Глава 3: Лес, где рождаются монстры

День был до неприличия, до оскорбительности прекрасен. Он словно насмехался над всеми серыми, унылыми и суетливыми буднями, демонстрируя, каким мир мог бы быть, если бы захотел. Он был соткан из чистого, жидкого золота полуденного солнца, которое просеивалось сквозь густую листву, создавая на земле живой, трепещущий узор из света и тени. Он был соткан из прохладной, бездонной синевы небес, такой чистой и высокой, что в нее хотелось нырнуть и раствориться. И, конечно, он был соткан из бесчисленных оттенков сочной, вибрирующей зелени - от нежной, салатовой на молодых побегах до глубокой, малахитовой на старых, замшелых стволах вековых дубов.Лесная тропа, по которой неспешно, с чувством полного и заслуженного удовлетворения прогуливались Вэнлинг и ее персональная, чешуйчатая муза, утопала в мягком, упругом мхе. Он пружинил под ногами, как самый дорогой персидский ковер, и глушил звуки шагов, создавая ощущение, будто они плывут сквозь этот зеленый, залитый солнцем океан. Воздух был густым, плотным, почти осязаемым. Он был до краев наполнен таким пьянящим, медовым ароматом цветущей липы, смешанным с теплым, пряным запахом нагретой солнцем земли, хвои и прелых листьев, что, казалось, его можно пить большими, жадными глотками, пьянея без вина.После нескольких недель напряженной, почти лихорадочной работы над их монументальной «Купальской сагой» - многослойным, эмоциональным полотном, полным славянской романтики, китайской утонченности и языческих чудес, - они наслаждались редким, драгоценным моментом полного, безмятежного покоя. Кризис был преодолен. Шедевр (или, по крайней мере, очень неплохая вещь) был закончен и отправлен в свободное плавание по волнам интернета. Теперь можно было просто дышать. Просто быть.- Я считаю, это был наш magnum opus, - с нескрываемой гордостью заявила Вэнлинг, останавливаясь на небольшой полянке и подставляя лицо теплому, ласковому лучу. Она прикрыла глаза, и на ее губах играла ленивая, довольная улыбка. Ее необычные, иссиня-черные волосы с яркими фиолетовыми и синими прядями, обычно собранные в хаотичный узел, сегодня были распущены и красиво переливались на солнце, напоминая крыло сказочной птицы. - Мы заслужили отдых. Настоящий. Неделю. Или месяц. Или, по крайней мере, до тех пор, пока ты не перестанешь пытаться съесть всех окрестных светлячков, искренне думая, что это летающие драже «Тик-Так».- Светлячки - это квинтэссенция чистой, природной магии, заключенная в хрупкую хитиновую оболочку! - с присущим ему пафосом возразил Сичень. Он комфортно устроился у нее на плече, его перламутровая чешуя вспыхивала на солнце радужными искрами. Его огромные янтарные глаза, обрамленные густыми темными ресницами, с живым, ненасытным любопытством оглядывали окрестности, впитывая каждую деталь. - Поглощая их, я поглощаю саму суть вдохновения! К тому же, они забавно щекочут язык. Это как пить шампанское, только в миниатюре.Он игриво щелкнул своими мелкими, но острыми зубками, пытаясь поймать солнечный зайчик, прыгающий по ее волосам. В этот момент он был до смешного милым и совершенно безобидным: маленький, размером с кошку, изящный дракончик с чешуей цвета жемчуга и наивными, по-детски любопытными янтарными глазами. Глядя на него, невозможно было представить, что это самовлюбленное, язвительное существо способно порождать в ее голове мрачные, кровавые драмы. Сегодня он был в отпуске. Сегодня он был просто красивым аксессуаром.Ничто, абсолютно ничто не предвещало беды в этом идеальном, залитом солнцем мире.Они продолжили свой путь и вскоре вышли к небольшому, затерянному в самой чаще леса озеру. Оно было словно спрятанной жемчужиной, о которой знали лишь звери да редкие путники. Вода в нем была темной, почти черной от торфяного дна и отражающихся в ней вековых сосен, и такой неподвижной, такой гладкой, что казалась огромным, идеально отполированным куском черного обсидиана, вставленным в зеленую оправу леса. В ней, как в слегка искривленном, волшебном зеркале, отражались высокие, остроконечные сосны, похожие на стражей, и лениво проплывающие по синему небу белые, пушистые облака. Вокруг царила абсолютная, звенящая идиллия. Мир и покой в их первозданном, концентрированном виде. Казалось, в этом месте само время замедлило свой бег, убаюканное тихим шелестом листвы и мирным жужжанием пчел.И в этот самый момент идеальную, хрустальную тишину разорвал короткий, отчаянный, пронзительный вскрик.