XI.

CVRTOON — Ceddin Deden— 60 —

Эн в самом деле была моей самой близкой семьёй. Я поняла это окончательно, в полной мере, пока накидывала её силуэт кусочком угля на полоске пергамента. И как так получилось, что физическая связь прервалась между нами? Почему Вселенная слышит всегда лишь половину из того, что у неё вымаливают?.. О, а молила я всегда об одном и том же, и не важно, как складывались обстоятельства, как бы трудно порой ни было в жизни — о том, чтобы моя классная, открытая, добрая, внимательная Эн всегда оставалась рядом со мной, чтобы такая подруга, как она, шагала со мной по круглому шару, потому что её совершенно никто не сумел бы заменить. Даже отец не смог, который, вроде как, единственный любил меня... Любил ведь? Или я была, есть и буду его сумасшедшим и отныне неисправным решением, вроде того, каким был его выбор жениться на моей матери?..

Я рассмеялась, тихо-тихо, и ткнулась лбом в столешницу, из-за чего картинка с Эн чуть-чуть подмялась. Да-да, у нас была реально неадекватная семейка, и теперь я просто плыву по своему мощному ген-фону.

Моя бабка всегда была против отца. Она говорила мне, что мать начала бегать к нему, когда ей ещё не исполнилось пятнадцати, и забеременела мною, когда было семнадцать. Сначала мать ушла из дома. Мой отец женился на ней. Они прожили вместе несколько лет, заглядывая к моей бабке изредка. Со слов матери, бабка всякий раз становилась неадекватной, когда видела моего отца, она поносила его и прогоняла. Не знаю, как мой отец терпел её. Не знаю, как затем терпел мою мать, когда она пила, когда загуливала, когда не считалась с ним и его просьбами, когда бесчисленное количество раз скидывала заботу обо мне на бабку, пока он зарабатывал.

Значит, он по-настоящему любил мою мать?.. А она его? Любила ли, раз сбежала к нему, раз родила меня, раз... Ладно, что уж там. Любовь в целом — штука неясная, сложная, запутанная... Мне же остаётся только гадать... и немного жалеть о том, что я так ни разу и не вывела ни мать, ни отца на взрослый и честный разговор.

Мне было пять, когда они развелись. Я помню скандал в день, когда это свершилось по закону: мать визжала, брызгая слюной, потому что напилась. Она швыряла вещи отца, которые он не успел забрать с квартиры, и его старые не работающие часы, попавшие ей под руку, в тот день прилетели мне в лицо. Я разревелась, мать не заметила. Бабка заперла меня в комнате и заставила лечь спать.

Мне было двенадцать, когда у мамы появился другой мужчина. Она привела его ночью, они вместе пропили до утра и вповалку улеглись спать у дивана на сброшенных одеялах. Я застала их утром, когда на цыпочках пробиралась на кухню, чтобы заварить чай. Оцепенела тогда в душном перегаре, слушая храп, и искренне, с леденеющими пальцами на руках и ногах, надеясь, что через пару часов «чужой дядя» покинет нашу квартиру. Он остался и для меня начался новый кошмар — его небритая обрюзгшая физиономия, злые чёрные глаза и привычка харкать в раковину и ванную, не смывая.

Тринадцать — он попробовал лезть ко мне, пока никого не было дома. К счастью — сильно напился, и я исколотила его пятками, сбежала на кухню и заперлась там на щеколду. Тогда я всей душой полюбила двери на кухню, хотя ранее не понимала их удобства. Когда вернулась мать, рассказала ей всё, но оказалась лгуньей. По ночам я плакала в подушку и отказывалась от еды, зная, что в противном случае мне придётся сидеть с потенциальным насильником за столом. Мама не переживала, а бабка спросила лишь раз, в чём причина голодовки, и удовлетворилась ответом: «Просто не хочу». После четырнадцатого Дня Рождения отец забрал меня на неделю в Батуми, где я порывалась рассказать ему о своих страхах и проблемах, но так и не осмелилась; в тот вечер от волнения и неспособности открыться любимому родителю, который сумел бы защитить меня, я, мелкая сопливая девчонка, только разрыдалась, за что получила мороженое, плюшевого зайца и поход в кино. В аэропорту на обратном пути я тоже ревела. В то время слово «дом» ассоциировалось у меня только с тревогой и опасностью. Да и несколько лет спустя тоже, однако...

В пятнадцать я начала прогуливать школу. Седьмой класс, какие-то представления о собственной силе и подначиваемое ненадёжными компаниями желание «навсегда освободиться от проблем и тупых родственников». Знакомство с Анной Молотовой, когда она перевелась в наш класс из параллельного, как с ангелом-хранителем. Я ушла от дурной компании раньше, чем привязалась к ней.

Весь шестнадцатый год со дня рождения я зависала с Эн (мне нравилось так обращаться к ней; я чувствовала, что мне она подруга чуть больше, чем всем остальным своим друзьям) у неё дома. Я кайфовала от участливого отношения её родителей, от чистоты, запахов свежей еды. У Эн был классный белый кот, который беззвучно мяукал и всегда запрыгивал ко мне на коленки, когда я сидела за её компьютерным столом. За то время мы пересмотрели кучу средневековых боевичков, всего «Гарри Поттера», «Властелина Колец» и «Звёздных воинов». Я поделилась с Эн хобби: рассказала, что учу стихи и веду конспекты по литературе, не только по школьной, но и многое ищу для себя сама; на начале нашей дружбы я вернулась к рисованию, которое забросила дома, потому что мне нравились новые краски Эн, её кисти и пачка толстых альбомов, которые мама Эн каждый год покупала ей к первому сентября и которые Эн почти не использовала. Мы на спор учили с ней Бродского и Маяковского, Пушкина и Ахматову, чтобы потом посмотреть, кто круче расскажет их вечером её родителям, стоя на почётном месте — маленькой табуретке...

Я выпрямилась и встряхнула головой, прогоняя сонливость. Призраки отступили от меня. Одни были отрадой, других я ненавидела и хотела бы прогнать навсегда. Я знала, что они всё равно вернутся обратно, когда я снова останусь глубоко-глубоко наедине с собой. Бережно свёрнутый пергамент с портретом Эн отправился в карманную складку на платье... Там же я нащупала ещё один листок и на мгновение развернула его. Хмурое лицо глядело на меня оттуда, сложенное из быстрых, резких штрихов. «Тупой Вадик, — поздоровалась я с этим лицом. — Когда мы были в отношениях, у меня ни разу не получилось нарисовать тебя нормально. Всё время казалось, что я не улавливаю ни ракурс, ни настроение, ни твои черты, которые так любила... Теперь я поняла, в чём беда: ты просто скользкий тип, которого по-настоящему я разглядела и смогла нарисовать только сейчас, когда розовые очки разбились». Портрет с бывшим я грубо сунула к Эн.

Истинной графини де Ранкон не было уже два дня. Она исчезла после похорон Амори Нельского, вечером того же дня. Фалько как раз собирался провернуть свою авантюру с попугаем, когда встретившая нас Рикена сказала обыденное: «Графиня неважно себя чувствует». Фалько всплеснул руками и ушёл, я же по взгляду Рикены поняла всё и даже больше.

