Глава 7: Универсам

В тот момент, когда Малая прижималась к Зиме, её дыхание становилось ровнее, а внутри как будто что-то успокаивалось и в этот же момент, словно по интуиции, из тени вынырнул Слэм.

Он стоял и какое - то время смотрел на них, не двигаясь, но глаза уже пылали, как угли в костре. Малая почувствовала, как её сердце в груди забилось.Даже без слов стало ясно: запахло кровью.

Малая дернулась, прижимаясь к Зиме, но Слэм уже шёл к ним, взглядом прожигая.— Ну что, голубки, — сказал он почти ласково, но от этого слова резанули по нервам. —Погуляли — и хватит.

Зима шагнул вперёд.— Её не тронешь. Понял?

— Слышь, герой, ты базар фильтруй, — Слэм не повысил голос, но в его движениях было столько уверенной злости, что воздух будто сгустился. — Она вообще-то со мной.

Малая отступила, но Зима прикрыл её собой.— Она не твоя вещь.

Тень усмешки скользнула по лицу Слэма. Он метнулся вперёд, и в этот момент со стороны двора показались Бес и Толь. Они окружили. Ситуация пахла тем, что уйти чисто не выйдет.

Зима ударил первым. Смачно, с хрустом. Один из пацанов сложился, хватаясь за нос. Второй попытался схватить Малую — Зима локтем отбросил его к стене. Но именно в этот миг Слэм рванул, схватил ее и, не теряя ни секунды, потащил к машине.

— Зима! — вскрикнула она, вырываясь.

Она пыталась сопротивляться, но тот с силой вталкивал её в машину, как будто её сопротивление не имело значения.

— Всё, заткнись, — его руки вдавливались в её плечи, насильно подталкивая её.— Придётся потерпеть.

Зима рванул за ними, но Бес подло подсек его, они повалились, сцепившись на асфальте. Зубы скрипели, кулаки летели вслепую, и это заняло драгоценные секунды. Машина Слэма рванула с места, визжа шинами.

Зима вскочил, потряс головой, стараясь понять, что происходит. Бес не думая снова кинулся вперёд, с перекошенной рожей, но тут неожиданно даже для самого себя сбоку влетел Волчок, подло, плечом в бок Беса, сбив ему дыхание. Сделал вид, что случайно.  Тот зашипел, вскинул на него злобный взгляд, чуть не упал, и этого хватило, чтобы Зима уже встал в стойку. Бес рванул снова, но тут на полной скорости влетел Турбо с ноги прямо в грудь, тот сложился пополам и осел на землю.

— Пошли! — выдохнул Турбо, хватая Зиму за плечо. Они вместе раскидывают ещё двоих, кто полез под руки.

Зима, не разбирая дороги, рвёт к машине, запрыгивает первым, Турбо сразу за ним. Двери хлопают, мотор орёт, колёса визжат по асфальту — и тачка срывается с места, догоняя Слэма.

У базы Слэм припарковал машину, даже не обратив внимания на то, как Малая кричала и царапалась. Его пальцы вцепились в её волосы так, что казалось, кожа головы вот-вот оторвётся. Он тащил её, как пойманного зверька, и чем сильнее она извивалась, тем шире становилась его звериная ухмылка.

— О, нравится дергаться? Давай, давай, сука, сопротивляйся, — сипло ржал он.

Дверь заброшенного техникума скрипнула, когда он втащил её внутрь. В коридоре стоял запах сырости и гнили. Слэм со злостью распахнул ближайшую дверь и толкнул Малую так, что она, потеряв равновесие, ударилась о стену и упала на холодный бетон.

— Ты решила поиграть со мной? — его голос звучал, как нож по стеклу. — Думаешь, я тебя отпущу?

Он схватил её за грудки, резко дёрнул вверх и с силой бросил о пол. Хрустнули ребра, в глазах потемнело. Но он не дал ей отдышаться — снова вцепился в волосы, дёрнул, и она закричала от боли.

— Ты за свободу борешься? — он тряхнул её так, что зубы лязгнули. — Я тебя из дерьма вытянул! А ты? Ты шлюха, которая прыгнула в чужие руки!

Малая попыталась встать, но его ботинок с размаху врезался ей в живот. Воздух вылетел из лёгких, и она согнулась, задыхаясь. Каждый её неудачный рывок заканчивался новым ударом. Колени горели от боли о бетон.

