XII.

Devakant — Hari Om

— 62 —

«...Разродилась дочерью. Девочка вышла темноволосая и сероглазая, как мать её, точь-в-точь. Зваться малютка станет Иоландой, как бабка её по материнской линии три поколения назад, и унаследует потом замки Монсегюр, Кастельно, Бейнак и Перигё, и править будет не одним, а всеми — то уже видно по ней, по лицу её, да по глазкам, пока ещё маленьким.

Изидоре не по нраву такое имя, всё проклинает она дочерне непослушание. Чувствую, была б её воля, она бы забрала малютку прямо от матери и сама стала бы ей матерью, а то и палачом её. Во имя пресечения этого и из-за страху неустанного и пишу вам, господин мой владыка, возвращайтесь поскорее... От самой Изидоры письмо сохраню для вас. Дочитав его, Кэтрин впала в ярость и беспокойство. Слыхала я, всё преследует мать бедняжку и по её следу готова отправить сыновей.

Сейчас Кэтрин ваша хороша, господин мой владыка, спит. Много кричала и плакала после того, как разродилась, наверное, от сходства своего и дочернего. Но не нам у Господа выспрашивать замыслы его, нам надобно принимать с благодарностью и любовию всё, что даёт Он.

Прислуживающая вам,

Жуди».

Я осторожно взяла другую бумагу из вороха не разобранных. Тщетно пыталась разложить их в примерной последовательности. Зато сквозь эти письма за мною следовал один и тот же голос писавшей. Наверное, то была повитуха, приближённая прислужница, старая и боязливая, но очень верная своим господам. Я взяла новую бумагу, и от колыхания свечей на стенах и под балдахином кровати новые тени тоже поглотили прежних.

«Пишу вам, господин мой владыка, как наказала Кэтрин, о том, что приняли сегодня посла с золотым бегущим львом на красном флаге. Принёс он вести с Аквитании — облагают нас новыми налогами. Кэтрин говорит, она свела ровно все подсчёты, что винограды теперь и вино придут в упадок.

Прислуживающая вам,

Жуди».

К этому письму приклеилось ещё одно, очень хрупкое:

«Малютка сегодня впервые мало кричала, радуется солнцу и птицам, когда видит их в оконце. Но беспокойно нам, господин мой владыка, проверяя владения ваши, я глаз не отвожу от горизонта, всё жду, когда по нашу душу явятся. Напрасно, напрасно, господин мой владыка, Кэтрин рассказала матери, где находится. Теперь ни днём, ни ночью нам покоя от Изидоры не дождаться будет.

Прислуживающая вам,

Жуди».

Эта Изидора у них была, точно Дьявол во плоти.

«Я пишу вам, матушка, с просьбой принять мужа моего, графа де Ранкон, господина главного замка и всех ветвей от него, и выслушать его. Нам требуется милость ваша и понимание. Я пишу в смирении, в надежде на прощение и силу вашей привязанности ко мне.

Кэтрина».

После этого письма я неожиданно для себя понюхала пергамент. Нелепо, но будто бы он мог пахнуть женщиной из давно исчезнувшего времени. Я уставилась на коварные огоньки свечей, на пляшущие тени на стенах, шторах и под балдахином. «Ты в самом настоящем прошлом, Нино, — повторила я себе, как мантру. Я будто бы смотрела на себя со стороны, — в настоящем-прошлом...»

«Покуда не вернёшься, не жди покровительства от дома нашего... Ты сама навлекла на нас всех беду, когда ослушалась меня. Готфрид III, получивший отказ и предательство от сестры твоей Лоретты, обесчестившей себя в его глазах, разгневан. Ведь согласилась ты вместо Лоретты выйти за него! Змея коварная!.. Ты изменила своему слову, матери своей и своему наречённому!.. Я просила у него за тебя, Кэтрина, пошла на унижение! «Я искуплю перед вами вину своей глупой дочери. У меня есть другая, умная и послушная». — Так сказала я ему, когда приехал он со свитой, встал под нашим замком, и флаги реяли на ветру. «Красива ли она?» — только и спросил он меня так, словно ничего другого не хотел слышать. «Красива, господин», — ответила я. «Тогда я женюсь на ней. Молитесь Господу о том, чтобы она не пошла по следам своей сестры и не разгневала меня». — Он пришпорил коня и напустил пыли мне в лицо. Ты подвела меня, Кэтрина! Ты поступила со мной так же, как Лоретта, раздвинувшая ноги перед кузнецом, этой низкородной крысой!.. И теперь ты просишь меня, посылая ко мне Бардольфа де Ранкон? Ты именем Господа клялась, что граф твой славный муж, полный доблести и отваги, так поглядим же, правдивы ли будут твои слова, когда стрела за стрелой станет настигать его с высоты наших башен... Коли не сразят его стрелы, я прикажу сыновьям моим и твоим братьям разрубить его мечами. Я пошлю тебе его голову, а его тело, привязанное к лошади позади, тебе доставит всадник.

Изидора де Бертье».

Я поторопилась отбросить письмо от Изидоры, как если бы это была горячая картошка. Интонации её голоса звучали в моей голове так же, как голос моей собственной родной бабки. Или мне уже мерещится?..

«Объехал я владения наши. На юге и западе вассалы поднимают бунты, которые пока ещё можно подавить. Не долго так будет продолжаться. Сократим, как вернусь, замковых служащих, оставим тех, кто верен и стар, кто давно служит дому нашему, и тех, кто способен совместить два дела в одном. Посему наказываю тебе передать замковые книги и записи о движении денег Жуди, она уже держала их в руках и всё вспомнит. Знаю твой нрав, потому прошу сейчас — не гневайся. Нельзя, чтобы военная сила покинула Перигор, иначе, как на ладони, останемся. Моим людям нужно исправно платить...

С любовью и надеждой на скорую встречу,

Бардольф».

«Вероятно, с этого и начались проблемы в Перигоре. — Выдыхая, я привалилась спиной к бортику кровати, ветром с одежды чуть не задув свечи. Бросила письмо, потёрла болящие от напряжения глаза, а затем допила остатки вина в кубке. — С Кэтрин, или как саму себя она называла в письмах, Кэтрины де Бертье».

Я прочла писем тридцать, и все они были написаны разными людьми: старой камеристкой Жуди, которой из-за сокращения штата рабочих скоро навязали обязанности экономки, самой Кэтрин и её матерью — Изидорой. А так же стариком Бардольфом (который на то время был точно на пятнадцать, а то и двадцать лет моложе). Так же среди писем нашлись листы, похожие на книжные, с расплывчатой — снова помешало время, изъевшее страницы и чернила — информацией про сам Перигор, земли, близлежащие к нему; приводились списки имён влиятельных чинов Аквитании, чей возросший авторитет тогда только начал подавлять мелкие графства, а к сегодняшнему часу, возможно, почти подавил... Перигор точно, раз Бардольф так трясся за него тогда и трясётся сейчас. Но не в нависшей со стороны Аквитании угрозе таилась главная загвоздка.

Никакого физического портрета Кэтрин в письмах не было — оно и ясно. «Девочка вышла темноволосая и сероглазая, как мать её, точь-в-точь», — писала Жуди об Иоланде, и я понимала, что тоже не просто могла быть похожа на Кэтрин — походила на сто процентов. От одной этой мысли неприятные мурашки прошлись по моей спине. За кровать Иоланда прятала узкое напольное зеркало. Она скрывала его под шёлком, который я как-то скинула за ненадобностью. Сейчас же, видя край своего лица в зеркале, я подтянула тот же шёлк и торопливо накинула его на раму.

Так можно сойти с ума.

Кэтрин де Бертье (она же де Ранкон) являлась дочерью влиятельной дворянской семьи в Лотарингии. Её мать, Изидора, пришла в ярость, когда Кэтрин без спросу покинула дом. Причина? Любовь к «мелкому» графу и побег в политически и стратегически невыгодный замок на юго-западе Франции. Но бежала Кэтрин не только по любви, но и от неё же, а именно — от герцога Нижней Лотарингии, Готфрида III, за которого мать собиралась выдать её насильно вместо сестры.

— Я как будто на третьем сезоне, девятьсот шестьдесят четвёртой серии турецкого сериала...

Я вытянула затёкшие ноги, полностью оперлась на спинку кровати и откинула голову на мягкое одеяло. Свеча приятно грела правую руку. Охватывал хмель, разнеживал. Засыпая, я ещё долго всматривалась в тёмное окно и думала, думала, думала, и всё важное на перепутье сна и яви вдруг начало делаться пустым и слишком простым, незначительным... Особенно — Иоланда с её интригами, с её попытками пойти наперекор предначертанному. Иоланда собиралась полностью повторить судьбу матери и тётки. «Ты просто завидуешь ей, Нино, — вспыхнула и погасла мысль, — завидуешь, что она достаточно смела для своих желаний, а ты — всегда чего-то ждала...»

«И вот дождалась — могущественного пинка под зад».

«И теперь приходится начинать всё сначала».

«...Сначала... Со слишком раннего начала».

«...К чему и для чего?.. Какую роль я могу сыграть здесь, среди рыцарей Христа, среди шутов, принцесс и принцев, королей и королев?..»

«...Прочитать стих».

— Чувства в кулак, — я подняла собственный, потрясая им, — волю в узду! Рабочий, работай! Ах-ха-ха!.. [1]

Смех вырвался парой глухих толчков. Я подогнула одну ногу под себя и заново вытянула вторую.

«Да, прочитать стихи — это я могу».

«Но кому их читать теперь? Я не оставлю ваше предложение без внимания, сказал Балдуин IV мне своим серьёзным голосом. Хорошо сказал. Я сразу поверила».

«Однако оставил...»

Стена передо мной потихоньку наклонилась в бок. Веки смежились. Упал сжатый кулак. Всякие дальние звуки и свет померкли.

— 63 —

В королевских покоях Сибилла недолго проговорила с братом. В перерывах они напряжённо молчали, поглядывая друг на друга. Оба ощущали пропасть между ними, что увеличивалась давно, с тех самых пор, как Сибиллу, которой на тот момент исполнилось шесть, забрали в Вифанский монастырь Святого Лазаря. Целых десять лет она училась и росла под присмотром двоюродной бабушки Иоветы, аббатисы этого монастыря, и едва обменивалась с братом письмами. В первое время Балдуин посылал ей в дар кольца и браслеты как напоминание о том, что она не «заключённая», а принцесса, по которой «златой град Иерусалим тоскует в ответ»; или заворачивал в пальмовый лист сорванный в саду цветок, когда сестра сообщала, что серые каменные стены нагоняют на неё уныние. Как писала в ответ Сибилла, от настоятельниц она украшения прятала, но все подаренные цветы собирала в вазу у кровати.

Незадолго до того, как ей исполнилось шестнадцать, Сибилла вернулась. К тому времени и Верховная курия, и сам Балдуин пришли к выводу: принцессу немедленно нужно выдать замуж. Не имеющая права голоса, Сибилла подчинилась. Она стала женой Вильгельма Монферратского, на которого королевство и король возложили большие надежды — Вильгельм был рыцарем, успевшим сыскать славу и имеющим во власти графство Яффы и Аскалона. Но через семь месяцев после свадьбы Вильгельм скончался от малярии. Сибилла ушла в тень. Она родила сына и назвала его по традиции Балдуином V. Пускай Сибилла и оставалась в Иерусалиме, покои её переместились в глухую и полузакрытую часть дворца. Балдуин навестил сестру лишь раз, в первые дни, но столкнулся с холодностью и отчуждённостью. На простые вопросы Сибилла отвечала ему сухо и односложно и всячески показывала, что разговор для неё утомителен и неприятен. После Балдуин больше не приходил к ней: в королевстве начались новые сложности, а он сам вернулся в трудное положение — умерев, Вильгельм Монферратский забрал с собой надежду Балдуина передать престол человеку, способному удержать власть и, главное, здоровому.