Мне казалось, что я начинаю попадать под пока ещё лёгкое давление клаустрофобии: на ниточке подвешенная здесь над пропастью, я надеялась на добросовестную помощь Иоланды с решением вопроса о доме, а потому старалась исполнять свою часть сделки так же хорошо; я не покидала её территорию, не снимала её платье и слушала настоятельные просьбы Рикены. Минувшим ранним утром, когда я, устав от однообразия, всё-таки выглянула из комнаты, служанка пала передо мной на колени и ухватила за подол: «Останьтесь до возвращения госпожи, как приказывала она!..» Я успокоила девушку и пообещала выполнить требование, пускай мне жуть как хотелось ненадолго вернуться к самой себе.

Я надеялась, что развеюсь и вдохну полной грудью сразу же, как только сниму эти цветастые юбки и надену тряпки попроще. Или и вовсе снова переоденусь в мальчишку, вернусь к Фалько, Жан-Жаку и противным карликам, от души напьюсь вина и, может, мне даже перепадёте кусок особого пирога — ворованного с кухни... Я надеялась, что как только появлюсь в той, ещё одной своей реальности, Балдуин IV призовёт меня на разговор, читать стихи, ведь мы договорились. Он действительно проявил интерес в тот вечер. Это очень захватило меня. Я плохо спала по ночам, вспоминая самые разные строки: из Лермонтова и Пушкина, Ахматовой и Маяковского, Фета и Байрона... Все они нравились мне, однако я не была до конца уверена, что они подойдут... ко времени. При этом мне хотелось удивить Балдуина IV и послушать его мысли на тот или иной счёт. В конце концов, что способно успокоить нервы лучше, чем обсуждение литературы?..

Но надежды продолжали оставаться пустыми: Балдуин IV не призывал. Шуты не искали меня здесь, даже влюблённый в Иоланду Фалько, а Рикена следила за тем, чтобы я не сбежала раньше времени.

Уйти мне было трудно не только из-за наблюдательной Рикены.

Старик Бардольф стал частенько наведываться в общую залу. Он стучался в дверь своей дочери — мою дверь — много раз на дню с небольшими перерывами. Воодушевлённый чем-то своим, старик требовал завтракать с ним, обедать и ужинать. Он приглашал меня под руку прогуливаться во внутренних садах, всегда оживлённых и людных.

После шестого-седьмого круга через кипарисы и оливковые деревья я начинала неизменно задыхаться от духоты, но избавиться от хорошо закреплённой вуали не пыталась. Вместо этого опускала голову, бездумно разглядывая жёлтые пыльные дорожки, и слушала «отца». Старик тоже изнывал от жары, его лицо покрывалось каплями пота и бледнело. Он делился новостями из Перигора с таким упоением, что не замечал усталости.

— На севере поднимается кукуруза, а на юге разрастаются новые сорта винограда и табака. Очень скоро дела наши наладятся, дочь моя. Взяв тебя в жёны, Гвидо де Аргон лишь утроит поставки наших товаров, мы наладим поступление золота, каменоломни в Перигоре станут работать больше и лучше, и мы, наконец, отстроим родовые замки и усадьбы... — После таких речей старик ненадолго прерывался и жадно дышал, а его ладонь, накрывающая на сгибе мою, начинала мелко подрагивать; старик волновался, представляя светлое будущее. — Мы вернём красоту и силу нашему краю, девочка моя, ибо слишком долго он страдал во власти английской короны...

Иногда он начинал с надрывом кашлять и тогда мы возвращались к себе.

Слушая этого судьбой раздавленного отца, я лучше понимала его желание выдать Иоланду замуж как можно выгоднее. А Гвидо, чья тяга к Иоланде граничила с настоящей животной страстью, просто воспользовался случаем. «Наверняка его надоумила эта графиня Агнес, — размышляла я, когда Бардольф брал передышку, — потому что у таких баб обычно львиная хватка. Теперь Иоланду, а вместе с ней и меня, затягивает в петлю. Тревожно».

Я помнила, как Гвидо, этот грузный рыцарь-тамплиер ходил на проге в залу, как раздувались по сторонам от лица его жёсткие чёрные волосы. А как он схватил меня в своей спальне! Ладно ещё, мне повезло, но что станет с Иоландой, когда сердобольный старик-отец отдаст её в великанские руки Гвидо?..

А если он отдаст меня, когда Иоланда заиграется?...

В подобных размышлениях я барахталась, как в зыбком болоте, всякий раз после прогулок с графом де Ранкон. Вопреки его отцовской навязчивости, пылким и волнующим речам о «моём» замужестве, старик симпатизировал мне с каждой встречей всё больше. От него всегда пахло улицей: ветром и солнцем, неустанно палящим; а на его пальцах держался аромат фиников — их он любил особенно сильно и постоянно пожёвывал, ожидая основную еду — и стали, кожи, потому что во время прогулок он заглядывал к королевским кузнецам и пробовал новые мечи и ножи... Я знала это, ибо он открылся как самый настоящий отец, бесконечно дорожащий своим единственным ребёнком: старик Бардольф обнимал меня, когда мы прощались вечером, и его ладони всегда накрывали мой затылок, часть щеки и нос.

Если бы мой собственный отец обнимал меня так и нуждался во мне с такой силой, мне было бы не страшно рассказать ему обо всём на свете... Но он никогда не обнимал. Я — не рассказывала.

Я бесцельно прошлась по спальне графини и упала на кровать, под тёмные балдахины, распласталась звездой. Каждый раз, когда я так делала, реальность этого мира сильно била в спину. Но в этот раз кое-что изменилось. Развалившись, я задела ногой маленький столик. Вероятно, пнула его снизу, и что-то зазвенело, зашуршало, выпало. Я торопливо сползла на пол, подбирая стопку связанных пергаментов. Бумажки-записки с загнутыми уголками, длинные широкие лоскутки жёлтой бумаги, неловко перехваченные цветными ниточками — в это связке оказалось всё. Сначала я решила, что наткнулась на тайничок с бумажным хламом. Смущало в этом одно но — слово «тайничок». Всякие другие бумажки Иоланда бросала, где вздумается — пару раз я застала это — и Рикена поднимала их за ней.

«Читать чужую почту — верх бестактности, — думала я, устраиваясь на полу с другой стороны кровати, и разложила находку, — но на что только не пойдёшь, чтобы держать собственную жизнь хотя бы под небольшим контролем... Что ж, Ио, ты хочешь, чтобы я была тобой. Тогда дай мне почитать твои письма».

Здесь было множество бумаг, старых и новых. Пергамент первых сильно поистерся, уголки порвались и смялись, да и почерк сильно отличался от того, которым писались свежие.

«...Каменные стены всегда будут возвышаться вокруг нас, но не между нами, любовь моя».

Как сахарно. Кто писал это? Иоланда или её любовник? Сморщившись, я перевернула записку, но сзади она осталась пустой. Значит, Иоланда бегает к кому-то из города? Вполне реально: ей достаточно сменить наряд или разукрасить и открыть лицо... Я, как живую, видела её в непривычных тёмных платьях или мужских одеждах, бегущую по узким улочкам ночного Иерусалима, скрывающуюся, словно тень или прощальный блеск солнца... Иоланда способна на подобное. Значит, она так же способна и полюбить человека, чьё положение ниже её собственного? Кто это: башмачник? Рыболов? Чей-нибудь подмастерье? Бедная юная графиня...

Однако следующая же записка снова спутала факты, которые показались очевидными:

«Я стану ждать тебя близ Иакова, где небо сливается с небом. Я стану ждать, любовь моя».

Где небо сливается с небом? Отражение? Вода? Река.

