках — сетка с пирожками и две бутылки кефира.

— Угадай, кто всех спас, — сказал он и, не дожидаясь ответа, поставил еду на стол. — На углу у Маргариты, горячие ещё.

— Брат, ты святой, — сказал Маратик и вытер руки об майку.

— Святой — это тот, кто не будет просить обратно за них деньги, — буркнул Турбо.

— Ладно, потом на «тетрисе» отыграешься, — сказал Пальто и сел к столу. — Где Витя?

— Сказал, пойдёт к Сивому — насчёт железа, — отозвался Адидас. — Обещал магнитолу нормальную подогнать. Если не кинет, конечно.

Малая смотрела, как они шутят, спорят, грызутся. И в этом был порядок. Свой, странный, но порядок. Как будто каждый на своём месте. Она отпила чай, опустила взгляд.

А за окном — улица. Лето, асфальт с трещинами, бабки с авоськами, мяч отлетает от стены. Жизнь. Не сериал, не драма. Просто день в «Универсаме». Один из.

Зима подошёл, не шумя. Присел на корточки рядом.

— Слушай... — начал он, помолчал. — Там на улице вообще хорошо. Лето, жара, воздух как печёный хлеб.

— М-м, — отозвалась она в сторону, не глядя.

— Пошли прогуляемся. Не далеко, круг до угла. Дышать надо. Тут — как в погребе.

— У меня ноги ватные. Я как будто внутри вата. И руки — они не мои.

— Будем идти медленно. Медленнее, чем бабка с авоськой. Только шаг — и стоим, если надо. Я рядом.

— А если кто-то...

— Никого не будет. Я сам всё вижу первым. Ты знаешь. И мы даже не выходим со двора. Просто воздух. Просто небо.

Она посмотрела на него — взгляд у неё был пустой, но не сломанный. И в глубине что-то дрогнуло. Может быть — просто утомление от страха.

— Ну ладно. Только тапки дай. А то я как... как привидение.

 Силы были как у котёнка, который две недели ел только воду. Он всунул её ступни в старые шлёпанцы с чёрной полоской. Она тихо хмыкнула и они пошли. На улице было лето. Самое обыкновенное, дворовое. Не красивое, не киношное — настоящее. Солнце било в асфальт. Пахло горячей пылью, чьей-то гречкой с подгоревшей котлетой, и табачным дымом с балкона.

Мальчишки играли в догонялки, где-то работал "Юпитер" — из него орала "Руки вверх", глухо и гнусаво. У подъезда старая собака чесала бок. Всё было неважным, привычным. Как будто ничего и не случилось.

Солнце било в глаза, но она не жаловалась. Молча шла рядом. Как будто боялась, что если скажет хоть слово — ноги подломятся. Она старалась не шевелиться резко. Каждое движение — как будто по лезвию.

— Помнишь, тут раньше яма была? — сказал Зима, показывая на плиту у мусорки. — Мы в неё прыгали с сарая.

— Вы были ещё те дебилы.

— Ну. Само собой. Маратик так один раз копчик отбил, лежал как селёдка на кухне. Орал, что умирает.

— А ты?

— А я прыгал ещё раз. Мне важно было побеждать. Даже в идиотизме.

Малая шла, держась чуть за его руку. Её губы были сухими, а лицо — в пыли, но она слушала. И даже — искала глазами то, что он показывал.

На секунду остановилась. Зима — рядом. Ловит взгляд.

— Садись, — тихо сказал, указывая на лавку неподалеку. — Не надо через силу.

Они сели на лавку. Лето обнимало липко и вязко, как медленно закипающая вода. Где-то хлопнула дверь. Из соседнего подъезда вышел парень — в шортах, с пивом в руке, с шапкой волос, загорелый до темноты. Лет двадцать, может, чуть больше. Увидел Зиму — замедлился, на ходу глотая из банки.

— О, здорова, Зим. Давно чё-то не видно. — Он оглядел Малую с ног до головы, задержавшись на синяках, и с каким-то липким удовольствием протянул: — О, да это ж та самая... Слэмов трофейчик, ага? Я слы...

Не успел.

Зима поднялся резким движением и сразу оказался рядом. Без предупреждений, без слов — просто ладонью сбоку в челюсть. Не в полную силу, но достаточно, чтобы тот пошатнулся, глотнул воздух вместе с пеной и чуть не выронил банку.

Парень ошалело вылупился, шагнул назад:

— Ты чё?!

Зима навис, голос ровный, как лезвие:

— Рот закрой и прежде чем открывать, сначала подумай.

— Да я... да я ничё... просто разговоры же по району... — он попытался держать наглость, но глаза уже бегали.

Зима шагнул ближе, вплотную. Схватил его за ворот футболки, так, что ткань натянулась и треснул шов.

— Слушай сюда, — слова шли медленно, с паузами, — я твой разговор сейчас в асфальт вдавлю. Чтобы ни ползвука. Чтобы даже мысли такой не было. Понял? Остальным тоже передай, раз ты так умело слухи собираешь.

Парень закивал быстро, банку прижал к животу, будто щитом.

Зима отпустил, толкнув его чуть в сторону. Тот едва не споткнулся, развернулся и, не оборачиваясь, ушёл быстрым шагом за угол.

Зима вернулся, присел рядом с Малой, взял её ладонь.

— Первый и последний, кто рот открыл.

Она долго молчала, глядя куда-то в асфальт под ногами, будто там можно было найти ответ. Губы дрогнули, пальцы чуть сжались в его руке. Голос вышел хриплый, сорванный:

— Я же знала... он тогда говорил... обещал, что по всему району пустит. Что я, мол, шалава. Вот и разносит. И как мне теперь жить? Я иду, и каждый будет смотреть... думать... плевать.

Она резко всхлипнула, мотнула головой, почти шепотом:

— А ты? Ты же рядом со мной. Тебя первым будут пальцем тыкать. Шептаться, ухмыляться.

Зима чуть отвернулся, вдохнул, а потом посмотрел прямо ей в глаза. Спокойно, но так, что мурашки.

— Да пусть тыкают. Пальцев не хватит — переломаю.

Она вскинула взгляд, будто хотела верить, но страх не отпускал.

— А если... если и свои начнут? Свои, понимаешь? Не чужие пацаны, а наши... Что тогда?

Зима сел ровнее, рука крепко легла ей на плечо.

— Тогда ещё быстрее сломаю. Свой — чужой, мне похуй. Я рядом, Влада. Кто рот откроет — закрою так, что забудет, как разговаривать.

У неё дрогнули губы, дыхание сбилось, как будто она держала слишком долго...Она чуть повернулась к нему, будто хотела что-то сказать, но вместо слов — только выдох. Тепло его руки на плече держало крепче любых обещаний. И вот это «я рядом» в его голосе будто разматывало внутри тугую пружину, что давила, царапала, не давала дышать

Зима видел, как она будто готова сорваться, но ещё держит зубами, будто сама себе не даёт упасть. Он чуть наклонился ближе, взгляд упрямый, спокойный, голос низкий:

— Не надо им верить. Ты меня слышишь? Они гавкают, потому что слабые. Слэм, эти шавки, весь этот шепот по району — хрень это. Их слова стоят ровно столько, сколько им разрешат.

Он чуть сильнее сжал её плечо, будто прибивая к реальности.

— Тебе решать, кто ты. Не им, не мне, тебе. А всё остальное я сам в грязь утоплю.

Она слушала, прикусив губу, но в глазах ещё теплилась злость, не растворившаяся ни в боли, ни в обиде. Он видел — она пока не сдаётся, и это ему нравилось больше всего.