Наконец, встретившись с сестрой этим вечером, он мог бы сказать, что за три года в Иерусалиме произошло многое, что его власть испытывается Богом и народом по сей день, что сама графиня де Куртене советовала ему не «приносить родной сестре новые горести», но так ничего и не сказал. Он всё ещё был сильно удивлён тем, что Сибилла стала инициатором этой встречи. Он неизбежно стушевался, когда сестра прошла с ним в комнаты. Постарался поймать гармонию в себе самом, между королём и братом... Слуга подал им чай, к которому ни Балдуин, ни Сибилла не притронулись.

— Я думала, что, вернувшись, совсем не узнаю тебя, — заговорила Сибилла первой, устроившись в кресле напротив брата.

В её тёмных глазах Балдуин едва мог различить подлинные эмоции, но она призрачно улыбалась — это он посчитал хорошим знаком. Если тоска по умершему мужу и точила её, Сибилла с ней справилась: больше не бледнело её лицо, вернулся нежный румянец, а нездоровая худоба перешла в изящные точёные черты.

— Время ни к кому не бывает снисходительным. Разве что только к тебе, любимая сестра моя. Тебя время заставляет расцветать, несмотря ни на что.

— Как и тебя, тоже несмотря ни на что. Ты возмужал ещё больше. Наверное, ты много битв выигрываешь каждый день.

«Наверное», — эхом вторил ей Балдуин мысленно.

— Что ж. Я здесь не для простых любезностей, — Сибилла резко отвела взгляд, разменяла улыбку. Её губы заметно напряглись. Принцесса несколько раз пригладила юбку платья, словно намеренно выдерживая паузу.

В ту неудачную и недружелюбную встречу Сибилла выглядела так же. Балдуин напрягся в терпеливом ожидании. Он давно научился принимать удары, прямые и скрытные.

— Я знаю о рыцаре. Ги де Лузиньяне. Знаю, что он приехал со своим братом, который теперь занял пост твоего коннетабля, и знаю, что теперь он отправляется в Египет вместе с де Планси. Я считаю, что он достоин стать моим мужем. — Заключила Сибилла гордо так, словно бросала брату вызов. — Ведь ты такого же мнения, не так ли? Я верю, что да. Ты не упустил бы такой выгоды — найти для трона достойного, сильного и здорового человека. Я готова отослать обратно все те дары, что присылал мне Гуго, герцог из Бургундии.

— Ты ни разу не видела Ги де Лузиньяна, — глухо отозвался Балдуин, сокрушённый её хладнокровным напором.

— Я видела его брата. Матушка сказала, они похожи.

— Как день и ночь.

— И что же? Мы будем спорить, какое время суток лучше, или решим, наконец, одну из твоих проблем? Ведь пока что ты не особо преуспел в этом вопросе.

Балдуин, ощущая вдруг накатившую физическую усталость, выдохнул и примирительно шевельнул ладонью:

— Вопрос о престолонаследии действительно по-прежнему открыт, Сибилла. Однако в этот раз я хотел бы уберечь тебя настолько, насколько мне это под силу. У нас не так много времени для всех действий. Я хочу, чтобы ты познакомилась со своим избранником до того, как встанешь с ним под венец.

— Во времена Вильгельма ты не думал о подобном, — Сибилла едко усмехнулась и всё-таки взяла чашку с чаем. — Я его не знала. Ты просто отдал меня и всё, как дородного щенка отдают на псарню.

«Вот — причина твоей не утихающей злости. И обиды», — Балдуин немного помедлил с дальнейшими словами.

— Ты сумела полюбить его. И очень сильно.

— Сумела. И Ги полюблю. Ведь таков мой долг, — и глянула резко, как впивается в тело дамасский клинок. Балдуин как никто знал это чувство, пускай тело постепенно и отказывало ему в возможности ощущать.

— Да, таков, — только и сумел подтвердить он, стискивая подлокотники.

«И этот долг не легче моего собственного», — Нинэлия представилась ему, стоящая напротив, лукаво поглядывающая исподлобья, и розовые щёки её манили коснуться их.

— Я рада, что в этот раз ты хотя бы решился поговорить со мной, как мой брат.

Балдуин настроился выдержать любое её колючее слово, но Сибилла вдруг изменила интонацию:

— Что насчёт тебя самого?

Балдуин вскинул глаза от собственных ступней, белеющих в мягких сапогах из-под края завернувшейся мантии. Образ Нинэлии развеялся и открыл Сибиллу, которая чуть склонилась в кресле, подставив под голову правую руку, и тёмные волосы её густой волной опустились до самого ковра. Чай она отставила.

— Я вижу, лекари неплохо делают свою работу. Проказа отступает?

— Нет.

— А думал ли ты, что однажды Господь внемлет молитвам тех, кто любит тебя, и излечит тебя так же, как человека в Галилее?

— Мы не можем гадать над тем, что задумал Господь, только принимать всё, что нисходит к нам от него, — последние слова Сибилла произнесла вместе с братом и звонко и резко рассмеялась.

— В благочестии и знании Библии ты был лучше всех остальных учеников Гийома Тирского. Ты как-то писал мне об этом, помнишь?

— И то, что тогда я хвалился этим, как раз говорило об обратном, — Балдуин впервые улыбнулся, немного согретый тем, что Сибилла тоже помнила некоторые из их детских писем.

— Так значит, всё по-прежнему? — её голос странно изменился. Сибилла и глянула так, будто что-то выискивала. — Твои думы устремлены только к Иерусалиму и землям вокруг него? — когда брат промедлил с ответом, Сибилла влезла глубже: — Матушка говорила, в тебе зародились новые интересы. Не поделишься со мной, что это значило?

«Вот оно что... Дражайшая сестра моя, мне жаль, что отныне мы больше не дети и что душевная близость между нами ослабла. Теперь я не могу рассказать тебе всего».

— Хамсин, подняв пыльную бурю, неизбежно исчезает. Не всякая весть может остаться правдивой до того, как наша матушка принесёт её тебе.

Сибилла приняла сказанное смирительным кивком и многозначительной улыбкой. Она поднялась, и Балдуин поднялся вслед за ней. Они распрощались. Час стоял поздний, и царские комнаты умывались рыжими огнями, пока за окнами сгущалась тьма.

Ненадолго молодой король остался в одиночестве. На смену сестре вошли оба старца, Абдульхакам и Аббас. Балдуин оказался в их власти на добрую половину ночи. При них он омылся и сменил нательную рубаху, а затем терпеливо ждал, когда всё его тело и члены покроет вязкая мазь, сарацинская. Она едко пахла, плохо, и Балдуин вдохнул её поглубже. Настраивался на новые испытания, убеждал себя, что всё — во благо.

— Вот здесь язвы цветут медленнее, государь, — Балдуин повернул голову на скрипучий голос Аббаса. Лекарь накладывал новые бинты на его плечи. — Будем наблюдать за мазью, дадим ей время. У нас ещё остались таинства, к которым мы обратимся, если мазь перестанет лечить... но она будет лечить. Она сильна и в Алеппо вылечила от проказы уже десятерых человек.

Когда лекари ушли, Балдуин принялся рассматривать свои руки и ноги, грудь и лицо в поднесённом зеркале. Он делал так всякий раз, когда оставался один, когда старые промокшие бинты на его теле были поменяны.

«Лекари неплохо делают свою работу», — подметила Сибилла, и Балдуин размышлял, не спуская со своего отражения глаз: «Значит ли это, что исцеление возможно? О, Господь, если бы ты только явился ко мне во сне или наяву, если бы сказал, какую твою волю могу исполнить я ради того, чтобы побороть свой недуг... Если бы то могло быть, сколько сил и времени появилось бы у меня, чтобы устроить судьбу своего королевства...»

Проказа медленно «точила» его нос. Он начинал впадать первым, норовя превратиться в настоящий ужас; язвы, маленькие и большие, расползались на лбу, и там линия волос редела, редели брови. Повернув зеркало, Балдуин заметил новые покраснения и шелушение на шее с боку — это значило, что вскоре воротник всех его одежд станет ещё выше; его правая рука изначально страдала больше левой: он терял первые три пальца, сохранив пока что указательный и большой. «Слепота, немощность... Разложение ждёт меня раньше, чем я по-настоящему умру», — в чувстве холодной обречённости подумал он, как думал уже не единожды. С самого первого дня знал, что будет и как — о том позаботились и Гийом Тирский, и все лекаря, которых призывал ко двору его отец.

Балдуин отложил зеркало, не в силах рассматривать себя дальше и представлять, что останется от него, когда минует ещё год или два... «Ранняя юность ваша сейчас и взросление дальше будут проходить нелегко, — однажды в привычной наставительной форме заговорил Гийом Тирский. То был жаркий день и ветер нёс с пустыни жёлтые тучи. Старец загонял играющих в саду мальчишек в тень и, когда они разбежались, придержал подле себя Балдуина, взлохмаченного и ярко-голубоглазого. — Помните, маленький принц, что нельзя всегда заглядывать только в будущее и забывать про настоящее, потому что те, кто поступают так, непременно старятся раньше всех остальных». «Что это значит?» — почти сердито воскликнул мальчик и старец пояснил: «Что сила и вера в себя всегда приходят в час, когда нужны более всего, то есть здесь и сейчас».

Балдуин прошёлся по покоям. Он замер на балконе. Ночная прохлада обуяла его, остудила дрожащее не от холода тело и голову.

«Порой даже после разъяснений я не до конца понимал наставника. Но понял теперь».

Сила переполняла его, взращенная на раздувшемся кострище новых упрямства и веры. Балдуин ощущал, это тот самый час, здесь и сейчас. Он станет строить судьбу Иерусалима и всех, кто в его подчинении, всех, кого любит, до тех пор, пока последний луч надежды не оставит его душу. Неважно, отступает проказа или нет. Слишком часто заглядывая в будущее, он лишь рискует раньше «состариться».

Король так и не смог сомкнуть глаз, хотя ненадолго лёг в кровать. Затем он снова поднялся, написал письмо для Гийома Тирского и приказал слуге отправить его до наступления рассвета, а к нужному часу в числе первых уже стоял на площади перед дворцовыми вратами.

Завершали последние сборы войска Миля де Планси. Балдуин видел, как дрожит огонь в бойницах, словно в сотне глазниц каменного великана, чувствовал, как холод раннего утра пробирается под одежду и обдувает лицо; он ощущал терпкий запах сарацинской мази, которая насквозь пропитала его волосы и лицевые повязки; наконец, он слушал шорох флагов, звон стали и конского ржания, беспокойного, нетерпеливого; слышал, как в надвратной башне скрепят механизмы, открывающие главные врата. Эраклий, облачённый в белое и красное, сказал своё слово. Миль де Планси, преклонив колени, поцеловал крест, а затем Эраклий крестным знаменем осенил всё войско.