Первую карту, что дала мне графиня, я где-то утеряла. Пришлось порыться в маленьких сундуках и среди мешков с тубами — по факту это были просто скрутки старых пергаментов — прежде чем я отыскала другую. (Забавно, что у Иоланды в принципе так много карт. Все они были исполнены в разном масштабе и с разной детализацией. Я отыскала план, тусклый, нарисованный неким мастером от руки — ну естественно! — города Ашкелон, затем Наблуса и Хайфы. Графиня всегда нуждалась в чётком понимании своего положения...) Как прелестно знать французский! Самая большая река здесь — Иордан, но что насчёт мелких речушек? Аругот и Цезлим, впадающие в Мёртвое море, Лахиш и Сорек, уходящие в Средиземное, — все они протекали близь Иерусалима, и свидание могло состояться рядом с одной из них.

«Сегодня мою руку против воли моей протягивают графу Ла Марша. Он считает, что солью и вином купит меня, мою душу, мою любовь, но я лучше прыгну с башни — я готова сделать это! — только бы не достаться никому, кроме тебя».

...Вот это точно интонации Иоланды. Мне почудилось, что её голос звучит в голове. Значит, первые записки — от любовника. И этот любовник действительно должен быть где-то не очень далеко, ведь навряд ли Иоланда убегает в тридевятое царство-государство... Я ещё раз всмотрелась в карту. Насколько реально провести свидание вдали от чужих глаз знатной девушке, пускай она и прячет свою знатность? Вокруг рек уж точно никто не сооружает сеновалы для любви... Да и о мантиях-невидимках речи нет. «Любопытно, насколько серьёзное наказание ждёт тебя, Ио, если твой обман вскроется. — Я уставилась в маленькое окошко, закрытое резными ставнями и чуть задёрнутое шёлком, туда, где резвились палестинские нектарницы. — Если меня поймают, это будет чертовски плохо. Мне придётся как-то объяснять, почему я бегаю в твоих юбках. Ну и в непонятную же игру ты ввязалась, Нино».

— Госпожа.

Рикена появилась в дверях. Мы уставились друг на друга: она — вопросительно, я — в испуге, пойманная с поличным, пускай через кровать Рикена не видела, чем именно я занимаюсь.

— Гвидо де Аргон желает видеть вас.

— Гони его, — выпалила я.

— Не могу, госпожа. Он пьян и весел. Графиня долго избегала его. Он сказал, что останется спать на пороге общей залы и убьёт всякого мужчину, которому вздумается попытаться войти, будь то слуга или ваш отец...

Мои брови сошлись у переносицы раньше, чем я распознала собственные эмоции. Пьян и весел? Гвидо? Графиня избегала, а я — отдуваться?! Убьёт любого, кто решит войти?! Я замела все письма под кровать и подскочила, оправляя платье, пышное, атласное, со множеством складок и длинными рукавами. Рикена помогла мне покрыть голову и спрятать лицо за нежно-фиолетовой вуалью. За считанные мгновения я оставила покои и оказалась к Гвидо лицом к лицу. Как и заявил, он нёс дозор на пороге в залу: едва стоял, припав к стене, и пил из кожаного бурдюка.

— Иоланда! — вспыхнул Гвидо, выпрямляясь, швыряя бурдюк. — Не иначе, как разверзлась Небесная высь! Ты пришла ко мне!..

Девушки графини бегали позади нас, только юбки шуршали. Прислужницы покинули скамейки, кресла и бортики фонтана и затаились, как тени, за колоннами, цветами и узорчатыми горшками.

— Пришла, — подтвердила я голосом более грозным, чем следовало бы, но Гвидо ни за что не распознал бы обмана. Иоланда едва ли говорила с ним. — Я здесь, потому что вы караулите меня и мою свиту, как лев. Что будет, если я кликну стражу?

Он раскинул руки в стороны и самодовольно и радостно задрал подбородок. Щёки его горели красным, волосы повисли сальными прядями. От него за версту разило дымом от костра, потом и конским навозом. Я с трудом держалась, чтобы не скривиться. Гвидо пришёл в лёгкой длинной кольчуге, надетой поверх тёмной рубахи и перехваченной на животе крепким широким ремнём. Его меч показался мне просто огромным — ножны почти касались пола. Ботинки Гвидо сильно запылились. Летел сюда галопом, даже с коня не слез?

«В нас пропал дух авантюризма, — сказал бы Ипполит из «Лёгкого пара», — мы перестали лазать в окна к любимым женщинам!» А я бы сказала, что все авантюристы здесь и они невыносимы настолько, что в пору через те самые окна убегать от них!.. И пускай ломаются королевские деревья.

— Я и есть лев. Я порву эту стражу на куски, и сам Господь Бог будет на моей стороне, не то что король. Разве может быть тебе неприятен столь верный и сильный муж? — он поймал меня за руку, подтащил к себе резко так, что я не успела опомниться, и опалил жаром кислого дыхания. — Завтра на рассвете с воинством Христа я выступаю в Египет. Оттуда я привезу тебе золото и драгоценные камни, всё, что сумею добыть мечом и копьём... Я брошу к твоим ногам Ла Марш со всеми его равнинами и реками, со всеми крепостями и бескрайним небом, и тогда мне хватит расплатиться за твою любовь!.. А пока вот, вот...

Он вынул откуда-то блестящее ожерелье, дьявольски дорогое, судя по камням, и приблизил его к моему лицу. Я ощутила его губы на своих сквозь вуаль и замычала, упираясь кулаками в его грудь.

— Не нужны мне ваши цацки! Мне уже подарили другие!

— Кто?! — взревел он. — Кто подарил?! О, ретивая!.. Дай счастья! — и вцепился в меня крепче и, пьяный дурак, вытянул губы уточкой.

Я чуть не расхохоталась в голос!.. Ей-Богу, не жизнь, а постановка «Ромео и Джульетты», только бедная нежная Джульетта вынуждена терпеть домогательства не прекрасного Ромео, а его похотливого конюха. Или «Дон Жуан», что тоже подходит как нельзя кстати! Ибо этот самый Дон, который трясся передо мной в любовной горячке, был тем ещё Жуаном: так ловко сгребать в охапку невинных «служанок» и тащить их в постель, при этом имея более конкретные виды на другую женщину — это всё надо уметь и весьма искусно.

— Чего смеешься ты, невозможная моя? — прорычал Гвидо, снова подтягивая меня, снова пытаясь урвать поцелуй. — Ты почти моя, моя!

— Почти не считается!..

— Я знаю женщин Лотарингского дома, знаю, что они своенравны, как дикие кобылы, что лик их божественен, что души их, как сладкие омуты!..

Он почти схватил меня, когда я оббежала его. Мы на миг столкнулись на пороге в залу. Губы Гвидо влажно мазнули тыльную сторону моей вскинутой в защите ладони. Я вырвалась. Он широко и громко топал за мной.

— Я тебя в замок родовой увезу! Там ты не сумеешь бегать от меня, кошка!..

«Бегать о тебя придётся не мне, — билась мысль в висках; подхватив юбки, я семенила по лестницам, мимо стражи и молчаливо бредущих слуг, и атлас, и шелка вздымались надо мной, как облака, — потому что я ни за что не дамся тебе, боров!.. А Иоланда уже сбежала к другому».

Гвидо, озираясь и сквернословя, прошёл мимо ниши в стене, где я затаилась. В который раз!.. Эти стены точно возводили для меня... Гвидо остановился на перекрёстке коридоров, под высоким куполом потолков. Я наблюдала, как он ищет бурдюк, хлопая себя по груди и бёдрам. Он ругался и накинулся на мальчишку-слугу, нёсшего подставку с кувшинами и съестным. Гвидо отобрал у него вино и кубок, налил и тут же залпом осушил. Он швырнул кубок в стену, вспугнув слуг с другого коридора, и, тяжело топая, скрылся за поворотом.