— Вставай, давай! — он наклонился, его дыхание пахло перегаром. — Ты — ничто. Моя вещь. Я решаю, что с тобой будет. С этого дня ты и шагу по улице спокойно не ступишь, все будут знать, что ты падаль.

Он снова ударил, и слёзы потекли по её лицу сами собой.

Но Малая, дрожа от боли, всё же подняла голову и прохрипела, сжимая зубы:

— Ненавижу тебя, мразь!

Она вонзила ногти ему в лицо, царапая до крови. Слэм рявкнул, отшатнулся, по щеке потекла алая полоса. Его глаза вспыхнули бешенством.

— Сука... — прошипел он.

Он вытер кровь рукой, посмотрел на неё и с хриплым смешком шагнул ближе. Схватил её за волосы и резко дёрнул голову назад, заставив вскрикнуть. Одной рукой почти разорвал её футболку, ткань хрустнула.

— Ты думала, с ним будешь? — он склонился к самому уху. — Нет, теперь ты станешь грязью.

Он толкнул её обратно на бетон и с яростью врезал ногой в бок.

В этот момент у неё мелькнула мысль: если он продолжит - он убьёт меня прямо здесь.

Собрав остатки сил, Малая рванулась в сторону. Она почувствовала, как его пальцы соскользнули с её волос. Слэм заорал, но не успел схватить - она вскочила, шатаясь, и бросилась к другой двери, едва видимой в полумраке.

— Стоять, сука! — его крик эхом разнёсся по пустому корпусу.

Она ударила плечом по двери — та поддалась. Она влетела в тёмное помещение, почти падая на колени. Дверь за её спиной хлопнула, и Малая вцепилась в ржавую ручку обеими руками, дёрнула, закрыла её и тут же нащупала задвижку. Старая железка со скрежетом встала на место, будто спасительный барьер.

Она сползла вниз, прямо к двери, прижимая колени к груди. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвёт её грудь изнутри. Боль разливалась по телу волнами - рёбра горели, живот пульсировал после ударов, кожа на голове саднила от его хватки. Каждое дыхание давалось с трудом, прерывисто, со свистом.

Слэм снаружи орал. Его голос срывался на звериный рык, он бил кулаком в железо, и дверь дрожала, словно сейчас рухнет.

— Открой, тварь! — его голос хрипел, разносился по коридору. — Думаешь, спрячешься? Я тебя из-под земли достану!

Каждый удар отдавался у неё внутри, будто гул бил прямо в рёбра. Но она не шевелилась, только сжимала колени и глотала слёзы, чтобы не сорваться на крик.

Воздух в комнате был спертый, пахло сыростью, ржавчиной и старой бумагой. Тьма давила, только из-под двери пробивался тонкий луч света. Её руки дрожали, ногти царапали бетонный пол, пытаясь хоть как-то ухватиться за реальность.

«Только бы он не вошёл... только бы не сломал...» — в голове билась одна мысль, и сердце будто рвалось наружу.

Она чувствовала, как волосы липнут к лицу, на губах — вкус крови. Каждое движение отзывалось болью, будто всё тело было одной сплошной раной. И всё же где-то глубоко внутри жила тонкая искра — упрямая, жгучая. Не дать ему добраться. Не показать страх. Выстоять.

Слэм снаружи ещё раз ударил, потом что-то метнуло в дверь, и металл загудел, но петли выдержали. Его шаги метались по коридору — он был рядом, злился, как зверь, но входа не находил.

Малая закрыла глаза и, почти не дыша, прижалась щекой к холодной стене. В груди билось только одно: «Живи. Держись. Не сдавайся».

Зима ворвался внутрь, как буря. Лицо каменное, глаза холодные, будто ледяные осколки. За ним влетел Турбо, прикрывая.

Слэм рванулся было бежать, но не успел. Выстрел разорвал тишину. Пуля вошла в ногу, и Слэм с хриплым криком рухнул на пол, хватаясь за рану, дико оскалившись от боли.

— Сидеть! — голос Зимы был не голосом, а ударом. — Шевельнёшься — добью! Где она ?

Он не тратил ни секунды, сразу рванул к дальнему углу комнаты, где за старой дверью, прижавшись к стене, сидела Малая. Она услышав знакомый голос, отперла засов и Зима распахнул дверь. В полумраке, прижавшись к стене, сидела она — с пустыми глазами, в крови и вся в мелкой дрожи.