С Милем де Планси уходила вся элита. Среди «красных крестов» были Жерар де Ридфор, и Ги де Лузиньян, красивый, гордый и смелый — когда он поднимался в седло, глаза его горели внутренним огнём, Гвидо де Аргон, мрачный и решительный, и Рене де Шатильон, собранный и внимательный, словно волк. От ордена Госпитальеров ни Балдуин, ни Миль де Планси поддержки не получили — брат Роже считал неверным развязывать войну с Египтом сейчас, ибо он не верил, что с Нур ад-Дином возможен мирный договор. Госпитальеры возвратились в свой замок Бельвуар, что располагался к югу от Галилейского моря. Однако при дворе с Балдуином IV по-прежнему оставались новоиспечённый коннетабль Амори де Лузиньян и молодой Онфруа де Торон, который вызвался поддерживать короля лично и «беречь землю Иерусалимскую».

Когда королевский двор опустел, а клубы пыли от сотен копыт медленно оседали, Балдуин столкнулся с новой волной телесной усталости — такая всегда настигала его в преддверии рассвета — но, упрямый, не отправился в постель. Он был слишком взволнован свершаемыми и только готовыми свершиться событиями, много думал о будущем Иерусалима и о народе. Король возвратился в покои только ради того, чтобы легко перекусить и сменить выходные одежды на другие. Из двух комнатных слуг — оба юнца выглядели сонными — одного он отозвал, а второму приказал подать ему костюм для верховой езды, из плотной коричневой кожи, удобный и простой. Когда слуга протянул ему мантию, светлую и длинную, Балдуин, отказываясь от неё непослушной рукой, подумал: «В тот день Нинэлия решила, что без этой мантии я кто угодно, но не король. Спит ли она в этот час?». Он призрачно улыбнулся и направился к новому и единственному товарищу, который сумел бы разделить с ним тайные радости и горести без каких-либо слов — к Аскалону.

— 64 —

«Обожаемая моя Кэтрина! Чувствую я, как снова разрожусь сегодня ночью или завтра по утру. Боязно мне, но не оставляет меня надежда на то, что пятый ребёнок станет счастьем моим, что выживет он и что сделаюсь я, наконец, матерью. Чем ближе час моих родов, тем больше муж мой с подозрением глядит на меня. Он глядит прямо в мою душу, и она холодеет!.. Я верю, что он всё ещё не знает о существовании Густава, как не знает и о том, что Густав, как и много лет назад, исправно служит ему в кругу других людей, но, кажется, он старается рассмотреть правду внутри меня... Мне так страшно и трудно, Кэтрина!.. Так завидую я тебе и тому, что Бардольфа ты знала так мало, а полюбила его так сильно! Иногда я думаю, что, полюби я Андрэ, а не Густава, бед в моей жизни стало бы меньше.

Твоя Лоретта».

Вот, наконец, я и отыскала в этом временном мусоре письмо от Лоретты, сестры Кэтрин. Значит, вот он и Густав, тот самый кузнец, к которому она сбежала от Готрифда III. Но к кому? «Чем ближе час моих родов, тем больше муж мой с подозрением глядит на меня», — писала она. Боялась, что измена может раскрыться. Я вернулась в начало письма. Пятеро детей!.. Пятеро детей было бы у неё от кузнеца, если бы не напасть смерти!..

Я потёрла виски. Глаза болели от напряжения. Выстраивать картину по этим письмам было не так-то просто. Все они перепутаны, не у всех есть подпись и дата. И на кой чёрт Иоланда вообще привезла их с собой? Она сама их перечитывала?.. Что-то искала?

«Пускай в гневе вы, но спешу сообщить вам, благодетельница моя Изидора, о трагедии, которая обрушилась на нас в замке нашем Партеле. Лоретта, ваша обожаемая дочь, вчерашним предрассветным часом родила девочку. Жила малютка, покуда не сгорели три свечи, но всё же повредила она своим появлением слабый разум матери своей. Девочка родилась похожая, как капля воды на другую каплю, на свою мать, на её сестру Кэтрину и на дочь Кэтрины — Иоланду, и на вас тоже, благодетельница моя Изодра. Если то происки Дьявола, то не сотворил он своего деяния через ребёнка — похоронили мы её. Лоретта безутешна, кричит».

Подпись стёрта.

«Лоретта беспокоит меня, благодетельница моя Изидора: заперлась, не ест, не отвечает. Отослала от себя всех прислужниц. Шепчутся они, смеются, но не перечат. Принесла я ей письма от Кэтрины, читала она их или нет — того не знаю. Зато знаю, что безутешна мать, потерявшая дитя... Приезжайте к нам, благодетельница моя. Я сердцем чую, что дочь ваша слезами радости изольётся и простите вы друг друга...»

Ритм и подача следующего письма ввели меня в ступор:

«Магда всё пишет тебе, и я уже наказала её за длинный язык!.. Она всё призывает тебя и на тебя надеется, но я-то знаю, что сердце твоё — холодный камень, что никто из нас, ни я, ни Кэтрина тебе никогда не были нужны! Это же я подтверждаю для себя и сейчас, ведь ни одного письма от тебя доставлено не было. Но я знаю, что ты читаешь их, знаю, что над ними ты шепчешь проклятия и насылаешь на меня и Кэтрину чёрные тучи, гром и молнии...

Пускай ты насильно отдала меня за Андрэ де Алькона, чтобы скрыть мой позор и мою первую беременность, я всё равно не растратила своей любви к другому! Он всё ещё подле меня, в тени, и мы всё так же любим друг друга и наслаждаемся друг другом, всему миру на зло! Так знай же, матушка, что ни меня, ни Кэтрину не испугают твои проклятия! По любви мы обе бежали и любовь нас защитит!»

Я с силой зажмурилась и потёрла глаза. Обрывки чужих историй мелькали цветными пятнами. Значит, не сбегала Лоретта от Готфрида III. Изидора выдала её замуж за некого Андрэ, когда она уже забеременела от своего кузнеца.

Столько натворили они из-за любви к мужикам. Я представила каждую: бледную и худощавую Лоретту, вероятно, с вечным нездоровым румянцем, которая предпочла кузнеца герцогу. Так если бы на том всё! До кучи Лоретта, будучи замужем за нелюбимым графом, рожала детей только от любовника и всё боялась, как бы муженёк её не раскусил. Представляла и Кэтрин, чуть более волевую и страстную, самоуверенную, которая нанесла матери последний удар, потому что последовала по стопам старшей сестры, убежав к старику Бардольфу.

...Разве можно влюбиться настолько, чтобы совсем потерять мозги? Можно ли влюбиться так, чтобы испортить отношения с властной и холодной матерью, зная наперёд, что она не оставит это предательство безнаказанным? Как можно променять собственную вменяемость, связать свой комфорт и жизнь с кем-то, кого ты, возможно, знаешь пару месяцев? А то и дней — как Кэтрин, по словам сестры, знала Бардольфа.

Можно. И ты знаешь это, Нино, как никто. Разве ты не была такой же, славная дурочка?

Я стряхнула письма с юбки, как налетевшие осенние листья. И поднялась. На столике у меня стоял кубок. Вино в нём пахло превосходно.

Из-за любви.

Я краем глаза зацепилась за собственное отражение — шёлк на зеркале Иоланды тоскливо повис на одном уголке.

Из-за любви все дурости и горести. И ты знаешь это, действительно знаешь, Нино, потому что ты сама — Кэтрин и Лоретта, потому они бесят тебя так сильно, как бесили все те недалёкие девушки и женщины, на которых ты клялась себе никогда не становиться похожей.

А в итоге? Сама в девятнадцать лет начала бегать за одним, надоедала ему, как муха, выслуживалась перед ним — только бы заметил, только бы похвалил, коснулся, поцеловал, признал, пустил к себе и поближе, потому что мир, из которого ты рвалась к нему, пугал тебя и делал больно. Ты старалась угнаться за ним, за своими надеждой и любовью, ворваться в чужое сердце, отдала ему собственное тело — только бы не бросил, и не замечала, как сбивала ноги, как теряла ещё больше из того, что имела... а имела ты совсем немного.

И ведь навязалась всё-таки. Сняла квартиру, разругалась с домашними, испортив и без того плохие отношения.. уговорила его жить с собой, играла в семью. За это — за слепоту, девичью наивность и искренность, никому не нужную, ты и получила нож в спину. А теперь ты здесь, потерянная во времени или в безвременье, и тебе нужно разбираться с кучей проблем...

— Боже, просто заткнись, заткнись, — кубок громыхнул по столу. Я упала на кровать лицом вниз. — Заткнись, ну ёб твою мать... — и разрыдалась, как самая последняя дура на свете.

Господи, да я и была такой. Всегда — он начала и до конца. И теперь расплачиваюсь за это же — за дурость и наивность.

— Ну и что... мне теперь... делать? — загибая уголок подушки, я им же смазывала слёзы, а они всё лились и лились, проклятые. — Сука, что... мне делать?.. Зачем я тут?

Я перевернулась, чтобы схватить ртом побольше воздуха, успокоиться. Слёзы мерзко закатились в уши. Хотелось проораться изо всех сил... И пускай вынесут, пускай бросят, пускай сделают хоть что-нибудь, потому что сама я не знаю — что делать...

Как могут помочь тебе все эти карты, что ты рассматривала?.. Просто признай, Нино, что всё это время ты просто хотела надеяться хоть на что-то... даже если это что-то — большая тупость.

Силы оставили меня. В странном полузабытьи я пролежала невесть сколько времени, хотя за окном сгустился вечер, и слышались сотни чужих голосов и топот копыт. Я больше не рыдала, но щёки всё ещё оставались неприятно липкими и холодными, и нос, заложенный, дышал плохо; ужасно ныла голова.

К чему все эти твои шутки, Господи?..

***

К утру пьяная истерика оставила меня. От вина тошнило. Оно насквозь пропитало покои Иоланды и на несколько долгих минут я высунулась в маленькое окошко. Иерусалим кутался в голубоватую дымку. На небе в резких мазках смешивались серые, синие и розовые краски. Летали редкие птицы. Тёплый ветер ласкал моё лицо. Прикрывая глаза и подавляя зевоту, я глубоко и медленно дышала. Головная боль всё равно не оставила меня и тогда я вернулась в кровать, где, наконец, провалилась в глубокий сон.

Не знаю, сколько было времени, когда Рикена добудилась меня. Едва продрав глаза, я различила Иоланду. «Вернулась, наконец», — подумала я угрюмо, пока спускала с кровати ноги. Графиня бродила по комнате, раскрыв руки, и будто бы блаженно улыбалась. Она ещё не сняла тёмного мужского костюма, и волосы на её голове, уложенные в косу по кругу, выглядели лохматыми и грязными. Заметив, что не сплю, Иоланда улыбнулась и мне. То была хитрая, широкая улыбка, и взгляд графини колол, как игла. «Мне сопутствует удача», — говорил этот взгляд. Рикена выглянула из соседней комнатушки и сообщила, что вода согрета. Иоланда, не отворачиваясь от меня, медленно попятилась в купальню, и тень от двери скрыла её красноречивую улыбку.

Ещё несколько минут я была не в силах встать, придавленная невидимыми камнями. Мысли о доме, о моём времени, медленно ползли по кромке сознания. Когда Иоланда вышла, распаренная, в мокрой исподней рубашке, я дожидалась её, снова стоя у окна. Я уже переоделась, вытащив спрятанное рабочее платье и свои старые, казалось, слишком старые кроссовки. В родную флягу я перелила остатки вина и спрятала её в потайном кармане. Эти две вещи — кроссовки и фляга — казались мне невероятно, почти до боли ценными. Если я продолжу сходить с ума, они будут моими якорями в стабильность и реальность.

— Как твои дела, замарашка Нинэлия? — обратилась ко мне Иоланда вдруг.

Первый порыв — сказать о доме. Спросить о силе нашего уговора. Обсудить детали. Хоть какие-то. Если их нет — придумать. Сделать вид, что наш обоюдовыгодный план действительно серьёзен, выполним.