И на этом оказалось не всё. Сбежавшая «на волю», присвоившая чужую личину, лестницами и поворотами я вышла к залу Совета. Здесь по периметру всегда горели факела и железные треноги с высокими свечками, шевелились флаги, и золотой крест крестоносцев путался с красным — тамплиеров. Эти кресты накрывали друг друга, кто больше, от ветра распадались по сторонам, и начинали борьбу сначала... Переводя дух, я прислонилась к холодной колонне и прикрыла глаза. Не прошло и минуты, как в зале раздалось эхо чужих шагов.

Балдуин IV шествовал через зал Советов с Милем де Планси. Они говорили о городских воротах, об укреплении, о скором выступлении в Египет и Нур ад-Дине. Балдуин IV был во всей красе: в бело-золотой мантии, в таких же белых котте и штанах; лицо его, полу-спрятанное за бинтами, выражало хладнокровную сосредоточенность. «Сам Господь Бог будет на моей стороне, не то что король!» — грозился Гвидо самодовольно, но я больше верила в то, что, явись Балдуин IV к зале графа и графини де Ранкон в таком виде и настроении, Гвидо пал бы на колено.

Сердце затарабанило в груди, но я сообразила, как поступить, раньше, чем Господин Индюк бы поймал меня «на шпионаже»: он уставился вниз, недоуменно сморщился, и я поняла, что за колонной торчат края моих ярких юбок.

Сейчас я — графиня де Ранкон.

Встав у мужчин на пути, я склонилась, присев. Как учила Иоланда. Но она не говорила, что это окажется так страшно и неловко, что тело бросит в жар.

— Ваше величество. Сенешаль.

— Графиня де Ранкон, — покровительственно зазвучал голос короля.

Это было то самое дозволение выпрямиться. Я столкнулась взглядом... с Милем де Планси. Он коротко кивнул мне, я шагнула в сторону, и мужчины прошли дальше. На солнце медовые кудри Балдуина IV в сумраке дворца выглядели тускло-желтоватыми.

Государю Иерусалимскому не за чем было уделять много внимания графине Иоланде де Ранкон, прибывшей ко двору ради выгодной партии. А Нинэлия оказалась слишком далека для молодого Балдуина IV, который ни за что не признал бы её без нелепых шутовских нарядов.

Я проследила за королём до тех пор, пока он не скрылся в отдалении, испытав при этом острое неудовлетворение. Нино в платье служанки могла бы что-нибудь ляпнуть, повеселив короля и разозлив его сенешаля. Нино-скоморох могла бы спеть и подурачиться. А Нино-Иоланда могла только строить из себя царевну Несмеяну. И я знала всё это, я на такую жизнь осознанно согласилась. Но почему тогда взятая ответственность так злит?

«Потому что Балдуин IV всё ещё не послал за тобой. Он король, а у королей всегда было дел невпроворот, им не до дурачеств. А даже если он и посылал за тобой, тебя, Нино-Нинэлия, просто не нашли, — самой себе ответила я чужим раздражённым голосом. — А кто ты такая, чтобы искать тебя по всему замку? Никто, вот и заткнись».

Я привалилась к той же колонне, нахмурилась. Загналась. Раздобыть бы где-нибудь Маховик Времени. Тогда я смогла бы не только быть во всех нужных местах одновременно, но и домой бы заглянула, разузнать, как там моя Эн...

Возвращаясь в общую залу, я уловила оживление, поднимающееся во дворце. На исходе были упомянутые три дня, а это значило, что завтра на рассвете, как и сказал Гвидо, воинство Миля де Планси выступит в Египет. От шутов я знала, что в честь этого состоится большой пир, на котором Сибилла, принцесса Иерусалима, вернётся в свет. «Три года минуло с того времени, как погиб Вильгельм Длинный меч, — расслышала я перешёптывание старых прислужниц, что несли напополам огромную корзину с бельём, — теперь-то уж точно черноокую Сибиллу выдадут замуж», «Бедняжка-малютка, — болтала вторая и будто искренне сопереживала принцессе, — как любила она его! А сына-то? Сына-то видела ты, старая, али нет?», «Видела! Очаровательный мальчишка! Он выбрался из покоев, пополз, как жучок, так я и влюбилась», «И за кого её выдадут, слышно?», «За Кипрского сеньора, за кого ещё!»

«Куда ни плюнь, повсюду сватаются. Опасно кругом», — подумала я и свернула в другой коридор.

— Вот и ты, услада глаз моих! Право слово, я и не надеялся повстречать тебя дважды за эту неделю. Бог стал воистину милостивым ко мне!

Фалько, сидящий на подоконнике, спрыгнул. Шальной ветерок романтично взлохматил его тёмные кудри. Сегодня Фалько красовался не только в любимой рубахе, но и поверх неё натянул длинный жилет, расшитый золотыми нитками. «Блядство», — я шустро подсобрала юбки и засеменила в обратном направлении.

— Иоланда! — обиженно вскричал Фалько.

Я взвизгнула, когда он почти поймал меня. Его крепкие пальцы сорвали с моего плеча одну из воздушных ленточек. Я бежала по лестнице и последние пять ступеней буквально перелетела на крыльях адреналина. Фалько загнал меня в крытую галерею на третьем этаже, где череда внутренних комнат вывела меня в широкий коридор. Я ворвалась в шествие мелких слуг и богато разодетых мирских господ. Каждый из них осыпал мою голову тысячей проклятий, но Фалько досталось больше всех. Судя по его вскрикам и подобострастному лепету, он схватил не меньше дюжины тумаков.

— Обычно красивые женщины бежали в мои объятия, а не от них! — услышала я его за спиной и ухватилась за угол стены, помогая себе круто повернуть. Слетела с ещё одной лестницы, не понимая, куда бежать. Я не ожидала, что он вообще погонится за мной.

Комната, комната, поворот, поворот, поворот... Столкновение с жёсткой кольчугой оказалось болезненным. Худое, как у скелета, рыжебородое лицо надо мной — злым. Ба!.. Да ведь это...

— Томас, глянь-ка! Никак от батюшки отбилась. Не ушиблись, славная госпожа?

Знакомый толстяк, как уже было, вдруг подпёр меня сзади своим пузом. Под кучей шёлка волосы на моём затылке всё равно зашевелились. «Ну и что теперь?..» Похожий на смерть Гамлен вдруг вынул из-под плаща флягу и отпил из неё. На фляге азартно ухмылялся капитан Джек Воробей. «Да ну на...»

— Господа! Это моя женщина! — Фалько был тут как тут.

Я юркнула за толстопузого Томаса, выглядывая из-под его стальной руки.

— Кажется, «твоя женщина» думает иначе, — ответил Томас и постарался глянуть себе за плечо, да весь вспотел от этого простого движения.

— Она испугалась не весть чего! — заявил Фалько, сделав такой вид, будто он и сам недоумевал.

— Так тебя и испугалась, рожа страшная. Ты ж всюду к ней лезешь. Слышали мы, как ты оголил зад перед ней!

— Я?! Да это был не я!

— А кто? — Гамлен издал звук «гы-гы-гы», и я до боли закусила губу, чтобы не расхохотаться.

Фляга маячила у него за поясом штанов, только ухватить её не получалось — слишком уж этот пояс слабо сидел на своём месте.

— Жанлука — вот, кто зады всем показывает, — Фалько встал в позу.