Он накрыл её своим взглядом, и весь лёд в нём растаял. Сорвал с себя кофту, укутал её и поднял на руки, словно что-то бесконечно хрупкое. Тут уже подоспели пацаны Слэма, которые хотели было накинуться.

— Никто не рыпается! — рявкнул он через плечо, и металл в его голосе срезал все попытки шевельнуться. — У меня патронов на всех хватит, проверять не советую!

Турбо прикрывал, держа ствол на уровне глаз, его руки не дрожали, хотя в лице была заметна тень тревоги.

Они быстро вышли, шаг за шагом, не давая никому шанса сунуться. В коридоре было гулко, эхо от их шагов накрывало крики Слэма, который выл на полу от боли.

Снаружи Турбо распахнул дверь машины, Зима осторожно усадил Малую на сиденье, сам сел рядом и молча притянул её к себе. Его руки держали крепко, будто если отпустит — её снова утащит тьма.

Турбо сел за руль, завёл мотор и резко выжал газ. Колёса сорвались с места, увозя их прочь от тёмных стен техникума.

Малая дрожала в его объятиях, её дыхание было сбивчивым, глаза закрывались, но пальцы судорожно цеплялись за ткань его футболки, будто в последний якорь.

Зима прижал губы к её волосам и тихо, едва слышно, прошептал:

— Прости... что так долго.

Они подъехали к базе, обычной квартире на последнем этаже пятиэтажки, но это место было их укрытием и одновременно домом. Здесь жили те, кому некуда было идти, кому отрезали все дороги — и те, кто сам давно не искал других вариантов. В этой квартире оседали только свои: те, кто прошёл через улицу, через кровь и долги. Кто-то из пацанов годами не видел родителей, кто-то сбежал ещё школьником и так, и остался тут, вписанный в общее движение. Здесь чужим не было места, потому что чужие не выживали рядом.

Турбо аккуратно остановил машину, заглушил двигатель, и на мгновение всё затихло, как если бы весь мир замер. Малая сидела рядом с Зимой, обхватив себя руками, напряжённая, её глаза не фокусировались, как будто она не могла понять, где она и что с ней происходит.

— Мы на месте, — голос Зимы прозвучал спокойнее, чем он сам себя ощущал. Внутри всё дрожало от тревоги. Турбо уже пошёл ко входу, но он задержался, глядя на Малую.

Она посмотрела на него, и её взгляд стал колючим, полным боли и растерянности.

— Я не пойду туда так, — её голос был хриплым, почти сорванным. — Как я могу... в таком виде?

Зима замолчал на миг. Он видел, как она сжимает себя изнутри, цепляясь за гордость, хотя силы её давно оставили. Он присел ближе, мягко коснувшись её плеча.

— Там только Адидас, — сказал он тихо, будто уговаривая ребёнка. — Никого лишнего. Никто тебя не увидит. Просто доверься мне, ладно?

Он осторожно протянул руки, пытаясь помочь ей выйти. Но стоило ему чуть потянуть — её тело напряглось, будто обожжённое, и она коротко вскрикнула. Зима резко отдёрнул руки, сам испугавшись, что сделал ей больнее.

— Тихо-тихо... прости, — прошептал он, виновато сжимая губы. Но она уже не услышала, её глаза закатились, и она обмякла, потеряв сознание.

Зима поймал её на руки, прижал к груди. От её веса ему стало тяжело не физически, а внутри, будто на сердце легла плита. Он смотрел на её бледное лицо и только сильнее ненавидел себя."Долго тянул. Не успел. Не уберёг."

Он занёс её внутрь, зашёл в комнату, закрыл за собой дверь, словно пытаясь отсечь её от всего мира, и опустил на диван. Сел рядом, осторожно поправил её голову, убирая со лба мокрую прядь.

Её глаза чуть приоткрылись, дрожащие зрачки пытались сфокусироваться, но смотрели сквозь него.

— Ты как? — спросил он, но голос предательски дрогнул.

Она только пошевелила губами, звука не вышло. Зима сглотнул и потянулся за аптечкой. Его руки тряслись, когда он начал снимать с неё мокрую одежду. И тогда увидел их.