Что-то помешало мне раскрыть рот. Отчаяние ли? Мне просто нельзя пить. Нельзя, потому что с каждым разом веселье от хмеля становится тьмой и грустью, и вместо дурости в голову лезет всё самое неприятное из прошлого и раздавливает меня.

Господи, да что за хрень случилась с тобой за эту ночь, Нино?..

— Есть кое-что, к чему вы должны быть готовы, — Иоланда всё равно насмешливо улыбнулась, усаживаясь за столик, где Рикена ещё раньше оставила поднос с завтраком. Прислужница приводила её волосы в порядок. — Фалько приготовил для вас подарок. Он хотел, чтобы я устроила вашу встречу...

— Нет, — мгновенно обрубила она.

— ...и я знаю, что, как бы вы ни противились, он и сам найдёт вас.

— Надоедливый шут! — она фыркнула. — Почему бы тебе не заняться им, раз вы сдружились? Ведь ты нашла в нём друга, замарашка Нинэлия? — не дождавшись ответа, она небрежно продолжила: — Отведи его от меня, иначе потом ты сама станешь его целью... Впрочем, ладно. Я всё сделаю сама. Это будет моей последней милостью... всему Иерусалимскому королевству.

Перемена её тона и настроения совсем слегка кольнули меня сквозь душевное онемение. Пускай я и сказала себе держать ухо востро, но всё равно не смогла — сильнее охватывало чувство, что мне отсюда не выбраться, что всё бессмысленно, а значит, какая разница, кто что говорит, делает и замышляет?..

— Я могу уйти? — вырвалось у меня, глухо и слабо.

Иоланда, не глядя, махнула рукой.

По-хорошему бы прийти в себя, Нино. Взять ситуацию под контроль. Задать Иоланде де Ранкон правильные вопросы. Может быть, даже рассказать, умеренно и осторожно, правду, и попросить — умалять — помочь тебе... Нужно разбираться в проблеме. Бороться. Бороться. Бороться. Искать дорогу домой: через время, карту, с помощью денег, коня, сопровождения, с молитвой и верой... Делать хоть что-то!

«Я не могу».

Силуэты девушек графини плыли передо мной, как цветные пятна. Звон их бодрых голосов доносился, словно из-под воды. Я тёрла глаза изо всех сил, но слёзы снова лились и лились, проклятые, горячие. Здесь проклята была я сама.

Пребывая в странном состоянии — это как неожиданно провалиться в депрессию — я недолго пробродила по дворцу без дела. Рассеянная, угодила на глаза к госпоже Белладонне-Годиере. Крикливая бабка сразу же отыскала мне работу. «А вот и ты, коридорная кошка, — так приветствовала она меня, подзывая к себе ближе. Мимо Годиеры сновали девушки: с корзинками, с мешками, с вёдрами и тряпками. — А ну, берись-ка за дело. Множество господских комнат пустуют да покрываются грязью теперь, когда их владельцы отправились в Египет. Следует всё это держать в чистоте!» «Так началось моё дурацкое приключение — со швабры и рабочего платья. Так оно и закончится. Может, никогда и не было девочки Нино из Волгограда? Может, всегда была эта сумасшедшая служанка Нинэлия?..» — я подумала об этом почти равнодушно, а потом Годиера подпихнула меня в спину. Я смиренно влилась в поток шуршащих юбок, заторможено воспринимая любые звуки и движение. Так прошло несколько часов, но время будто бы совсем не шло. Или же это я так сильно жаждала вечера, чтобы забыться сном?..

Или к чертям сон и лучше выбрать кое-что покрепче? И пускай в итоге я стану, как моя конченая мамаша.

Я домывала чьи-то покои, стоя на коленках и сдувая со лба прядь волос, ставшую намного длиннее, когда Годиера подзывала к себе пятерых из прислужниц. «Ступайте к нижним залам. Король желает отобедать в кругу семьи. Вы подготовите стол и снесёте с кухонь еду и питьё», — наказала она им. Незамысловатый план в моей голове созрел мгновенно.

Годиера проходила мимо, раздувая подол платья. Я опустила голову и тщательно чистила плитку... А затем бросила тряпку в ведро и направилась следом за прислужницами. Одна из них обернулась на мои шаги и пристально уставилась.

— Чего тебе, малявка? — шепнула я.

«Малявка» поспешила отвернуться. А потом снова поглядела на меня.

— Ой, я тебя помню!

От странной радости в её голосе мне сделалось не по себе — я даже в шаге сбилась.

— Это ведь ты. Ты была рядом, когда рыцарь Гвидо де Аргон накричал на меня.

Я присмотрелась к ней получше: светлолицая девчушка, низенькая, с пухловатыми щеками и маленькими карими глазками. В тот вечер, когда Гвидо де Аргон отвесил ей оплеуху, её лицо раздулось от рыданий и покраснело. Когда она говорила, сверху между зубов у неё открывалась щербинка.

— А... Это ты... Та тринадцатилетняя малютка.

— Мне уже четырнадцать, — и девчушка гордо задрала носик, чуть улыбаясь. — А что ты здесь делаешь?

— Мою полы вместе с вами. Точнее, мыла. Теперь иду прислуживать у стола.

— Годиера не называла тебя.

— Слушай...

— Я Лея!

— Лея. Я тогда помогла тебе и хочу, чтобы сегодня ты помогла мне в ответ, — Лея дважды моргнула и неуверенно кивнула. Я на миг стиснула её маленькое плечо и шепнула: — Я хочу свистнуть кувшинчик вина, поэтому вот моя просьба — сделай вид, что моё имя называли, идёт?

Лея не ответила, то и не нужно было — её растерянное лицо и распахнутые глаза говорили сами за себя.

На мою беду, вина выставлялись в самый последний момент. Пришлось задержаться. Я ожидала, что накрывать мы будем центральный стол в трапезной, где проходили все основные пиры, но нет. Для королевской семьи подготовили место более уединённое: на крытой террасе около фонтана с мягко шелестящей водой и ваз. Всю жизнь сладкий и свежий аромат цветов приводил меня в чувства. Сегодня же они оказались бессильны против чёрной дыры в моей груди.

Король появился вместе с сестрой. Следом за ним шли графиня де Куртене и Иоланда де Ранкон. Я не ожидала увидеть её здесь и интуитивно шагнула за колонну. Замыкали шествие новый коннетабль, Амори де Лузиньян, и неизвестный мне юнец, розовощёкий, с каштановыми кудрями, улыбающийся всем, кто глядел на него. Все они переговаривались, только Балдуин IV хранил молчание. Я оказалась в метре от него, укрытая цветами. Балдуин IV сел во главе стола, в одиночестве, тогда как остальные расселись по сторонам и подальше. Я не успела задаться вопросом, в чём дело (до этого на пирах люди не избегали его так сильно), а затем ощутила резкий едкий запах, какой срывался с царских одежд, смешанный с привычным запахом жасмина. Или жасмином пытались притупить эту горечь?.. «Сойду с ума ещё немного и начну повсюду подсаживаться к вам, вот увидите, — пообещала я юноше-государю мысленно, чувствуя неожиданный укол тоски, — будем травить друг другу анекдоты. С анекдотами никто из нас не будет одинок».

Балдуин IV бегло улыбался, но я заметила за этой маской усталость, съедавшую его силы. Особенно чётко она показала себя, когда он вздохнул, глубоко-глубоко, как если бы ему не хватало воздуха. День и впрямь стоял жаркий, как всегда. Или же королю сегодня нездоровилось?.. Плохо спал? Последние дни выдались трудными?.. Когда собравшиеся приступили к еде, Балдуин IV один воздержался от неё и только подал слуге знак наполнить его кубок. В этот момент его правая рука, поднявшаяся для повелительного жеста, медленно и тяжело опустилась на подлокотник кресла. «Я не оставлю ваше предложение без внимания», — снова вспомнилось его обещание, и странное душевное онемение во мне впервые содрогнулось. Чёрт возьми, я действительно хотела повстречаться с ним!.. От того ли, что своим видом, тоном голоса и выражением глаз этот человек внушал мне доверие? А за доверием приходило и тёплое успокоение — мне сильно не хватало этого успокоения сейчас в моём упадке и внутренней темноте.

«Вы не распоряжаетесь своей жизнью и своим временем так, как вам хотелось бы, — заговорила я с ним мысленно, разглядывая унылые белые бинты на его носу и подбородке, теперь даже на лбу. Все эти ужасные повязки беспощадно придавили его медовые кудри, исполосовали его подвижное приятное лицо, сковали, — и вы страдаете прямо сейчас. Страдаете так долго. И всё равно... сидите здесь, готовитесь выслушивать, думать, решать — за себя, за приближённых, за целое государство. Как часто чёрные дыры раскрываются в вашей душе?.. Как часто сомнения и страхи одолевают вас? Сколько раз вы хотели сдаться, но не сделали этого?» — Моё сердце гулко, болезненно билось. Мне и самой было больно, страшно и вместе с тем — смешно. От себя самой. О Господи! Перед моими глазами прямо сейчас сидит медленно умирающий человек! Плачется ли он? Нет! Имеет ли он решение для всех своих проблем? Нет! Сдаётся ли он? Нет!.. А я? Что тогда я?..

Какая же ты жалкая дурочка, Нино. Борись!..

Я насильно сглотнула вставший в горле ком, сморгнула подступившие слёзы и по-новому взглянула на Балдуина IV.

«С моей стороны глупо обижаться на вас за то, что не позвали. В конце концов наши с вами обязанности, сложности и страхи просто несопоставимы. Но мне есть, чему у вас поучиться».

Жалость к себе, убившая меня утром, подёрнулась первым пеплом. Балдуин IV не обмолвился со мной ни единым словом и даже не взглянул на меня, но самого его вида, его положения, хватило мне, чтобы обрести устойчивость. Я решительно развернулась на пятках, чтобы уйти. Без вина, без «обезболивающего». В этот момент я сумела поверить в себя и то, что выберусь.

По зале пронёсся пронзительный птичий крик и остановил меня.

— Господи, что это такое?! — воскликнула Агнес де Куртене. Она сердито отставила кубок так, что брызнули красные капли. — Зачем ты явился сюда, шут? По-твоему мы здесь для представления слабоумных? Разве мы пируем под песни и кривляния дураков-карликов?

Появление Фалько стало настоящим вызовом. Широко улыбаясь, он вышел из тени, выставив перед собой правую руку. На его указательном пальце сидел краснобокий лори. Попугай раскрывал крылья, чувствуя шальной ветерок, и визжал. Иоланда на миг поджала губы и странно поглядела на принцессу Сибиллу. Показалось, будто у неё она искала поддержки. Неужто они подружки?..

— С вашего позволения, государь, — сказал Фалько, обходя стол, — и с вашего, царственная графиня, я, Фалько, придворный шут и бард, обращаюсь к самой прелестной девушке за этим столом. — Он подобрался к Иоланде де Ранкон и собрался поднять её маленькую ручку вверх, но Иоланда шлёпнула его по ладони.

Если Фалько и растерялся, он не показал этого. Он пристроил лори на спинке пустующего кресла.

— Прими от меня этот дар, королева глаз моих, восторг души моей, услада слуха моего...

— Мне не нравятся попугаи, — не церемонилась она.

Фалько дёрнул руками и впервые сцепил пальцы в замок перед собой, нервно шевеля ими.

— Эту птицу можно научить разговаривать...