— Какая теперь разница, — громогласно заметил Томас.

— Большая! Мой зад получше будет, чем у карлика.

— Тьфу, проклятый!.. Тебе ли тягаться за сердце этой девицы с Гвидо де Аргоном? Мы слыхали, жениться он на ней намерен.

Фалько сложил руки на груди.

— Ничего у него не выйдет. Не люб он ей.

— Он богат, а кто богат, тот женщинам и люб, — Томас почесал затылок. — У Гвидо замок большой, вина и соли много. А у тебя что? Только три облезлых собаки, ха-ха-ха-ха!..

— Осторожно, иначе эти три облезлые собаки порвут твою собственную шкуру.

— У него лютня есть, — встряла я, чуть выглядывая из-за Томаса.

— Да! — подхватил Фалько пылко. — Лютня есть!

— И четыре скомороха в подчинении!

— И четыре в подчинении!..

Фалько поддакивал и оба стражника, пугая, стягивались над ним, как грозовые тучи...

— И песни-обзывалки про каждого из вас есть!

— И песни-обзывалки про вас!.. Что?..

С настоящим собачьим: «Гр-р-р» Томас сграбастал Фалько за грудки и даже поднял его над землёй. Гамлен тоже было вознамерился шуту навредить, да только не вышло — он подпрыгнул, зазвенел кольчугой и заорал во всю глотку. С Гамлена упали штаны, оголив зад. Столь несчастных прыщавых половинок я никогда ещё не видела. Я хохотала, что есть мочи и так же уносила ноги, прижимая флягу к себе.

— Окаянная! А ну, держи львицу! — Томас бросил Фалько и теперь топал так грузно, что сотрясал дворец.

Гамлен сыпал проклятиями и боролся с ремнём. Фалько бежал, подпрыгивая, и старался обогнать Томаса, но тот снова и снова хватал его за шкирку и откидывал назад. «Я тебе устрою!» — грозился Томас. «Спасайся, любовь моя!» — трезвонил охрипший Фалько. «Когтистая кошка! — потрясал обнажённым мечом Гамлен. — Я тебе покажу, как с меня штаны сдёргивать! Любви захотела?! Так поди сюда, я тебя так отлюблю, три дня не встанешь!»

Не хватает музычки из «Джентельменов удачи»!

Фалько сбил Гамлена с ног, вжав его, худосощного, в стенку. Эти двое «отвалились». Томас следовал за мною по пятам. «Что, толстяк, снова поиграть захотелось? — я чувствовала, как под одеждами пот стекает с меня в три ручья. Лицо горело. — Может, мне опять пробраться под чьим-нибудь столом тебе на зло? Ха-ха-ха!.. Ой, блядь!»

Я затормозила так скоро, как смогла, и всё равно чуть было не влетела в Венеру.[1]

— Уй, королева-мать... Ох, госпожа, рад видеть... — Томас, задыхаясь и выдавая по слову с паузой, переваливался с ноги на ногу.

Агнес де Куртене, роскошная и пышная, походила на самый большой цветок в клумбе, а рядом с ней «цвели двое поменьше» — фрейлины. Графиня подобрала тяжёлые бордово-золотые юбки и глянула так колюче, что я сама захотела слинять куда подальше. Что уж со стражника взять?..

— Что это тут происходит? — спросила она недовольно.

Пока Томас бэкал и мэкал, я и ляпнула:

— Он преследует меня, будто я антилопа какая!

— Антилопа? — графиня одарила стражника новым цепким взглядом. Балдуин IV умел смотреть так же. — В самом деле. Любая женщина, когда за ней гонится такой красный здоровяк, ощутит себя загнанной животинкой. Что же ты, Томас, снова влюбился? Помню я Рамину, за которой ты по пятам ходил и которую душил по углам своим необъятным животом.

Пришёл мой черед изумляться и тут же сдерживать смешок, ибо Томас совсем задохнулся в нечленораздельных звуках. И выдал, наконец:

— Да я!... Да она с Гамлена штаны сдёрнула! Я сам видел! Вот я и...

Ах, ты, говнюк.

— Да при виде меня они у него сами свалились, — и я постаралась глянуть на Томаса поверх вуали так высокомерно и насмешливо, как могла. Иоланда де Ранкон ведь частенько так делает?..

Агнес обошла меня, взяв под руку, и тем самым оттеснила толстяка.

— Следи за тем, как бы удержались твои собственные, ибо, не ровен час, твой ремень лопнет от натуги.

Засмеялись, прикрыв рты, фрейлины. Томас распух больше и побагровел, но Агнес всё это было нипочём. Она уводила меня. Фалько возник позади Томаса, даже рот раскрыл, но так ничего из него и не выдавил. Что ж, я сумела сбежать от всех своих преследователей, зато угодила в сети самой Агнес де Куртене...

Графиня провела меня до своих комнат. Здесь фрейлины оставили её. На низком диванчике у окна Агнес уже ждали — то была миловидная женщина, маленькая. Волосы её покрывал шёлк, но они всё равно струились по её плечам, пушистые-пушистые и золотистые. «Дорогая!» — привстала она, тотчас узнав Иоланду, и протянула маленькую руку. Вдвоём женщины усадили меня посредине, а сами расселись по бокам. Прислужницы внесли кубки, винные кувшины и фрукты. Агнес махнула кому-то рукой, и, всмотревшись в противоположный конец комнаты, я увидела человека. Он сидел на подушках в окружении музыкальных инструментов, и его от нас закрывали полупрозрачные шторы.

— Сыграй нам, Азир, — потребовала Агнес де Куртене.

Азир заиграл на маленькой арфе. Незамысловатые «трунь-трунь» сделали атмосферу дружеской, только что теперь меня жд...

— Давно мы не встречались, — маленькая женщина сжала мою ладонь, — с тех пор, как старик Бардольф привозил тебя сюда в последний раз. Сколько же минуло?.. М-м-м...

— Два года, Стефанья, — помогла Агнес, — граф де Ранкон отбыл из Иерусалима в октябре. Я хорошо помню, ведь это случилось незадолго до битвы при Монжизаре.

— Да, — я решила не молчать, — всё так.

Теперь Агнес взяла вторую мою ладонь и вдруг ласково вопросила:

— Надеюсь, ты не сердишься на мои старые слова, дорогая?

Я только раскрыла рот... Давай, Нино, не тупи. Вспомни, как девушки из «Игры Престолов», такие, как Санса Старк, ловко отвечали всем, кто бы что ни спросил. Или, как говорил Толстой: «Литр воды и хуй туды. Правдоподобный монолог готов». Я закусила губу, чтобы ничем не выдать дурацкой взбудораженности.

— Разве я смею сердиться на то, что говорит такая опытная и умная женщина, как вы?..

— О, в прошлый раз смела! — и Агнес коротко рассмеялась, тотчас убрав руку. — Я счастлива, что сегодня это не так. Я как никто понимаю волнения юных девушек, которым волею Господа предписано исполнять нелёгкий долг женщины. Мы, как ты сказала, опытные и умные дамы, когда-то проходили через это, — Стефанья кивнула на её слова, и я продолжила слушать это внезапное, но словно бы заученное откровение: — мы выходили замуж не по воле сердца, а по указу, бились в родовой горячке, даря своим мужьям сыновей и дочерей, и тихо и безмолвно несли свой крест. И всё-таки нам повезло куда больше, чем везёт обычным крестьянским жёнам — мы богаты и владеем высоким положением. И наши мужья, нынешние и будущие, стоят так же высоко. И нам вовсе не обязательно слишком пылко любить их, чтобы сохранить привилегии. Вся реальная власть всегда находится в руках женщин.