Шрамы. Одни тонкие, почти исчезающие, как будто просто царапины судьбы. Другие — глубокие, рваные, с историей в каждом сантиметре. Один пересекал ключицу, как зигзаг боли. Другой уходил под рёбра, будто кто-то когда-то хотел вырвать из неё жизнь, но не смог. А на животе — самый длинный, как ожог, перекошенный, неровный, живой.

Они были не уродством. Они были её бронёй. Свидетельством того, что она не просто выжила — она выбила себе место среди живых зубами.

Зима задержал дыхание, глядя на ее тело, в котором сплелись хрупкость и несгибаемость. Каждое пятно, каждая линия будто кричали о том, через что она прошла. И ему стало так больно, что хотелось выть.

— Прости... — сорвалось с его губ, почти беззвучно. — Прости, что снова не уберёг.

Он вернулся к перевязке, двигаясь медленно, бережно, как будто его пальцы касались не кожи, а самой её души.

— Потерпи... я стараюсь, осторожнее, слышишь? — говорил он, даже когда она почти не реагировала. — Чуть-чуть ещё, совсем чуть-чуть...

Он промыл и перевязал её раны, потом достал из шкафа старые вещи — майку, штаны, которые хоть как-то подходили. Одел её сам, стараясь не смотреть на синяки, но всё равно каждый виделся ножом в сердце.

Накрыл её пледом, присел рядом.

— Нормально? — спросил он, понимая, что ответа не будет.

Она еле шевелилась, взгляд плавал, но на миг её зрачки зацепили его. И вдруг уголки губ дрогнули.

— А я ж говорила... нам пиздец, Зима... — хриплый шёпот, ирония на последнем дыхании. — Спасибо, что вытащил... но зря ты это всё...

Когда её пальцы дрожащие нашли его ладонь и слабо сжали, он чуть не сорвался.

— Эй, не говори так... — прошептал он, прижимая её руку к своей щеке. — Ты живая, и всё остальное херня. Слышишь? Всё остальное херня.

— Прости... сил нет... — пробормотала она и, с ухмылкой, будто издеваясь над его страхами, уснула, всё ещё держа его ладонь.

Зима сидел, не двигаясь, боясь вырвать у неё это слабое, но цепкое прикосновение. Он смотрел, как она дышит, как грудь под пледом поднимается и опускается ровно, и только тогда в груди чуть отпустило.

"Если б я мог всё вернуть... чтоб ты никогда не прошла через это..." — промелькнуло у него в голове.

Он медленно разжал её пальцы, накрыл ладонь пледом и поднялся. Но ещё долго стоял, глядя на неё, словно не верил, что она действительно здесь, живая. Только потом, тихо прикрыв дверь, вышел.

На кухне тускло горела лампочка под потолком, стол был заставлен пепельницами, стаканами и обёртками. Турбо и Адидас сидели там, у каждого по сигарете, дым стелился вязким туманом.

— Ну чё, как она? — первым заговорил Адидас, не меняя позы, только щурясь сквозь дым. — Живая хоть?

Зима сел напротив, потянулся за пачкой сигарет со стола, прикурил, затянулся медленно, будто с этим дымом выходила вся злость, вся тяжесть.

— Живая, — выдохнул он, стряхнув пепел. — Но башка в хлам, не совсем понимает, что с ней, Слэм её нормально приложил. Сейчас вырубилась, пусть поспит.

Турбо нахмурился, откинулся на стуле.

Адидас кивнул, но всё же уставился прямо на Зиму:— Ты мне расскажи нормально, чё за движняк был? На кого мы нарвались?

Зима медленно потёр лицо ладонью, будто смывая с себя остатки злости, и заговорил глухо, не глядя в глаза:

— Всё это специально замутилось. Мы с Турбо заранее накидали план, времени не было — ни предупреждать, ни собирать людей. Никто не думал, что Слэм так сорвётся. А я вообще... — он сжал кулаки, ногти впились в ладонь.— Я вообще идиот, я несколько минут потерял, пока отбивался, один из его же пацанов, кстати, помог нам. Но все равно за это время он успел её увезти, а пока мы доехали, вот так раскроить.

Кухня будто сжалась, слова повисли тяжёлым туманом вместе с табачным дымом.