С ясного, безоблачного неба, сложив крылья и превратившись в живую стрелу, камнем ринулся вниз ястреб. Это произошло так быстро, что человеческий глаз едва успевал уловить движение. Его когти, острые, как хирургические лезвия, на долю секунды пронзили зеркальную гладь воды, разрушая идеальное отражение и поднимая фонтанчик брызг. И вот он уже снова взмывал ввысь, мощно взмахивая крыльями, держа в лапах маленькую, трепещущую, беззащитную птичку, которая совершила роковую ошибку, неосторожно спустившись к воде попить.Одно короткое мгновение безжалостной, первобытной, природной жестокости посреди этой сонной, умиротворяющей красоты. Хищник и жертва. Жизнь и смерть в одном молниеносном, идеальном движении.Вэнлинг невольно вздрогнула и прижала руку к груди, словно удар пришелся по ней. А Сичень... Сичень замер. Он застыл на ее плече, превратившись в перламутровую статуэтку. Его игривое настроение испарилось без следа, будто его сдуло ветром от крыльев ястреба. Он неотрывно, гипнотически смотрел на удаляющуюся темную точку в небе, и его янтарные глаза, до этого наивные и веселые, потемнели. В их глубине зажегся странный, незнакомый, хищный и пугающе интеллектуальный огонь.- Совершенство, - прошептал он. Его голос был едва слышен.- Что? - не поняла Вэнлинг, все еще находясь под впечатлением от жестокой сцены. Она смахнула со щеки водяную каплю, долетевшую от озера. - В чем совершенство? Сичень, это же ужасно! Бедная пташка...- В эффективности, - его голос стал ниже, вкрадчивее, бархатнее, полностью потеряв свои обычные театральные, пафосные нотки. Теперь он звучал как голос опытного хирурга, восхищающегося чистым разрезом. - Никакой злобы. Никакой ненависти. Никакой морали. Лишь чистая, безупречная, отточенная миллионами лет эволюции природа хищника. Идеальный охотник на фоне идеального, безмятежного пейзажа. Двойственность, Вэнлинг. Понимаешь? Идеальная, безупречная, сияющая поверхность... и темная, жестокая, неумолимая правда, скрывающаяся прямо под ней. Вэнлинг. Слушай меня. Закрой глаза.Она не хотела, но подчинилась, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок предвкушения и легкого страха. Этот тон она знала слишком хорошо. Это был не голос ее язвительного питомца. Это был голос Музы, нашедшей не просто идею, а целую бездну, в которую он собирался утащить и ее.- Забудь этот лес, - начал он, и его голос, словно искусный гипнотизер, начал стирать из ее сознания солнечный свет и пение птиц, унося ее прочь, в совершенно другой мир. - Забудь эту безвкусную, простодушную красоту. Представь себе Лондон. Викторианский. Вечный, всепроникающий туман, липкий и желтый, как старый, нераскаянный грех, смешанный с угольной пылью и дыханием миллионов. Он окутывает город, скрадывает очертания зданий, глушит звуки. Газовые фонари, похожие на тусклые, больные глаза, выхватывают из всепроникающей мглы отдельные фрагменты реальности: мокрые, скользкие булыжные мостовые, лоснящиеся от влаги спины усталых лошадей, тяжело цокающих по ним копытами, тени прохожих, спешащих по своим делам, словно призраки.Его голос ткал реальность. Вэнлинг уже чувствовала на языке этот привкус угля и сырости, слышала далекий гудок паровоза и скрип колес кэба.- Представь роскошные, надменные особняки Белгравии, где за тяжелыми, пыльными бархатными шторами звенят бокалы с французским шампанским, а бледные дамы в корсетах томно обсуждают последний нравоучительный роман мистера Диккенса. А тут же, буквально за углом - грязные, узкие, вонючие переулки Уайтчепела, где в непроглядной темноте сверкают только голодные глаза, крысиные хвосты и, иногда, лезвия дешевых ножей. Мир кричащих контрастов. Мир серости, уныния и мрака, небрежно прикрытый тонким, облезающим слоем позолоты и лицемерия.Вэнлинг открыла глаза. Солнечный летний лес вокруг, казалось, поблек, стал ненастоящим, плоской, картонной декорацией к давно забытому спектаклю. Настоящим был только туманный, сырой Лондон в ее голове.- В самом центре этого мира, в его сияющем сердце, живет леди Лань Хуань, - продолжил Сичень, его голос был холоден и точен, как скальпель. - Наследница древнего и невероятно богатого рода, чьи предки торговали шелком и чаем с самой Поднебесной. Она - ангел лондонского света. Безупречная фарфоровая кожа, иссиня-черные волосы, уложенные в сложную, идеальную прическу без единого выбившегося локона, глаза цвета темного, прозрачного янтаря. Она носит лучшие платья от парижских модисток, идеально, без единой ошибки, играет Шопена на фортепиано, цитирует Петрарку в оригинале и с легкостью поддерживает светскую беседу о политике. Ее пожертвования сиротским приютам вызывают слезы умиления у самой королевы Виктории. Она - воплощение чистоты, добродетели и женского совершенства.