Агнес проникновенно глянула на меня, сохраняя улыбку. Вот, о чём она говорила с Иоландой тогда, когда призвала её. Наверняка внушала бедной гордой графине, какой удачей будет для неё выйти за де Аргона.

Агнес первая взялась за кубок, но Стефанья быстрее сказала тост:

— Так выпьем же за наших мужей!Пришлось взяться за кубок и мне. Я чуть приподняла вуаль. Вино оказалось изумительным, чуть сладким и очень-очень фруктовым. Не успела я отставить его, как Агнес де Куртене склонилась через меня, чтобы поддеть Стефанью:

— Ты так и не сказала мне, кого станешь ждать больше: Миля де Планси или рыжего волка Рене?

— Я счастлива с Милем! — заявила Стефанья звонко, но не грозно. — Но кто запретит мне стать ещё счастливее?

— Верно, — пышногрудая Агнес упала на подушки позади и закинула ногу на ногу. — Только очень глупые женщины способны проглядеть своё счастье.

Я снова подогнула вуаль, чтобы выпить вина. И попалась на крючок Агнес:

— Сними эту тряпку, дорогая! Рядом с нами тебе незачем прятать прелестное личико.

— Я...

— Снимай сейчас же!

Мелко дрожа, я рискнула отцепить вуаль. Глаза Агнес де Куртене лишь «мазнули» по мне, зато сама она удовлетворённо хмыкнула.

— Я была довольна, когда повстречала тебя сегодня, моя дорогая. Я понадеялась, случилось множество интересных вещей, о которых ты могла бы рассказать нам.

Обе женщины выжидающе уставились на меня. Сердце неприятно участило ритм. И что, спрашивается, такого могла бы поведать настоящая Иоланда? Ведь не знают же они о том, что она сбегает из дворца к любовнику!.. Или знают?.. Но тогда какой смысл графине де Куртене так часто упоминать Гвидо де Аргона?..

Я совсем запуталась. И руки мои слишком вспотели, и пальцы подрагивают. Как бы не выдать себя по глупости...

— Я была в городе, — начала я аккуратно, стараясь сделать голос невозмутимым, — видела заклинателя змей. И храм прокажённых.

— О, этот ужасный храм! — вдруг воскликнула Агнес де Куртене и поёрзала на подушках. — Я много раз старалась убедить своего сына упразднить его. Что толку от людей, чьи ноги и руки более не подчиняются им? Что может сотворить умирающий разум? Они лишь продолжают страдать и обрекают на страдание тех, кто по-настоящему жив.

— Всё так, — сказала Стефанья.

Сильный жар охватил мою грудь. Я сжала челюсти раньше, чем полностью осознала — слова Агнес де Куртене разозлили меня.

Она так грубо, так зло отзывается о прокажённых, хотя её собственный сын точно такой же. Какой толк от разлагающихся конечностей? Балдуин IV ездит в седле, держит меч и выступает на военных советах! Что может умирающий ум? Я ещё не встречала за свою жизнь человека, который рассуждал бы столь же здраво, изъяснялся так же красиво и ясно, как Балдуин IV!..

— Вероятно, ты и сама осталась в ужасе, дорогая, — Агнес пила из кубка и не видела, как на миг мои губы дрогнули, отнюдь не в улыбке.

— Да, — ответила я, подразумевая под «ужасом» совсем не то же, что и она.

— А что насчёт тех старцев-арабов, которых ты привезла из Антиохии? — Стефанья подала знак, и служанка выставила на стол поднос со сладостями. — Они с успехом лечат короля?

Я глядела на Агнес исподтишка, делая вид, что увлечена содержимым кубка. Если до этого мне сильно хотелось поскорее отыскать предлог и уйти, но теперь я оставалась осознанно, любопытная до правды, которая касалась этой стороны жизни Балдуина IV.

— Надежды не было с самого начала, — голос графини утратил всякую насмешку, однако ни лаской, ни сочувствием не наполнился, хотя она и заговорила о сыне, — но я должна была попытаться. Это мой долг, как матери. Балдуин убеждает меня, что ему намного легче, но что бы он излечился... Нет, это невозможно. Полагаю, у него есть ещё несколько лет, прежде Господь призовёт его.

Мои серые глаза в отражении вина казались совсем чёрными. Может, теперь так было и в действительности?.. В этой черноте я видела, как вскакивает со своей постели юноша-государь, источенный болезнью. Но это воспоминание мгновенно затмило другое, то, в котором Балдуин IV прятался со мною за колоннами и слушал мои нелепости с самой настоящей королевской улыбкой — снисходительной и мягкой. А эти его золотые кудри? Как они мне нравились!.. А иной раз его не королевский, а по-юношескому весёлый взгляд? «Разве такого человека Вселенная или Бог могут оставить без шанса?..»

— Вся моя вера вот-вот заключится в Сибилле. Вся моя надежда, вся моя любовь и вся моя сила. Ей суждено взойти на престол, и они оба этот понимают. Я почти подготовила её, — Агнес казалась глубоко задумчивой. Она болтала своим кубком. — А мой сын сделает всё остальное. Сегодня вечером Сибилла вернётся ко двору. Благодаря своему брату и Ги де Лузиньяну, она засверкает.

— Ги де Лузиньян — интересная личность, — произнесла Стефанья осторожно и даже тихо. — Мне думается, после женитьбы он быстро нарастит влияние и соберёт вокруг себя собственных рыцарей.

— Да, — просто отозвалась Агнес.

— Ты так уверена, — Стефанья поёрзала, — значит, король окончательно утвердил Ги? Мне казалось, он испытывает противоречивые чувства к этому юноше.

— Не утвердил. Но моему сыну придётся покориться, — с легким вздохом сказала Агнес, — ещё до того, как сел на трон, он научился, что король должен действовать во благо государства. Наставники, особенно этот, старый ворон Гийом, лишь усилили в нём это стремление, ты ведь знаешь. А равняясь на покойного Амори — да сохранит Господь его душу! — Балдуин окончательно понял, что выигрышная политика — это всегда личная жертва. Амори всегда это знал. Балдуин, мой славный мальчик, весь а него!.. Я считаю, Ги де Лузиньян способен успешно заправлять государственными делами. Будет хорошо, когда Балдуин уверится в этом до конца. Только случилось бы это поскорее. Но что поделать? Он слишком упрям и горд. Но, как бы то ни было, долго упрямиться у него не выйдет. Мне горько от этого, Стефанья, но правда, как говорит Эраклий, это свет Божий, и от него ты не спрячешься, даже если зажмуришься изо всех сил.

— Это верно, верно.

Агнес де Куртене залпом осушила кубок и сказала ещё несколько слов, после которых у меня сделалось неприятно в груди:

— Бароны Иерусалимского королевства будут поддерживать моего сына до тех пор, пока он крепок, пока он держится с ними на равных, пока внушает им уважение, преодолевая недуг, выступая на всех собраниях и первым собираясь в бой. Однако они не дураки. Когда Ги де Лузиньян приблизится к власти и они увидят его, талантливого, здорового и сильного, они пойдут за ним. Вот что главное, Стефанья, — Иерусалим останется в надёжных руках даже после того, как дух моего сына оставит этот мир.

Они ненадолго замолчали, потягивая вино и поедая сладости. Я сидела между этими двум женщинами, как сдавленная. И голова моя была переполнена и страшно пуста одновременно.