Турбо повёл плечами, нервно постучал пальцами по столу:— Да похрен как всё пошло, — буркнул он, глядя в одну точку. — Главное, что вытащили и живая. А гарантий, что он бы не сделал этого из-за какой-то другой херни, вообще нет. — Он щёлкнул пепел в переполненную пепельницу и тихо добавил: — Только вот помочь ей бы никто не смог.

Адидас всё это время молчал, сидел с каменной рожей, щурился на окурок в своей руке. Потом медленно затушил сигарету об край стакана, будто специально давя её дольше, чем надо. Поднял глаза на Зиму, взгляд тяжёлый, прямой.

— Слэм, значит... — он проговорил хрипло, больше себе, чем им. — Я ж его знал не первый день. Мразота, но чтоб до такого... — он качнул головой, как будто не верил. 

Зима сидел, уставившись в стол, пальцами теребил новую сигарету, но так и не прикурил её. Голос у него был глухой, будто он говорил не пацанам, а самому себе:

— Вова... — он поднял глаза на Адидаса. — Я понимаю, может, не правильно я поступил. Но я не мог иначе. Она мне дорога... — он замялся, сжал зубы и резко выдохнул. — И я перед ней виноват. Как и все мы, по сути.

Тишина повисла глухая. Турбо скривился, хотел что-то ляпнуть, но прикусил язык, глядя на Адидаса. Адидас молчал, смотрел на Зиму тяжёлым взглядом, в котором смешались злость и уважение. Он потёр шею, затянулся глубоко и только после этого сказал:

— Не оправдывайся, Зим. Никто тебе сейчас слова не скажет. Ты правильно сделал, что вытянул её. Тут базара нет. Но, братан... — он постучал пальцем по столу, акцентируя каждое слово. — Если дальше пойдёт так же, и мы каждый будем «по-своему» решать, кого и как спасать — нас порвут, понял?

Он перевёл взгляд на Турбо, потом снова на Зиму:

— Она в теме теперь, и обратно дороги нет. И тебе придётся отвечать и за неё, и за себя. 

Адидас сделал паузу, как будто специально оставил фразу в воздухе, и добавил глухо:

— Но я уважаю, что ты не бросил. Только дальше думать надо не сердцем, а головой. Где теперь этот урод?

Зима опустил сигарету в пепельницу.

— Пока не знаю, Слэм сто пудов будет лезть с ответкой. Этот гад просто так не откинется, зубами будет грызть. Надо было ему в башку стрелять сразу. Но... — он поднял глаза на пацанов, — давайте подумаем об этом позже. Щас башка трещит, сам не соберу мысли толком.

Турбо хотел что-то вставить, но Зима поднял руку, остановил.

— Я пойду, выдохну. — Он встал, глянул в сторону комнаты, где спала Малая. — Вы, если чё, не пугайте её тут. Приглядите. Я вернусь скоро.

Он говорил ровно, без надрыва, но в его голосе чувствовалась какая-то стальная усталость, словно внутри всё кипело, но он держал крышку закрытой, чтобы не разнесло.

Адидас кивнул коротко:

— Иди. Тут мы рядом, не ссы.

Турбо, выпуская дым, добавил вполголоса:

— Разберёмся. Главное, чтоб оклемалась.

Зима тяжело выдохнул, развернулся и вышел в подъезд. Дверь за ним тихо захлопнулась, оставив в квартире тишину, перемешанную с дымом и напряжением.

Она очнулась в полумраке, словно после долгого падения. Тело будто выворачивало изнутри, каждое движение отзывалось тупой, глухой болью. Глаза сначала не слушались, в висках пульсировало, как будто кто-то стучал по черепу изнутри. Когда она наконец смогла сфокусироваться — потолок. Обшарпанный, в пятнах копоти, с ржавой лампой, которая тускло мигала.

Пахло пылью, бинтами и чем-то еще, едва ощутимым, но знакомым. Универсам. База. Она была на их базе. Жива.

Она попыталась приподняться, боль пронзила всё тело. Рёбра ныли, будто кто-то обмотал их колючей проволокой. На одной из ладоней виднелось тёмное пятно сквозь бинт, кровь? Пальцы чуть дрожали. Она села, опершись на локоть, и только теперь заметила, что её кто-то бережно накрыл пледом. Старый, поношенный, но тёплый. Пахнущий табаком и чьими-то руками. Зимы?