— Какие изысканные речи, шут! — в голосе Агнес зазвенели насмешка и презрение. — Помнится, совсем недавно моей дочери ты говорил похожие слова, когда пристал к ней в пиршественной зале.

— Вы говорите, что я признавался в любви её высочеству принцессе Сибилле! Но то просто невозможно! Ведь она принцесса...

— А Иоланда де Ранкон — графиня, — весомо заметил Амори де Лузиньян. У него было суровое мрачное лицо и короткая светлая борода. Казалось, он уже утомлён развернувшейся сценой. — Ей ты, значит, в любви признаёшься?

— Птица в качестве подарка — символ многих прекрасных чувств, — Фалько продолжал отражать удары.

Он опустился на колено подле молчаливой Иоланды де Ранкон, преданный, как пёс. И, будто пёс, он верил в то, что её близость и она сама смогут защитить его от колкостей и обид.

— Тогда тебе следовало принести две птицы, болтливый остолоп, — не унималась Агнес, — потому что сейчас за этим столом находятся две молодые женщины. Рассыпая сладкие слова одной, ты непременно оставляешь в тени другую, да ещё перед нами! Перед своим королём ты пренебрежительно относишься к его родной сестре!

— Матушка, — сразу вставил слово Балдуин IV и Агнес умолкла.

— Матушка, — мягче обратилась к ней Сибилла. — Фалько и меня любит, не так ли Фалько?

— Безмерно, ваше высочество!..

— И приятных слов он наговорил мне достаточно в тот вечер, когда мы виделись.

Фалько поднялся с колена, на которое опустился, и торопливо встал в самую смиренную стойку, какую от него я никогда не видела. Чуть ли не пионер!..

— Да? — в голосе Агнес прозвучал новый ледяной смешок. — Так или иначе, подобные речи в сторону высокопоставленных особ неприемлемы для черни. Ты знаешь, что бывает с низкородными мужчинами, которые признаются в любви дамам не их ранга? Ещё и всерьёз!

— Уверяю вас, графиня, ваш покорный Фалько всего лишь...

— Оставь это! Графиня де Ранкон достаточно намучилась с тобой. Ведь ты преследуешь её, не так ли? Она сказала мне об этом. Бедная малютка, ей совсем нет от тебя отдыха.

Балдуин IV удивился услышанному. На мгновение его белесые брови приподнялись. Иоланда де Ранкон поёрзала на месте и горделиво распрямилась в плечах. Её взгляд, впившийся в уничтоженного Фалько, был смертельно презрителен и остр, как ядовитая стрела. Враз накалившуюся тишину разорвал резкий звонкий смех. Это розовощёкий холёный юнец буквально «лопнул по швам» и указал на Фалько пальцем, унизанным тяжёлым перстнем:

— Он? В самом деле? Он бегает за вами, прекрасная Иоланда? Не шутите ли вы, царственная графиня?

— Здесь достаточно смешных лиц, мой дорогой, — Агнес отвернулась от Фалько, нелюбовь к которому сумела показать во всей красе.

Фалько всё ещё держал улыбку. Она точно приклеилась к его рту, тогда как его взгляд, весельчака и балагура, будто бы надтреснул.

— Фалько, — позвал Балдуин IV, и тон его голоса подействовал, как плеть. Розовощёкий юнец оборвал смех, стихли женщины.

— Уходи.

— Спасибо за птицу, шут. — Иоланда де Ранкон сильно тряхнула рукой. Вспугнутый лори слетел со спинки кресла куда-то на пол, где Иоланда злобно тряхнула на него юбкой.

«Оставь птицу в покое, твою мать!» — хотелось крикнуть мне так сильно, что, дабы сдержаться, я закусила щёку изнутри.

Фалько откланялся, сцепив зубы. Он развернулся уходить, когда протяжно заскрипели ножки стола. Поехала скатерть, зазвенела посуда и пара кубков расплескала содержимое. Вскрикнули женщины. Принцесса Сибилла вышла из-за стола. На её платье расцвело винное пятно. Личная прислужница тотчас кинулась к ней на подмогу. Встал Балдуин IV, весь в белом, как восковое изваяние, и я увидела, что к краю его стола устремилась алая винная струйка... Фалько в испуге крутился на пятках. Наконец, он сдёрнул со своего пояса краешек скатерти. Когда он успел зацепиться?..

Отзвенели последние упавшие кубки. Агнес де Куртене разразилась заливистым хохотом, увлекая за собой и Сибиллу, и Иоланду. Ещё громче засмеялся розовощёкий юнец. Только Амори де Лузиньян сердито свёл брови. Его овощная тарелка превратилась в винное рагу.

— Вот теперь ты на своём месте, нелепый осёл! — воскликнула Агнес, крайне довольная — так разрумянилось её круглое лицо. — Ты там, куда низвёл тебя покойный муж мой и прежний государь Иерусалимский, — среди настоящих простаков-балагуров!

— Графиня, я требую...

— Я безмолвна, государь мой! — Агнес прервала сына не столько словом, сколько коротким взмахом ладони. Она тут же осознала, что забылась, потому что слишком нервно спряталась за кубком.

Фалько кинулся прочь так, словно в него летели камни. Балдуин IV взял продолжительную паузу. Он так и продолжал стоять, только теперь взялся за спинку кресла, созерцая присутствующих с высоты своего роста. И его взгляд был остёр, как нож. Я никогда ещё не видела, чтобы он смотрел так, и сейчас радовалась в тихой тайне, что не сама вызвала его гнев. В тишине и женщины, и мужчины стали кроткими и тихими (только Иоланда переглядывалась с Сибиллой) и подсуетились слуги: подняли упавшие приборы и часть рассыпавшихся фруктов. Краснобокий лори клевал виноград, когда его вспугнули. Попугай обиженно процокал в тень колонн, где маленькая Лея взяла его на руки.

— Ты посчитаешь, что я была несправедлива к нему, — заговорила Агнес де Куртене, не выдержав молчаливой пытки сына, — но он всего лишь шут, забывший своё место...

— Шут, — согласился Балдуин IV резко, — и человек, о чём позабыли вы сами, графиня.

Агнес де Куртене пылко заговорила о наглости Фалько, снова рассказала о тех несчастьях, какие испытывает графиня де Ранкон от его преследования (Иоланда в этот миг смиренно опустила голову, как истинная страдалица и невинная душа), и Балдуин IV шумно и медленно выдохнул.

«Интересно, знают ли здесь настоящие маты? И если нет, не научить ли мне парочке Балдуина IV?» — зло думала я, напряжённо следя за винной струёй. Ещё ни один из слуг не вытер её со стороны короля — не видели или зассали подходить? — и она скопилась в лужицу у самого края...

Агнес де Куртене унизила чувства Фалько с такой хладнокровной надменностью, что от чувства несправедливости к нему меня саму мелко колотило. Моя бабка поступала так в отношении меня. Агнес де Куртене, напомнившая о ней, мгновенно показалась мне злом во плоти.

...Винная лужа пролилась, и Балдуин IV неловко попятился. Скрипнули ножки его кресла. Я широко шагнула вперёд, бросая на стол подручную тряпицу. Глянула на юношу-государя бегло. Его правая рука странно дрогнула, будто он хотел или протянуть её ко мне, или закрыться... Ну, привет, как говорится. Смешно растерялся. Для чего?.. Я тут всего лишь не хочу, чтобы он испачкался.

Мне было слышно, как прерывисто и часто дышит король.

— ...государь?

Амори де Лузиньян, серьёзный и мрачный, позвал его и теперь ждал реакции. Балдуин IV скинул мимолётное оцепенение и принял запечатанный свиток, который ему услужливо протянули с другой стороны. Я встретилась взглядом с Агнес де Куртене — графиня прищурилась, внимательная и любопытная. Неприятная волна жара охватила мои конечности. Я торопливо шагнула назад и наткнулась на цветочный горшок. Он не упал, нет, но напоследок накренился и стукнул, встав обратно.

«Зря, зря, зря я такая беспечная, — билась в голове мысль, пока я почти убегала из зала, — надо быть умнее, осторожнее. Хочешь ты или нет, но петли вокруг тебя затягиваются опасные, Нино. Если Агнес де Куртене вдруг сообразит, что только что видела Иоланду намбер ту, это приведёт... Боже, я даже представить не могу, к чему это приведёт. Боже... пускай графиня окажется близорукой».

— Нинэлия!

От возгласа позади я подпрыгнула, обернулась и... оторопела. Лея бежала ко мне, неуклюже придерживая попугая одной рукой, а знакомый глиняный кувшинчик — в другой. Лори трепыхался. Кувшинчик оставлял за собой алые капли. Лея почти споткнулась о юбку, и мне пришлось её поймать.

— Какой это был ужас! — лицо Леи покрылось красными пятнами. Так разволновалась от того, что увидела?.. — Бедный, бедный Фалько!..

— Да. Всё это было очень неприятно.

— А король!.. Ты видела? Как он рассердился!.. — она задыхалась.

— Ещё бы. За малым всех не послал.

— Да, не послал... А, куда?

— Ну... Ты зачем попугая стащила? А вино тебе на кой?

— Я... — Лея уставилась на птицу так удивлённо, словно сама впервые видела её, — его раздавил бы там кто-нибудь, он же маленький совсем... Ты прислуживаешь графине де Ранкон, тебе стоит отдать этого прекрасного попугая ей. А вино не мне — тебе. Ты совсем позабыла про него!

— Нет-нет, не думаю, что всё это хорошая... — лори уцепился за мои пальцы, когда я выставила ладони в защите от него; Лея тут же сунула мне и кувшин. — Ладно, хорошо. Блин. За кувшин спасибо.

— Да, — Лея ещё топталась рядом, странная и всё такая же красная и взволнованная, — а почему ты ушла? Нам нельзя отлучаться от королевского стола, пока...

— Ты сама сказала, что Фалько сильно досталось, — перебила я поспешно, и Лея раскрыла рот, — потому я должна найти его.

— А...

— А ты возвращайся. Прикроешь меня снова, если что?

— Но я...

Вот приставучка!

— Королю Балдуину нужна хорошая помощница, — ляпнула я последнее, что на ум пришло, и о как! Это возымело над Леей интересный эффект: она зарделась в смущении и стиснула края юбки. — Так что давай, ты туда, я — спасать Фалько.

— Хо... Хорошо! — Лея сделала пару шагов в обратную сторону. — Ты найдёшь меня потом, Нинэлия? Расскажешь, как там Фалько? И... и попугай?

Я сначала скептически выгнула бровь, но кивнула, не до конца уверенная, что сдержу слово. Мы ведь не подружки с ней, в самом деле, слишком мелкая она...

— Удачи тебе, Нинэлия! Я побежала!

И она действительно подпрыгнула и перешла на бег. Только пятки сверкали.

...Уже через полчаса выяснилось, что Фалько как сквозь землю провалился. В первый раз, ещё на подступах к «цирковым кулуарам», я натолкнулась на бредущих в сторону кухонь Карибулу и Бибула. Карлики в унисон сказали, что «дома» Фалько не появлялся. Упорная, я обошла ещё некоторые коридоры и внешние комнаты дворца. Всё это время лори сидел на моё плече, изредка чирикал и раскрывал крылья. Вместе мы спустились в узкие лабиринты комнат и коридоров, туда, где жили чернорабочие и скапливалось большее количество стражников. Конечно, шариться по своеобразным казармам мне не очень-то хотелось (я и не думала лезть слишком глубоко), но и возвращаться в залу графа и графини де Ранкон, не повстречавшись с Фалько, не собиралась... Как не собиралась снова пересекаться с госпожой Белладонной. Вездесущая бабка возникла прямо на горизонте. Представлять попугая и светить винным кувшином было точно плохим вариантом. Я слиняла в первый попавший закуток — буквально «в стенку», куда вела ещё одна узкая и крутая лестница.