— Я вижу, что ты всё равно расстроилась, — начала Стефанья первая, и Агнес глянула на неё театрально печальными глазами. — Тяжело быть матерью, но ещё тяжелее быть любящей матерью. Изабелла вот-вот прибудет, — от этой мысли Стефанья сразу повеселела и покрылась румянцем. — Мой славный Онфруа обретёт прекрасную жену, а Иерусалим — поддержку и вторую надежду. Вот увидишь, всё наладится.

— Иерусалим обретёт поддержку сразу же, как только Изабелла покинет Марию. Недалёкая женщина!.. Сколько крови попила она мне, когда Амори женился на ней. Она была так нелепо надменна, что только шелка из Тиразиса [2], которые Амори успел подарить мне до собрания Верховного совета, помогли скрыть моё веселье.

Они засплетничали обо всём: от высоких чинов королевства до новых торговцев, чьи лавки открылись в городе. Когда в залу вбежала маленькая светловолосая девчушка, и жемчужный поясок на её платье тихо звенел, я решилась сослаться на головную боль. Агнес де Куртене напоследок пожала мою ладонь и, покровительственно улыбаясь, отпустила. Я уходила на деревянных ногах, вся какая-то обессиленная, пока громогласная Эмелия де Планси требовала у матери разговаривающую птицу.

— Я видела такую у шута Фалько! — хныкала она. — Хочу, как у него!..

«Ещё и попугай... Которого, конечно же, всучат не Иоланде де Ранкон, а мне, переодетой в её юбки». Голова и правда тут же заболела.

— Красавица! — Жан-Жак встретил меня самый первый, когда я заперла за собой дверь в цирковые кулуары. Я всё ещё ощущала себя измотанной после встречи с Агнес де Куртене и её подругой Стефаньей, но рабочее платье служанки всё-таки сумело немного облегчить состояние. Лучше становилось уже о того, что сделано оно было из материалов простых и лёгких, в отличие от господских.

Ещё полчаса назад закат окрасил небо в рыжий и розовый. Большую комнату скоморохов наполнял мягкий и тёплый свет. Жан-Жак заканчивал раскуривать палочки благовоний. Он прыгал от них туда-сюда, покачиваясь на палках. Чтобы аромат не казался слишком резким, Жан-Жак раскрыл резные окна. На улицах Иерусалима клубились облака пыли — так разгулялся жаркий ветер, и даже здесь под ногами скрипел невидимый песок. На удивление, сегодня пол не устилали сотни цветастых тряпок, подушек, грязной посуды и раскатившихся по углам кубков и кувшинов — ничего из того, чем крикливые карлики привыкли возводить вокруг себя «уют». Краснобокий лори чистил крылья в большой клетке.

— И думал я, на крыльях ветра улетела в край, далёкий от мирских сует; тебя высматривал я тщетно, пленённый сладостью надежд... — Смущённая напором, я остановилась в недоумении. Жан-Жак рассмеялся. Кудри его распались вокруг уставшего лица. — Я ищу в своём сердце новую историю, красавица, не страшись. Но за те дни, что ты не приходила к нам, струны лютни моей, всегда гибкие и звонкие, обратились в камень. Где же ты пропадала?

— Было много работы, — ответила я, проходя дальше. — Ты знаешь, где Фалько? Я слышала, он сегодня угодил в лапы стражников.

— О, об этом и мы слышали, красавица. Жанлука успел поглумиться над ним. Однако в полном здравии он, как и всегда.

Жан-Жак отложил благовония и ухватился за палки, подпрыгивая ко мне. Между делом он указал на окно. Пока не понимая, вместе с ним я выглянула наружу. Сразу под нами на небольшом квадратном балкончике Фалько стоял в компании незнакомой мне женщины. Я не смогла бы разглядеть отсюда её лица, зато видела красные и зелёные шелка, в которые она была разодета. Голову её покрывал прозрачный изумрудный капюшон, под которым угадывались чёрные длинные волосы, никак не собранные. Фалько болтал с ней, веселил, и женщина смеялась. Затем шут кликнул собак, и три остроносых чёрных демона выскочили на балкон. Они лаяли и рычали, плясали и лизали руки, которые женщина протягивала к ним.

— Это Сибилла, — от дыхания Жан-Жака мои волосы шевельнулись у виска, — сестра нашего короля.

— Это её долго не было? Она вдова? — любопытство ужалило меня неожиданной иглой. Какова она, сестра Балдуина IV, которую Агнес де Куртене пророчит ему в скорую замену?

— Да, и то печально.

— Её мужем был Вильгельм Длинный меч? О нём у тебя тоже есть баллады?

— Хочешь послушать?

Я чуть повернулась к нему. Он улыбался, близко рассматривая мое лицо, и его глаза казались чересчур внимательными.

— Может быть однажды. Этот Вильгельм был знатнее, чем Ги де Лузиньян?

— Трепетная красавица, тебя тоже обеспокоило будущее принцессы Сибиллы? — Жан-Жак смеялся почему-то, уходя от окна. Я тоже отошла, потому что Фалько и Сибилла скрылись с балкона вслед за собаками.

— Только это сейчас и волнует всех, кто есть при дворе. И короля, наверное, больше всего.

Жан-Жак опустился на подушки. Он уложил палки и подтянул вторую подушку. Позвал сесть рядом. Я не сопротивлялась, только плотнее подогнула юбки, пряча ноги в плетёных сандалиях, которые Рикена принесла мне вместе с рабочим платьем. Свои кроссовки я запрятала к Иоланде за кровать... А теперь там ещё и заново вскрытые моей рукой письма... Да уж, Нино, так скоро можно и себя настоящую запрятать слишком глубоко. И кто тогда останется?..

— Короля волнуют многие вещи, красавица, — Жан-Жак взял мою руку в свою и заглянул глаза в глаза, печально и немного счастливо, — от государственных до семейных, и каждый день и час он принимает решение за решением. Однако, думается мне, будь у нашего государя двое младших братьев, вместо двух сестёр, чьи судьбы он обязан устроить, ему было бы намного легче.

— М-да... Жан-Жак?

— Да?

— Может ли быть так... что королевская власть окажется подорванной? Или так, что ей просто не хватит поддержки?

Брови Жан-Жака дрогнули и застыли сведёнными. Когда я уже начала бояться возможных расспросов, бард ответил:

— Конечно.

И сердце моё скатилось в пятки. Быстро — я даже осознать не успела. Усилилось неприятное чувство глухой и глубокой тревоги, какое стало прорастать во мне ещё когда я сидела с Агнес де Куртене и Стефаньей. Касалось ли оно Балдуина IV? Напрямую. Но что я могла? Я — чужачка, не образованная должным образом, смешная и нелепая. Всё, происходящее здесь со мной, — ошибка. Как и то, что я вообще попалась Агнес и услышала её разговоры.

«Не тебе впутываться во всё это ещё больше, Нино, — сказала я себе, — не твоё это дело и не тебе влиять на судьбы здешних людей, пускай некоторые из этих людей тебе и приятны».

— Красавица?

Я зажмурилась на миг и обернулась на Жан-Жака.

— Будете сегодня плясать и дурачиться? Жаль, что я с вами выйти не смогу.

— Графиня не отпустит тебя? — я в печали покачала головой так правдоподобно, как только смогла. — Что ж... Кривляться будут только Карибула и Бибул. Вчера всю ночь они с Жанлука бросали кости и каждый из них трижды проиграл. Теперь Жанлука — их король, и сегодня он правит ими. Я, пожалуй, просто сыграю, а Фалько решил остаться подле принцессы и угождать ей весь вечер.