Во рту было сухо так, будто она глотала пыль целую вечность. Язык прилип к нёбу. Хотелось воды — просто, чтобы почувствовать, что она снова может дышать полной грудью. Она с трудом повернула голову. Справа стол, на нём полупустая бутылка, кружка, аптечка. Слева старая печка и стенд с засохшими картами района. За дверью голоса.

Медленно, с усилием, укутавшись в тот самый плед, она свесила ноги с дивана. Голова кружилась, пульсация била в виски, как молотком. Пол плыл перед глазами, будто под ногами разлился асфальт в жару. Она встала, но ноги будто не её — ватные, с чужими суставами. Каждый шаг — как сквозь воду. Дошла до двери, вцепившись пальцами в стену, как в спасательный круг. Приоткрыла. Свет полосой врезался в зрачки, как лезвие, щекоча пыль в воздухе и вытаскивая на поверхность каждый атом боли в её теле. Казалось, сам воздух сопротивляется её присутствию, не пуская дальше.

И тут — голоса. Тихие, глухие, как будто через вату, но срывающиеся на эмоции. Она застыла, замерев у двери.

—...ты его не видел, когда мы её в машину затаскивали. Он молчал, но внутри себя просто выл,я уверен сгрызет сам себя за то,что допустил это дерьмо. —  Тишина. — Так чё, мы Слэму это простим, по-твоему? — Турбо не унимался. — Он же, блядь, по беспределу прошёлся! Девку избил. Как тварь последняя.

— Не простим. — Адидас выдохнул. — Но всё будет по уму. Не сейчас, не в истерике. Мы его дожмём. 

— Слушай, Вова... — голос его дрогнул, и не от страха, а от сомнения. — Я конечно ничего не хочу сказать, но я не уверен, что она не того.. Ну..Чистая. У меня язык не повернулся это Зиме вкинуть.

Адидас резко повернулся. Сигарета задрожала в пальцах, но не упала.

— Правильно, что не повернулся, он тебе знаешь,что б за такое вкинул?

— Не, я без наезда, — тут же отступил Турбо, подняв ладони. — Просто... время какое, ты сам знаешь. Сами в дерьме по уши, а она со Слэмом была, рядом, под боком. Слэм не с простых, у него всё через манипуляцию. А вдруг он и её дергал, ну... по-настоящему?

Адидас всмотрелся в лицо Турбо. Долго. Словно через бетон пробивал взглядом.

— Просто... — Турбо почесал шею. — Не хочется, чтоб потом вышло, что мы кого-то спасали, а она... ну, не стоила того.

Адидас отступил на шаг, опёрся спиной о стену, выпустил дым вверх.

— Турбо... — голос стал глухой, тяжёлый. — Ты щас такую хуйню прогнал, что я даже не знаю, о чём ты думал. Мы тут не баб оцениваем, чистая — не чистая. Мы тут за Зиму, понял? А если он выбрал её, значит, для нас базар закрыт.

Турбо хотел что-то вставить, но Адидас поднял палец, не давая перебить:

— Вот смотри. Ты сомневаешься в ней — значит, сомневаешься в нём. А это уже опасная игра. Тут не про девку речь идёт, тут про уважение. Зима из ада её выдернул, не пожалел себя, и ты после этого такие вопросы задвигаешь? Ты что, думаешь, он с головой не дружит?

Турбо сжал губы, явно хотел огрызнуться, но сдержался.

— Я понял, — буркнул он. — Просто говорю, как есть в башке.

— Ну так выбей нахуй это из башки, — отрезал Адидас и наконец расслабился, снова затянувшись. — Потому что, если кто-то будет копать под неё, он первым копать начнёт под Зиму. А это уже измена, Турбо. Ты ж не такой, да?

Турбо молча покачал головой.

— Ладно, всё, понял, — Турбо отступил, примирительно подняв руки. — Просто спросил. Без обид.

И тут в дверях скрипнули петли.

Малая.

Босиком, в пледе, с растрёпанными волосами и всё ещё чуть пошатываясь, она стояла в проёме. Видно было, слышала всё. Глаза блестели, но не от слёз, от ярости. От унижения. От обиды, что в ней сомневались.

Она резко дёрнула плед, чуть приоткрыв шею с синяками, будто сама выставляла свои раны на показ.