Шапки факелов дрожали от движения воздуха. Я замерла на последней ступени. Передо мной раскрылся просторный и длинный старинный зал. Под потолком стрелами смыкались каменные арки и толстые колонны держали крышу. Зал делился на проходную зону и на зону с постелями, но в последнюю вели решётки, сейчас полузакрытые. Вдоль одной из стен теснились деревянные стенды с оружием и доспехами. Сброшенные в кучу шлемы, как железные головы, смотрели на меня чёрными пустыми прорезями для глаз. Я миновала их, оглядываясь.

Мужики толпились у столиков и стульев, расставленных в круг или в линию. Воздух тяжелел от запахов пота и грязного белья. Занятые собой или анекдотами (громовой смех взрывался тут и там, как мины), мужики едва обращали на меня внимание... Пока один, курносый, не ткнул в мою сторону пальцем и не воскликнул:

— Баба!

Другой, покрупнее и посуровее, огляделся. Я видела его за колонной, куда успела юркнуть.

— И где эта баба? Вечно тебе всякое мерещится, осёл.

Раздался оглушительный щелчок — это здоровяк отвесил курносому подзатыльник.

— Да не осёл я... — проскулил тот.

Подхватив юбки, прижав кувшинчик и чуть пригнувшись, чтобы не словить лбом чей-нибудь локоть с разворота, я засеменила прочь, огибая мужиков. Хватит с меня на сегодня приключений...

— А завтра я покажу ей, как помоями меня мыть! Горделивая курица! — прямо надо мной разгремелся мощный голос.

Я, вытаращив глаза, попятилась и нырнула под волосатую руку. Тотчас на пути возникла чужая задница, любовно почёсываемая — это другой мужик, согнувшись в три погибели, стирал свои портянки прямо тут, в корыте.

— Поглядим-ка, Гай, как ты обосрёшься! — говорил он. — Я стреляю так, что мою стрелу можно поймать только глазом. Или глоткой.

Я навсегда запомнила злобное и прыщавое лицо оскорблённого Гая, враскоряку сидящего на стуле. Отвернулась от него и чуть не врезалась в новых здоровяков.

— Бля!..

— А я в прошлой стычке сарацину яйца отрезал! — гоготал рыжебородый мужик, упирая руки в бока. Он кошмарил совсем молодого парня. — Как тебе, понравились утренние жареные яйца, сопляк? Ха-ха-ха-ха-а!..

«Ёптвоюмать... Больше никаких омлетов, пока домой не вернусь», — я прижала чепчик, чтобы не утерять его, и тут же встала, как вкопанная, когда две широкие ноги выросли прямо передо мной. Я вскинула глаза и уже открыла рот, когда мужик, седой и косматый, эдакий старый Илюша Муромец, вдруг ласково заговорил:

— А вот и винцо! Дай-ка мне его сюда, дитя.

И сграбастал огромной ручищей мой кувшинчик. Лори пронзительно взвизгнул.

— Мне не жалко, — пискнула я, — спасибо, пожалуйста, не благодарите, — и поторопилась смыться.

О кувшинчике я немного погоревала, ещё не зная, что он станет лишь каплей в море.

Зал вдруг кончился, и все басистые голоса остались позади. Спёртый, густой воздух чуть посвежел. Я шустро взобралась по маленькой лесенке, не догадавшись, что это совсем другая, и оказалась в новой части казарм. За парой толстых облупившихся колонн раскрылся проход в недлинный коридор. В его конце за подпёртым к стенке хромым столиком сидели двое. Томас и Гамлен. Я бы и не сунулась к ним, если бы не несколько нюансов...

Во-первых, оба стражника казались вусмерть пьяными. Об этом намекали обглоданные кости, свалившиеся им под ноги, и раздавленные фрукты. Сильно и гадко пахло переспелой сладостью. Коридорчик освещался тремя факелами: один пылал прямо надо мной, жаря мою макушку, другой висел напротив, и третий, самый дальний, горел за спиной толстого Томаса. От Томаса падала большая тень. Когда что-то скатилось со стола и Томас нагнулся за этим, тень ушла, и я увидела маленькую шахматную доску. Ба! На раздевание играют?

Во-вторых, прямо между ними в стенке светилось окошко с решёткой. А в этом окошке — кривое, злое и грязное лицо моего сердечного друга, Фалько Батьковича. Настоящий портрет «Несчастного невольника». Фалько яростно кусал нижнюю губу и следил за передвижением шахматных фигурок.

— Ходи ладьёй, ходи! — Фалько, пыхтя, тянул сквозь решётку руку, чтобы самостоятельно сделать ход. Гамлен отмахнулся от него.

Томас пробасил:

— Тихо ты, щёнок! Хватит мешаться. Не успокоишься, так я тебя с башни швырну, самому прыгать не придётся...

— Не собирался я прыгать, господин мой дурачина, — ответил Фалько и всё-таки спихнул щелбаном фигуру со стороны Гамлена, — я на звезды любовался.

— Да, удобно на звезды любоваться, лежа с раскроенной башкой посреди площади.

— Всё одно — глаза вверх!

— Да убери ты свои руки! — возопил Гамлен и подскочил. — Я играю или ты?

Он потряс Фалько, впечатав его лицо в решётку. Фалько заголосил. Он свалился куда-то там в темноту и зашуршал соломой, что ли, листьями какими-то, а потом снова его красное лицо появилось в окошке.

— Я бы сам сыграл, да ты, пёс, посадил меня сюда. Выпускай! Выпускай, чтобы я сам надавал пинков под этот толстый зад! — и Фалько зло и безумно впился взглядом в Томаса, который грузно опирался на стол и раздумывал над следующим ходом.

— Ничего не надаёшь ты мне, — пробухтел Томас, — не почувствую.

— Конечно, коли зад твой толст, как у лошади. Но я готов проверить. Гамлен, рожа дубовая, выпускай меня сейчас же!..

— Рожа дубовая! — взвизгнул пронзительно лори прямо мне в ухо.

В испуге я смахнула его с плеча. Попугай, деловито чирикая, пошлёпал в угол. Шахматный поединок прервался. Два пьяных лица и одно трезвое уставились на меня.

— Баба! — у Гамлена глаза смотрели в разные стороны.

— Где? — отозвался Томас.

— Добрый вечер... — промямлила я, абсолютно растерянная. Долбанный попугай. Его что, в натуре можно научить разговаривать?

— Косуля! — Фалько, счастливый, ухватился за решётку. — Косуля! Высвободи меня, птичка моя! — когда я безмолвно развела руками, он указал на Томаса: — Этот широкопуз хранит ключи от моей клетки. Я пленён, косуля! Я страшно пленён.

— Да?.. А мне показалось, ты в шахматы играешь.

— Я стараюсь выиграть свою свободу, косуля, рукой Гамлена, только он, как бочка без дна — вроде есть, да напиться всё никак не получается!..

— Так и я не бочка, — я осторожно приблизилась.

Томас как раз смахнул к чертям одинокую пешку Гамлена. Фигур на доске осталось совсем мало, а те, что были, всё поперепутались. Как они играют вообще? В полутемноте, в говнину... Если выигрышная свобода Фалько и витала здесь, то где-то пару часов назад — сейчас около стражников воняло так, что у меня закружилась голова.

— Как ты вообще угодил туда? — морщась, спросила я шута.

Фалько широко открыл рот и приготовился красочно рассказывать, но Гамлен помешал ему:

— Да надоел он нам, сил нет! Сначала голосил на стене, на башню влез. Сердце, мол, разбитое. А я считаю, что всего-то башка дырявая, а сердца вообще нет. Наши братцы связали его. Потом выпустили на беду свою. Так он сюда явился, бес проклятый! — пока говорил, Гамлен потрясал руками и в конец окончательно разгромил свои фигурки.

— Вот видишь, видишь? — Фалько взбунтовался, ударил ладонями по решётке. — Так я никогда свободы не увижу! Выпускай меня, я сам сыграю!..

— Давай я сыграю? — предложила я.

Нужно было как-то закончить этот пьяный угар. Гамлен меня будто не расслышал, зато Томас поднял толстое красное лицо и близоруко всмотрелся в меня так, словно успел позабыть о моём присутствии.

— Ты-ы? Ты баба. Куда тебе играть?

— Я могу мужиком разодеться, — парировала я резко. — Хочешь?

— Чего? — ещё более тупо переспросил он.

Фалько влез, как огонь вспыхнул:

— Играй, косуля, играй! Вырви у них мою свободу!.. Гамлен, снимай свой зад со стула!

— Щ-щаз, — прошепелявил Гамлен, но выдвинулся, ужасно скрипя табуретом. — Но она может усадить свой на мои колени.

Я скорчила лицо — пофиг, они всё равно нереально в говно — и осталась стоять, только осторожно повернула к себе игральную доску. Размазалась по столу фруктово-винная кислятина, что-то свалилось ко мне под ноги. Недовольно, но бессловесно забурчал Томас, выдыхая с силой слона.

Не то, что бы я отлично играла в шахматы, но сейчас на моей стороне были два явных преимущества: первое — трезвая голова, второе — очевидная брешь в обороне Томаса.

— Я выигрываю, и вы выпускаете Фалько, — потребовала я, возвращая на доску фигурки. Но не все. Томас буквально висел над шахматами. Могло показаться, он сейчас начнёт их грызть. Но я была твёрдо уверена, что мои махинации он просто не осознаёт. Едва двигая губами и вспоминая слова, он только подтвердил это:

— А если... н-нет... тогда... снимешь... всё.

— Всё? — смешок вырвался из меня. Едкий.

— Всё... платье.

Ох, уж эти тупые, мерзкие и похабные шутки.

Хотя... Чего ты хотела, Нино, когда сунула сюда нос? Мало было Гвидо и его попытки залезть на тебя? Однажды твоя отчаянная безмозглость заведёт тебя туда, откуда ты не выберешься...

...До «цирковых кулуаров» мы с Фалько ползли. Он то и дело останавливался и восклицал: «Как ты его! А! Как ты его, пузана!», имея в виду мою быструю победу в шахматах, а я отвечала так же воодушевлённо: «Да я вообще вполсилы. Детский мат поставила». [2] Фалько забрал у Томаса и Гамлена кувшин и пил из него прямо на ходу, теряя капли. Затем совал кувшинчик мне и следил, чтобы я точно делала хотя бы один глоток.

Так по глотку мы и наклюкались. Уселись около какой-то стенки, прямо в полутёмном коридоре... Вокруг вообще стало очень темно, холодно и безлюдно. Наши голоса, с шёпота срывающиеся на возгласы и смех, разносились эхом. «Щас как охрана набежит, — уронила я, — повяжут нас уже двоих. Кого звать будем?» «Короля», — отозвался шут. Я согласно и уверенно кивнула: «Точняк».

Я жалась к боку Фалько, а он — ко мне, и ронял на моё плечо тяжёлую голову, и лепетал что-то про удивительно освобождение, и про «как ты его, а, пузана!», и про Иоланду свою ненаглядную... И попугай ходил тут же, между наших вытянутых ног. Мы что, притащили его с собой?.. Лори дёргал нитки с подола моей юбки.

Я ткнула в него пальцем.

— Не захотела ненаглядная твоя подарков.

Фалько то ли икнул, то ли усмехнулся. Поднял на меня косые глаза, но серьёзные-серьёзные. Будто соображал ещё что-то, как же.