— Значит, так он собирается переживать свою неудачу с графиней.

— Иногда то, чему важно научиться, это терпение. Графиня Иоланда — молодая девушка. Быть может, вскоре она разглядит в Фалько то, что он так силится показать ей. Иногда любовь должна созреть, как сладкие плоды зреют на деревьях. А для этого не нужно слишком часто трясти ветви.

Я увлеклась поэтичностью его слов и не заметила, как он поцеловал мои пальцы. Я выдернула руку слишком резко, чем озадачила Жан-Жака, но он ничего не сказал.

— 61 —

Возвращение принцессы Сибиллы из трёхлетнего уединения ознаменовало низкое пение труб. Герольд объявил её имя и титул, и сама она, улыбаясь и придерживая подол тяжёлого платья, прошествовала по пиршественной зале. Ленники, бароны и рыцари склонили головы — ещё никто не занял место за столом — и не подняли их до тех пор, пока Сибилла не прошла до своего кресла. Она села по левую сторону недалеко от брата, встретившего её со счастливой и напряжённой улыбкой, близко к матери, графине де Куртене. Трубы затихли, пир начался.

Прислужники кружились вокруг столов, поднося кувшины и наполняя быстро высыхающие кубки. Вокруг принцессы Сибиллы их собиралось значительное большинство. Каждый юноша желал угодить царственной особе и вдохнуть особый аромат, сорвавшийся с её одежд.

Сибилла была прекрасна ровно настолько, насколько может быть прекрасна вечерняя звезда: она облачилась в платье, которое Балдуин IV накануне послал ей в качестве подарка, где блио было из византийского зелёного шёлка, на талии перехваченного ремнями и бусами, а поверх него — персидская накидка, пошитая из светло-голубой мерцающей ткани, голову принцесса тоже покрыла голубым шёлком, украшенным каменьями; однако эта звезда была уже и в половину не такая печальная, как прежде. Балдуин видел призрачную радость любимой сестры лучше кого бы то ни было. Он хотел бы выйти к ней, пригласить на разговор, совсем ненадолго снять перчатку и на кончиках пальцев подержать её прохладную руку — он с детства помнил, что её руки были прохладными — в своей. Его ладони утратили чувствительность, но как страстно он желал этого!.. Как хотел он убедиться не как отмеченный Богом король, как смертный брат, что она действительно вернулась к жизни, что понимает своё дальнейшее предназначение, что и на неё, как на наследницу Иерусалимского престола, возложен важнейший долг, как перед Господом, так и перед королевством и народом.

Сибилла лишь раз одарила брата улыбкой. Сдержанной, больше обязательной, нежели счастливой. Больше внимания она уделяла воркующей нежной матери. «Это справедливо, потому чувство режет, как дамасский клинок, — подумал Балдуин, и сердце его стиснулось в тоске, — Сибилла обо всём знает: о видах на неё Гуго Бургундского и об этом рыцаре, Ги де Лузиньяне. Каким бы глухим ни было её горе и тёмной — светлица, матушка не молчала. Она приносила ей разные вести. Сибилла ко всему готова. И сердита на меня».

Недолго молодой король размышлял о сестре. Когда в залу пробрались карлики — именно пробрались, потому что пирующие тут и там вскрикивали и начинали гоготать и хлопать в ладоши — думы Балдуина со скоростью огня переметнулись от Сибиллы к Нинэлии, однако это был тёмный огонь, вживую принёсший бы больше горького дыма, нежели тепла и счастья... В этот раз король не привстал с места, надеясь заметить Нинэлию, только сосредоточенно всмотрелся в шевеление теней: он хорошо знал нелепых и дурашливых отца-сына Карибулу и Бибула — в своё время им сильно благоволил старый Амори I — и ещё лучше — итальянца Жанлуку, который запел на родном языке под звуки лютни одноногого Жан-Жака де Гуфре. Красная рубаха Фалько мелькнула совсем рядом с королём, заиграла ещё одна лютня. Королевский шут появился из темноты колонн и кресел и ловко устроился между Агнес де Куртене (графиня сделала жест, словно сначала хотела прогнать его, но сдержалась) и Сибиллой, развлекая их короткими стишками, хорошо ложащимися на музыку, и болтовнёй:

— Я снова счастлив видеть вас, моя принцесса, — мурлыкал Фалько, не выпуская нежную женскую ладонь из своей, — потому своим чудесным появлением вы волнуете моё сердце и мою память: глядя в ваши тёмные глаза, я вижу глаза покойного короля Амори, великого отца своего не менее великого сына, — тут хитрый шут одарил и Балдуина ласковой улыбкой, и сам Балдуин неоднозначно покачал головой, — а рассматривая вас всецело, я вижу всю мировую красоту, перед которой когда-то преклонял и продолжу преклонять колени...

Сибилла смеялась.

Балдуин осмотрел залу ещё раз и убедился: Нинэлии нет. Он задержал внимание на графе де Ранкон, что сидел через стол и говорил с Пьером де Нессеном и Адене ле Руа, братьями-госпитальерами, бывшими на хорошем счету у брата Роже. Подле него сидела дочь Иоланда, что мгновенно отвела глаза, стоило Балдуину встретиться с ней взглядом. Но Нинэлии не оказалось даже среди приближённых девушек графини. В тайне от себя самого король понадеялся, что она появится под конец и исполнит одну из своих странных песен, но надежды не сбылись. Со стороны шутов вечер прошёл без особых безумств.

«Что ж, так будет правильно. — Балдуин всегда оставался умеренным в еде и питье, а в этот раз отставил блюдо, едва притронувшись к нему; он потребовал слугу наполнить его кубок водой, а не вином, и жадно осушил его. — Этой деве не стоит занимать меня больше, чем уже случилось. У нас разные дороги. — Балдуин ещё раз осмотрел шутов и дольше всего его взгляд задержался на лютнисте Жан-Жаке. — Я король. Она... только прелестная служанка своей графини».

Король оставил пиршественную залу до того, как полная луна утвердилась в черноте небес. Войско Миля де Планси и сотни верных королевству рыцарей готовились выступить через несколько часов, и Балдуин тоже не собирался предаваться отдыху, пускай к этому часу усталость прибила его гордо выпрямленные плечи, и налобная повязка нехорошо намокла: ещё следовало написать свежее письмо Гийому Тирскому, чтобы тот, уладив дела, явился ко двору как можно скорее. Через десять дней июль подходил к концу. Караван вот-вот должен был доставить юную Изабеллу из Наблуса в Иерусалим. Распоряжаться судьбой сестры, прислушиваясь к ближайшим советникам, Балдуин не хотел. Он нуждался в человеке особенно мудром, каким и являлся придворный летописец.

— Отправь за Абдульхакамом ибн Сина, — обратился Балдуин к одному из своих сопровождающих рыцарей, — или за братом его...

— Возлюбленный брат мой.

Король вновь остановился и обернулся, предостерегающе подняв ладонь — второй рыцарь чуть обнажил меч.

С улицы в открытый коридор проливалась ночь и прохлада, на ветру трещал огонь факелов, танцевали тени. Одна отделилась, самая таинственно-прекрасная из всех.

— Сибилла, — и Балдуин протянул к ней руку, не предлагая взяться, но приглашая следовать за собой.

— *** —

[1] — Игра слов. Нино ранее сравнила Агнес де Куртене с Венерой Урбинской.[2] — Древнее название Шираза.