— Ну что, проверить хочешь? Может, прямо тут? Ну давай, иди. У тебя ж язык чесался — "а вдруг Слэм дергал". Чё замер? — её взгляд пронзал Турбо насквозь, ледяной и злой.

Турбо отшатнулся, лицо залилось краской.

— Ты чё гонишь... я не это имел в виду, — выдавил он, но голос предательски дрогнул.— Малая, не должен был я...

Турбо попытался поднять глаза, но наткнулся на её взгляд и тут же опустил.

— Я... — начал он, но Адидас резко прервал:

— Хватит. — Голос стал хриплым, злым. — Малая, слышь, не цепляйся. У каждого в голове тараканы, Турбо ляпнул лишнего.

— Лишнего? — она почти рассмеялась, но в этом смехе слышалась боль. — Да я из этого "лишнего" всю жизнь вытаскиваю. Вы там, мужики, дружбу клятвами меряете, а мне каждую минуту доказывать надо, что я не "шалава"?

Она прикусила губу, плечи задрожали, но слёзы не пошли. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели.

— Да ладно, забейте, я сюда не за медалью пришла, да и вообще, сама не шла. Если надо, могу и свалить.

Адидас загасил бычок о край стола.

— Так, спокойно, никто и никуда валить не будет. Не обращай внимания, Турбо просто долбаёб. Не бери в голову. Тебе лежать надо.

Малая посмотрела на него, потом снова на Турбо. Улыбнулась криво, горько.Турбо, не поднимая глаз, тихо сказал:

— Сильная, бля. Даже страшно. 

Адидас кивнул и протянул ей бутылку с водой, словно понимая, что это сейчас ей нужно. Она взяла у него воду. Глотала так, будто хотела смыть весь ужас последних дней, алчно, судорожно, не замечая, как по подбородку стекают капли. Руки дрожали. Она закрыла глаза на миг, будто в этих глотках было спасение. Потом — медленно поставила бутылку, не сразу отпуская, как будто боялась, что с ней уйдёт единственное, что ещё держит в реальности. Села на стул, поджав ноги.

— Где он? — выдохнула она. — Где Зима?

Адидас чуть повёл плечом.

— Сказал — выйдет ненадолго. Башку проветрить. 

Она кивнула, будто приняла ответ, но внутри что-то сжалось. Плед на плечах съехал, оголяя синяк на ключице, и она не стала поправлять, как будто всё равно уже.

Комната наполнилась тишиной, только где-то в углу что-то щёлкнуло. Турбо уткнулся в пол, Адидас молча смотрел в окно. Воздух стоял тяжёлый, будто перед грозой.

— А он точно вернётся? — вдруг спросила она, почти шёпотом, но так, что оба услышали.

Адидас перевёл на неё взгляд. В его глазах мелькнула усталость, но голос остался твёрдым:

— Вернётся конечно. У Зимы слово крепче, чем жизнь, а ты иди, тебе бы отлежаться пока.

Она чуть дернулась, будто эти слова одновременно согрели и больнее ударили. Закусила губу, не зная, что сказать. Турбо всё же решился, поднял глаза и негромко, виновато бросил:

— Я как дурак залупился...  Мы все сейчас на соплях держимся. Без обид?

Она посмотрела на него пристально, долго. Потом махнула рукой:— Да забей.  

И ушла обратно в комнату, Турбо и Адидас вышли на улицу. Ветер был сырой, тянул с труб. Под шинами покуривали, кто-то что-то таскал к складу. Отошли за угол, чтобы не слышал никто.

— Ну ты видел её? — выдохнул Турбо, плюнув в сторону. — На ней места живого нет. Он её зверски разделал. Пацаны так не поступают.

Адидас молчал. Смотрел куда-то в пол, как будто там был ответ.

— Слэма надо ставить на место, — продолжал Турбо. — По всем понятиям. За такое — по башке минимум. А лучше чтобы вообще не вставал.

— Не кипятись, — медленно сказал Адидас. — Думаешь, я не хочу? Думаешь, Зима не хочет? Он эту сцену по кадрам пересматривать в голове будет и себя винить, что не добил его.

— И что? Опять всё спустим? Типа, переждём, пройдёт?

Адидас повернулся. Взгляд стал ледяным.

— Не пройдёт, Турбо и не забудется. Но мы сделаем это с умом. 

Турбо кивнул. Жёстко, по-мужски.