- Звучит как до тошноты идеальная героиня нравоучительного романа для юных девиц, - заметила Вэнлинг, пытаясь ухватиться за привычные литературные тропы.- Именно! - самодовольно кивнул дракончик, его гребень слегка встопорщился от удовольствия. - Идеальная маска. Совершенная поверхность. Но у нее есть секрет. Внутренний демон. Он зовет себя Лань Сичэнь.- А, ее темная сторона? Альтер-эго? - уточнила Вэнлинг, уже полностью погружаясь в идею. Кровь в ее жилах, казалось, потекла быстрее.- Не совсем. «Сторона» - это слишком примитивно, - отмахнулся Сичень. - Он не просто «сторона». Он - ее кристаллизованная логика, ее холодные амбиции, ее безграничное презрение к несовершенству этого мира, обретшие форму и собственный голос. Он - это она, но без смирительной рубашки общественной морали и хорошего воспитания. Он появляется, когда она одна, в тишине своего роскошного будуара. В отражении огромных венецианских зеркал, в холодном блеске столового серебра, в темной, гладкой поверхности остывшего чая в фарфоровой чашке. Безупречно одетый джентльмен в идеально скроенном темном сюртуке, с ее же янтарными глазами, но с жестокой, едва уловимой, насмешливой улыбкой на тонких губах. Он не приказывает. О нет. Он слишком утончен для этого. Он советует. Он рассуждает. Он шепчет ей на ухо своим тихим, мелодичным голосом, когда она возвращается с очередного благотворительного бала, где лицемерный политик пожертвовал десять фунтов на приют, а сам владеет фабрикой, где дети работают по четырнадцать часов в сутки за жалкие гроши. «Разве это справедливо, Хуань-Хуань? - шепчет он. - Разве этот мир не был бы чище, светлее, совершеннее без такого грязного сорняка? Ты ведь можешь навести порядок. Изящно. Безупречно. Как ты играешь Шопена».- Боже мой, - прошептала Вэнлинг, невольно обнимая себя за плечи. Летний ветерок вдруг показался ей ледяным.- И она наводит порядок, - продолжил Сичень, его голос был холоден, как сталь клинка. - Она становится Фарфоровой Куклой, неуловимым, призрачным убийцей, наводящим суеверный ужас на весь лондонский свет и на самое дно Уайтчепела. Но ее жестокость - эстетская. Она не потрошитель, не мясник. Она - художник. Она не просто убивает. Она играет со своими жертвами, как кошка с мышкой. Она приглашает их на ужин, очаровывает своим острым умом и неземной красотой, ведет с ними тонкую интеллектуальную дуэль, заставляя их раскрыть свою гнилую, алчную, похотливую сущность. А затем, в самый момент их самодовольного триумфа, когда они уверены, что обвели эту наивную аристократку вокруг пальца, она показывает им их истинное лицо... и тут же гасит свет в их глазах. Одним идеальным, как росчерк пера каллиграфа, движением тонкого, как игла, хирургического скальпеля, который она прячет в своем изящном веере из слоновой кости. Без шума. Без грязи. Чистое искусство.Вэнлинг помолчала несколько долгих секунд, обдумывая услышанное. Ее мозг писателя лихорадочно работал, пытаясь упорядочить этот шокирующий образ, вписать его в какую-то систему.- Но у нее же должна быть причина! - наконец воскликнула она, почти с мольбой в голосе, пытаясь найти лазейку, лучик света в этой беспросветной, готической тьме. - Должна быть травма! Трагическая травма детства? Жестокий отец-тиран? Несчастная, растоптанная любовь? Что-то, что сломало ее! Что-то, что сделало ее такой! Что-то, что позволит читателю ее хоть немного оправдать!Сичень посмотрел на неё с таким искренним, почти детским, неподдельным недоумением, словно она только что спросила, почему у треугольника три угла.- Причина? - переспросил он, склонив голову набок. - Вэнлинг, причина - это скучно. Причина - это для плебса. Причина - это оправдание для слабых. У настоящего, идеального хищника, как тот ястреб, нет никакой причины, кроме голода и инстинкта. Ее голод - это невыносимая, вселенская скука. И бесконечное, ледяное презрение к несовершенству этого серого, лицемерного, глупого мира. Зачем ей жалкая детская травма, если у нее есть абсолютное, подавляющее интеллектуальное превосходство над всеми окружающими? Она не жертва обстоятельств. Она - судья, присяжные и палач в одном лице. Она - хирург, удаляющий раковую опухоль с тела общества.