— Она жестока ко мне, как всякая женщина... Нет! Как всякая невозможно красивая женщина.

— Ты знаешь, что это она со скатертью трюк проделала?

Он потупел прямо в моменте и выгнул вопросительно бровь.

— Не верю.

— Она, она. Кому ещё? — настаивала я. — Ты садился около неё, помнишь? Она выставила тебя на посмешище, а эта Агнес сразу, гр-р-р, как медведица на тебя, будто сто лет мечтала тебя унизить.

— Кем же мне ещё быть, моя славная косуля, если не посмешищем для господ?

— Жан-Жак спрашивал меня о чём-то подобном, кажется... но... стоп. Что она имела в виду, сказав о твоём свержении?

— Свержении?

— О разжаловании до шута.

— Кто?

— Агнес.

— А.

— Б, блять.

Фалько почти завалился на бок, но я настырно поймала его и усадила назад, ближе к себе.

— Дырявая голова моя! — воскликнул он. — Совсем всё порастерялось сквозь эти дырки. Нет... Как бы я ни пытался вспомнить эту историю, я бессилен. — Фалько буйно всплеснул руками и тут же тяжело уронил их. Задел кувшин, оставленный подле. Всё разлил. Лори испугался алой вонючей лужи и захлопал крыльями.

— Рожа дубовая! — снова повторил он фразу-липучку.

— А ну, пшёл, — Фалько дёрнул ногой, — дурная курица.

— Рожа дубовая! Рожа дубовая!.. — голосил попугай.

— Голова у тебя не дырявая, — я не сумела удержаться и зевнула до слёз, — но язык точно ко лжи нечувствителен. Всё ведь ты помнишь, да?

Фалько уже глядел на меня, полусонно, хмуро. Хмель его, как и меня, накрывал третьей или четвёртой волной. Вопрос Фалько я едва различила:

— Что помню?

Сама не поняла уже, о чём он, только подумать успела: «Пиздабол».

В «цирковых кулуарах» стоял рыжий полумрак. Тут и там, как на минном поле, пестрели цветные пятна: подушек, платков, серебристых подносов, одежд, грязных тарелок и опрокинутых кубков, свитков и чернильниц. Карлики мои карлики. Всё вокруг них — пещера пубертатного подростка... Фалько навоевался с дверью — она не хотела пускать его. Когда створки распахнулись, шут свалился прямо на пороге и распластался звездой. Я подползла нему, дёргая его за руки и уши. Подняла кое-как. Заставила шевелить ногами. Он пнул чью-то чистую подушку и сдвинул маленькую лютню. Перевернувшись, она издала печальный короткий стон. Фалько доковылял до окошка и улёгся под ним, раздирая на груди рубашку.

— Ну и несёт от тебя! Как от тролля из «Хоббита», Фалько.

Я раскрыла для него окошко пошире, чтобы он не задохнулся сам от себя. Сунула ему под голову пару цветастых тряпок. Кажется, что-то из них было мои платьем Верки Сердючки и торчало оно прямо из сундучка...

О каменный пол шустро застучали деревяшки. Появился Жан-Жак, лохматый и напряжённый.

— Ой-ёй, — ляпнула я, всё ещё сидя около Фалько. Шут уже храпел, как боров.

— Откуда вы взялись? — выдохнул Жан-Жак, сердито-сердито, и так же сердито принялся укладывать свои палки и садиться на истоптанную подушку.

Он любовно осмотрел лютню.

Не знаю, сколько мы просидели вот так втроём в тишине. Только с окна доносились звуки позднего вечера — или глубокой ночи? — и я немного послушала их, прикрыв глаза. В голове шумело вино. Рот свело от сухости и я безуспешно осмотрелась в поисках воды.

Тонкое «брынь» вернуло к жизни. Жан-Жак сидел к нам спиной. Его голова сильно склонялась. Вся масса каштановых кудрей скатилась на лоб и открыла бледную шею. Очаровательно одинокий, он походил на картинку. Будь у меня под рукой холст и краски, я нарисовала бы его, как Караваджо рисовал своего «Лютниста», в тех же самых цветах. Он хорошо играл, пускай и печально. Запел, прерываясь, будто пробовал рифмы и слова. Я слушала, пока не сорвалась на громкий чих.

— Нинэлия?

Из полумрака залы взвизгнул лори:

— Рожа дубовая!

Я ткнула пальцем наугад, ощущая, как мой рот «расплывается» в улыбке сам по себе.

— Какая офигенная птица, да, Жан-Жак?

Подбирая юбки, я подползла к барду на четвереньках. Жан-Жак воззрился на меня так, словно впервые видел.

— Сочиняешь? — я тыкнула ему в грудь и попала в разрез рубашки, задев курчавые волоски.

— Скорее... переделываю старую песню. В ней рассказывалось про альмею, египетскую танцовщицу. Я долгое время не мог подобрать нужные строки. Ты что же, всерьёз пьяна, красавица?

Я подвигала губами, смакуя: «Аль-ме-я». И усмехнулась.

— Может, мне тоже стоит придумать какое-нибудь красивое слово, чтобы обозваться им? Не хочется быть скоморохом-Нино или Нино-обманщицей.

Жан-Жак нахмурился, но — ненадолго. Я ждала, что он что-нибудь спросит... ведь я кошмар, какая странная, да, Жан-Жак?..

Ну же, спроси, какого чёрта... Спроси, и я выложу тебе всё на едином духу — и про моё далёкое-настоящее, и про Волгоград, и про семью, и даже про запоротые попытки поступить в университет... Спроси, ведь я не могу больше держать это в себе. Я схожу с ума уже так долго, и мне трудно. Очень страшно. И одиноко.

Спазм сжал моё горло. Помокрел нос. Я утёрла его, поджимая колени, и отвернулась от Жан-Жака. Он так и не спросил. Ну и к чертям его.

В чёрном окне мерцали всего две звезды. Хоть одна может принадлежать мне? Счастливая?..

«Давай, Нино, ты ведь сильная, — сказала я себе. — Сильная ведь?.. Вспомни Балдуина IV, гордо сидящего в трапезной. Ему тяжелее, но он не плачет...»

— Ты не можешь быть обманщицей, красавица, — Жан-Жак качнулся в бок, чтобы плечом пихнуть моё, — но той самой альмеей — вполне.

— Ты так думаешь? — буркнула я. — Но тогда мне стоит танцевать для двора, а не кривляться для них и петь.

— Альмеи, обладающие нежным голосом, нередко поют, красавица. А у тебя хороший голос. Беда лишь в том, что ты нечасто поёшь, а если и поёшь, то мало. Да и от твоего последнего танца было сложно отвести взгляд.

Я насильно улыбнулась и, обхватив колени, устроила на них подбородок. Мы немного помолчали, пока Жан-Жак на разный лад пробовал одну и ту же мелодию. Затем его голос, прорезавшийся вслед за музыкой, окутал меня и помог не заснуть.

Жан-Жак запел о той самой альмее — женщине, которой было приказано остаться среди жён знатных господ и всячески развлекать их. Жизнь красавицы омрачали многие вещи: бедность, болезни и смерть многочисленных детей от мужчин, которые пользовались ею. Единственной её отрадой был молодой и ласковый любовник. И вот альмея, танцуя для богатых женщин в очередной раз, приглянулась одной из них. Когда танец кончился, знатная дама пригласила её говорить. Пообещала всякие блага и среди них — возможность освободиться, сняв платье и браслеты альмеи, и сменить их на платье домашней помощницы. Альмея согласилась. Тем же вечером она покинула дом своего хозяина, который владел танцовщицами, и отправилась в условленное место, чтобы встретиться со знатной женщиной... Альмея не знала, что ей собираются мстить за любовь к чужому мужу.

— ...тёмен, узок был тот мост, и по следам альмеи — хвост, и пасть собачья — раз и два. Красивая упала голова... — пел Жан-Жак, и я передёрнула плечами. — Рассыпался браслетов звон, альмеи стынет тихий стон. Следит за ней богатая жена, за мужа отомстившая сполна...

— Да, доверять богатым женщинам себе дороже, — прервала я громко, выпрямляясь и вытягивая затёкшие ноги. — Хотя альмея сама виновата. Думать головой надо, прежде чем с кем-то любовничать.

Жан-Жак усмехнулся, почёсывая пробившуюся редкую щетину. В этот момент сильно всхрапнул и перевернулся на бок Фалько. Мы с Жан-Жаком помолчали немного. Слышно было, как лори чистит перья.

— Любовь не конь, красавица, ею управлять нельзя, — наконец, шепнул бард. — Потому я и переделываю эту песню. Уж больно она мрачная для пиршественного зала. Она должна радовать женский слух, а не вводить этих женщин в печальную задумчивость, как я ввёл тебя сейчас...

— Я ни о чём не думаю.

«Бедная альмея. Глупая альмея, — всё-таки думала я, наврав. — Я превращусь в неё, если не возьму с Иоланды де Ранкон причитающуюся мне долю. Если продолжу топить рассудок и страх в винных кувшинчиках». Меня затошнило так сильно, что я едва сдержалась от стона. Нужно было поесть ещё утром. И утром же нужно было взять себя в руки, чтобы не размазывать свои сопли по всему дворцу.

— Красавица.

Жан-Жак глядел на меня до того близко и пристально, что я могла бы сосчитать количество мелких морщинок на его лице или все волоски в его густых бровях...

— Просто признай, не быть нам с тобой весельчаками, Жан-Жак, — пошутила я. — По крайней мере не сегодня.

Он отыскал среди складок платья мою ладонь, чтобы сжать её в своей собственной, горячей и сухой, как бумага.

— Я вижу, что неведомая тоска сковала тебя сильнее, чем сковывают тюремные цепи. Расскажи мне, красавица, что тяготит тебя? Я послушаю, если ты заговоришь о Перигоре и о своей жизни там... Я послушаю, если ты поведаешь, откуда так много знаешь об искусстве музыки и стихов.

Я медленно, но уверенно высвободила ладонь, пряча от него глаза. Сердце мелко и быстро билось в груди.

Спросил всё-таки, как ты и хотела. Внимательный. Присматривается к тебе. И давно.

Ладони я между собой потёрла. Они похолодели и сделались неприятно влажными.

И что теперь, расскажешь ему?

«Я из будущего, Жан-Жак. Прикинь?» — так, что ли, начинать?

«Жан-Жак, представь, что прошло девять столетий. Представил? Так вот, я с девятого».

«Ты спросил про стихи и песни. Так вот, всё это я знаю, благодаря интернету — такой громадной невидимой паутине, по которой всё проходит. А ещё через неё можно узнать не только про музыку, но и про всё на свете. Про инопланетян, например. Знаешь, кто такие инопланетяне?»

— Красавица? — Жан-Жак потянулся ко мне, не давая упасть.

О, а я охотно упала бы, умирая от беззвучного хохота.

— Да, я расскажу!.. Однажды точно расскажу... ха-ха-ха-ха!.. Жан... Жан-Жак. Покажи мне лучше, как играть?

Сбила его с толку. Ещё бы! Я и себя с толку сбиваю всю жизнь. Больная.

Жан-Жак протянул лютню. Маленькая и лёгкая, наверное, даже легче, чем современная скрипка, лютня блестела покатыми боками — и не получалось взять ее, как следует.

— Это не рыцарский меч, красавица, не напрягай руки, — Жан-Жак обхватил мои ладони, поправляя их. — Чем легче пальцы, тем ловчее звук.

— Вау. А ты ни разу не ронял ее во время выступления?