- Но... но тогда... любовная линия? - растерянно, почти отчаянно спросила Вэнлинг. Это был ее последний бастион. - Это же должна быть история о борьбе с внутренними демонами! Это же классика! Значит, ей нужен герой, спаситель! Тот, кто сможет пробиться сквозь ее ледяную броню! Тот, кто увидит в ней не ангела и не монстра, а заблудшую, страдающую душу! Конечно! Это должен быть детектив из Скотланд-Ярда! Угрюмый, честный, неподкупный, с пронзительным взглядом и тяжелым прошлым! Возможно, он из простого рода, и его до тошноты бесит вся эта лицемерная аристократия! О! Инспектор Цзян Чэн! Представляешь, Сичень? Какой образ! Он будет охотиться за неуловимой Фарфоровой Куклой, но одновременно будет безнадежно очарован леди Лань Хуань! Какая драма! Какое напряжение! Он будет пытаться спасти ее от самой себя, от ее темной половины, от этого Лань Сичэня!Она остановилась, затаив дыхание, сияя от восторга собственной проницательности и найденного решения. Она спасла историю! Она нашла свет! Сичень посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что предложила добавить в их мрачную готическую трагедию говорящего крысёныша в цилиндре и с моноклем.- Цзян Чэн? - процедил он сквозь зубы с таким невыразимым, концентрированным презрением, что, казалось, трава у его лапок пожухла. - Спаситель? Как... банально. Как... предсказуемо. Как... здорОво.Он произнес последнее слово так, будто оно было самым грязным и оскорбительным ругательством в любом из известных языков.- Ты мыслишь как автор дешевых сентиментальных романов, Вэнлинг! Какая непроходимая скука! Кому интересно читать про то, как заурядное добро в очередной, стотысячный раз побеждает утонченное, харизматичное зло? Искусство - в трагедии! В неотвратимости рока! В эстетике и красоте падения! Спасение? - дракончик издал тихий, леденящий душу смешок, лишенный всякого веселья. - О, моя милая, моя наивная, моя предсказуемая Вэнлинг. Ты всё ещё веришь в сказки с хорошим концом. Любовная линия будет. Обязательно будет. Но не с твоим пыльным, предсказуемым инспектором. Ее любовь будет гораздо страшнее. Гораздо чище. И гораздо сильнее.Он взлетел с ее плеча и завис прямо перед ее носом, так близко, что она видела свое искаженное отражение в его огромных зрачках. Его янтарные глаза горели безумным, всепоглощающим творческим огнем.- Она влюбится в него. В свой мрак. В свою жестокость. В свою безупречную логику и свою безграничную силу. Она влюбится в Лань Сичэня. Он - единственный, кто ее по-настоящему понимает. Единственный, кто не боится ее, а восхищается ее истинной, темной натурой. Он - ее идеальный партнер, который никогда не предаст и не разочарует. Он - это она сама, доведенная до абсолюта. И она полюбит его самой чистой, самой эгоистичной и самой страшной любовью, на какую только способно живое существо. Потому что настоящие, законченные, совершенные психопаты, Вэнлинг, способны любить только себя. Или ту идеальную, всемогущую, божественную версию себя, которую они создали. Их поцелуй произойдет не с мужчиной из плоти и крови, а с призраком. В отражении огромного венецианского зеркала, забрызганного мелкими капельками крови последней жертвы. Она поцелует свое собственное отражение, но видеть будет его. И это будет вершиной её падения и ее абсолютного, окончательного триумфа.Тишина, повисшая над озером, стала тяжелой, плотной и холодной. Солнце все еще светило, но больше не грело. Вэнлинг медленно опустила взгляд на темную, неподвижную воду. На мгновение ей показалось, что в отражении, рядом с ее испуганным лицом, стоит темная, неясная фигура красивого юноши в строгом сюртуке и с насмешливой, жестокой улыбкой. Она зябко поежилась, хотя на ней была легкая кофточка. Красивый летний лес, еще полчаса назад казавшийся раем на земле, вдруг наполнился темными, зловещими тенями и тревожным шепотом.- Сичень... - тихо, почти беззвучно произнесла она. - Мне кажется... я создам чудовище.Дракончик лишь довольно мурлыкнул, как сытый кот, и уютно свернулся клубочком у неё на плече. Его вес был привычным и легким, но мысли, которые он только что посеял в ее голове, были невыносимо тяжелыми.- Нет, моя дорогая, - прошептал он ей в самое ухо, и его шепот был похож на шелест сухих листьев. - Ты не создашь. Ты лишь дашь ему имя и выпустишь на волю. А теперь, давай-ка вернемся. Мне вдруг нестерпимо захотелось крепкого чаю «Эрл Грей» и чего-нибудь готического для атмосферы. Нужно немедленно записать первые строки, пока этот восхитительный лондонский туман не рассеялся в твоей впечатлительной голове.