— Не ронял. Фалько — да.

Улыбка вырвалась сама собой.

— Правда?

— Однажды лютня его упала в минуту тишины, когда покойный государь наш Амори держал слово перед баронами. Он говорил о важных вещах и был так зол на Фалько, что сам швырнул в него кубок с вином. И ещё несколько дней не желал слушать его небылиц.

— Поэтому он так разозлился, когда Иоланда де Ранкон плеснула в него вином. Теперь всё ясно... Сегодня он подарил ей попугая. Принёс его прямо на королевский обед. Но он болван, пускай и смелый. Они все накинулись на него: графиня де Куртене, Иоланда, новый коннетабль и этот... странный такой, молодой и будто надушенный. Только король заступился за него, но... Мне даже жаль его стало. До сегодняшнего дня я думала, Фалько нельзя переиграть. А потом знаешь, чё? Я играла в шахматы за его свободу!

— В шахматы? С кем?

— С Томасом, пузаном таким круглым...

— Я знаком с Томасом.

— ...И прикинь, выиграла.

— Красавица... — Жан-Жак хотел улыбаться и даже смеяться, но я видела, как он старается себя удержать; он дважды облизнул пересыхающие губы. — Ты сегодня сама не своя.

— Больше, чем обычно?.. Ты просто был прав — я очень пьяная. Жан-Жак. Очень. Помнишь, мы говорили о безумствах? Тогда, в саду. Мне кажется... — знакомый ком снова подступал к горлу, а лицо Жан-Жака и его проницательные глаза делались всё ближе, — мне кажется, что я не здорова. У меня внутри будто бы всё разрывается и переворачивается, и рвётся наружу, и я так сильно хочу кричать порой, а не могу... и вместо этого просто смеюсь, как дурочка. Вы все не поэтому же смеётесь? Бибул, Карибула, Жанлука, Фалько?.. Ведь с Фалько случилось что-то, да? Он не всегда был бардом и шутом, ведь так? Я спросила его, а он снова только дурачился и нёс ерунду... Вы все здесь спасаетесь за смехом, за масками кривляк и баловников, и никто из вас не говорит всей правды. И я среди вас такая же.

Я поглядела на него исподлобья, смаргивая слёзы — они пришли всё-таки. Пробились. Обнажили меня.

Жан-Жак ничего не ответил мне, только принялся массировать короткую ногу, словно она ныла у него на погоду. «Нет, это ною я, а не улица», — хотелось ляпнуть мне, но я не стала. И так слишком многое наговорила сегодня.

Утерев лицо, я перебирала струны в молчании. Воздух резала то грубая, то плавная нота. Хочу ли я учиться игре всерьёз? Ведь если застряну здесь навсегда... Нужно чем-то зарабатывать, уметь что-то полезное... Что-то куда более полезное, чем кривляния и песнопения...

Струны стремительно расплылись. Весь мир размазался. На мои ладони упали горячие крупные капли.

«Подумай о том, что Балдуин IV остаётся стойким, несмотря на...» — я всё равно не сдержалась и отбросила лютню, закрывая лицо.

— Нинэлия!.. — бард обхватил меня за плечи и притянул к себе.

— Меня не должно здесь бы-ыть, — выла я ему в грудь, — да, я никчёмная, но даже у меня были планы на эту жи-ы-ызнь... Я хочу домо-о-ой...

Жан-Жак поймал моё лицо двумя ладонями и оказался ко мне так близко, что я обожглась о его дыхание. Его губы прижались к моему лбу.

Когда он чуть отстранился, я обожглась снова. Знала и это выражение лица, напряжённое, слишком внимательное, и этот взгляд, пристальный, проникновенный, ожидающий.

Обожглась, потому что пару лет назад я позволила такому взгляду выбить опору из-под моих ног. Позволила подчинить меня, ослабить, проникнуть в мою суть и разрушить изнутри всё, что я считала неприкосновенным. Тот взгляд из прошлого стал причиной, по которой я запустила череду не самых приятных событий в собственной жизни. И моё путешествие в Иерусалим тоже было одним из них.

Я обожглась и испугалась, а испуг отрезвил меня от других чувств: от перепадов настроения, от волны отчаяния и тревоги за свою жизнь.

— Не надо. — Даже голос вернулся ко мне, трезвый и чёткий.

Я подхватила лютню и сунула её Жан-Жаку так торопливо, что сделала больно — бард покривился. Его губы распались в вопросе, сначала в немом, затем Жан-Жак подал голос, тихий-тихий:

— Что не надо?

— То, о чём ты думаешь. То, что я читаю по твоим глазам.

Он не ответил, но как-то неоднозначно склонил голову к правому плечу, словно так, под другим углом, я могла стать ему понятнее. Но я не могла. Понять саму себя в этом вопросе могла только я. И объяснить — только себе.

— Ты страшишься? Почему?

Я уже поднялась и отвернулась, в последний момент заметив, с какой тяжёлой печалью Жан-Жак поглядел на меня. Впервые его вид — одноногого шута-калеки — и положение — почти беспомощное, на подушках, вызвали во мне неприятную жалость и отторжение. Я едва сдержалась от порыва провести ладонью по лбу, чтобы наверняка снять клеймо его поцелуя.

— Я не альмея, Жан-Жак. Я просто... Я. Если хочешь, я верну тебе ожерелье.

— Нет. Это подарок.

Я ушла от него на нетвёрдых ногах и прижалась к двери с другой стороны залы, закрыв лицо руками.

— 65 —

Я возвращалась к чете де Ранкон в стихших чувствах. Настраивалась на разговор с Иоландой. Собиралась подпереть её к стенке и расставить все точки над i.

«Я подниму вопрос о доме. Скажу, куда мне надо. Пускай... В Тбилиси. В сердце Грузии. Туда, откуда родом моя бабка, моя мать. И пускай я не знаю, что буду делать дальше, когда окажусь там. Быть может, случится так, что, соприкоснувшись со своими корнями, я снова задену полотно мироздания. Ударю в невидимый колокол, который услышит Вселенная. Или Бог... Я сделаю всё это, потому что я сильная, твою мать. Но сначала... Сначала я искупаюсь и поем, а то сама уже, как пещерный тролль».

Я замешкала на пороге в залу. Она пустовала, освещённая несколькими огненными солнцами в дымных чашах. Журчал фонтан и слышались из общей комнаты приглушённые голоса девушек графини. Сегодня я и сама вернусь спать к ним. Надеюсь лишь, никто не задаст мне ненужные вопросы. Стоило бы дождаться, когда все они уснут, и потихоньку найти свой лежак...

«Нельзя сдаваться, Нино, — ещё раз сказала я и сама себе твёрдо кивнула. — Если сдашься, точно сойдёшь с ума. Или сопьёшься. И тебе не поможет Балдуин IV, в котором ты отыскала замечательный пример борьбы с неумолимыми обстоятельствами».

Я бесстрашно постучала к графине. Отчего-то была уверена, что Иоланда не спит. И правда — Рикена тут же открыла дверь. В покоях, которые я успела возненавидеть, держался приглушённый рыжий свет.

— Я думала о тебе, — сразу заговорила Иоланда. — И ты пришла.

Графиня возлежала не на кровати, а на подушках, устроенных на полу, как диванчик. Я знала, что таким образом любили занимать пространство мусульмане. Иоланда даже не подозревала, как сильно выдаёт себя своей гордостью и кичливым отрицанием всего, что ей навязывали. Даже теперь, потягивая вино и поглядывая в темень за открытым окном, она не видела, насколько мечтательной и влюблённой выглядит. Зато видела я. И знала, что в грядущем диалоге, куда бы он ни свернул, я не останусь безоружной против неё.

— Между нами отныне крепкая связь, замарашка Нинэлия. Ты носишь мои наряды и украшения, говоришь с моим отцом, а он любит тебя, как свою дочь, как меня. Он сделался ласковым и теперь почти совсем не докучает мне. Твоя заслуга? Что ты наговорила ему? А, впрочем, мне это неинтересно. Куда больше мне любопытно другое: ты говорила с королём?

— Может быть.

— Переодевшись в мои платья или нет?

— Нет.

Иоланда усмехнулась. Она продолжила, и в её голосе звучали удовольствие и снисхождение:

— Значит, я не ошиблась: у мальчишки-короля всё-таки был взгляд заинтересованного человека, а не просто удивлённого. — Графиня резво села и поманила меня к себе. Настороженная, я чуть помедлила, но всё равно опустилась на ковёр.

— Я не спрашивала тебя, но сделаю это теперь: ты носишь моё лицо. В тебя влюбился кто-нибудь? Кто-нибудь тебя преследует?

— Нет, — я незаметно стиснула кулаки. — Только Гвидо де Аргон, но он преследует вас, а не меня.

«Жан-Жак тянется ко мне, но и он не маньяк», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Ах, Гвидо... Дьявол с ним! Я не верю тебе. — Иоланда подала Рикене знак, и прислужница подлила ей вина. — Мою тётушку Лоретту убили собственные служанки. Не справились с завистью, что жгла их жалкие душонки и сердца много лет. Она была настолько красива, что они расцарапали ей лицо. Выдавили глаза. Сломали нос. На её голове почти не осталось волос, когда её муж-граф нашёл её в луже собственной мочи и крови.

Она рассказала об этом с хладнокровием. Я удержалась, чтобы не отсесть. В тайнике тумбы ещё оставались письма, которые я не прочла. Теперь сомневалась, хочу ли добраться до них.

— Мою мать убил приезжий друг моего отца, которому он доверял, как брату. Он попытался взять её силой, но она не далась ему. По крайней мере, живая. Моя мать была гордой женщиной. Я пошла этим в неё. Мы красивы и прокляты этим. И что же, глядя на твоё личико, никто не тянул к тебе грязные руки?

Её пальцы, пускай и были нежны и теплы, показались мне дьявольскими щипцами. Я дёрнула головой, скидывая их с подбородка, но Иоланду не могла задеть такая мелочь.

— Даже король? Ведь он молод и ещё способен кое на что. Пока ещё.

Буря поднялась во мне в мгновение ока. Иоланда зря демонстрировала скотство и надменность — я всей душой ненавидела эти два качества. Моя бабка слишком часто испытывала их на мне, моя мать была слишком неумела в них — они обе помогли мне выстроить внутри себя стену, защитившую меня теперь.

— Вы говорите сейчас о человеке, о котором не имеете ни малейшего представления. Кроме самого очевидного.

— А ты? — оскалилась графиня. — А ты имеешь? Неочевидное? Такова природа женской власти, замарашка Нинэлия. Настоящей женской власти. Все, от урода до красавца, не в силах сопротивляться ей.

Иоланда говорила, как графиня де Куртене. Мне потребовалось несколько минут, чтобы унять злость и обратиться к тому, за чем я пришла к ней.

— Вскоре вы собираетесь сбежать окончательно, не так ли? — я постаралась уловить какие-нибудь перемены в её лице, но графиня осталась непоколебимой. Сколько же масок она носит на себе без всякой вуали?.. — И ваш любовник не из Иерусалима. Я права?

— С чего ты взяла? — довольно резко спросила она, всё такая же неприступная.

Я подбирала слова, чтобы случайно не выдать тайну о том, что раскрыла её через письма:

— Иначе бы вы не переодевались так тщательно. Особенно в восточные одежды. Эти ваши костюмы... Почему-то вы ни разу не оделись рыцарем-крестоносцем или тамплиером. А я думаю, что при таких нарядах вам не пришлось бы дожидаться для побега и возвращения ночи. Вы пропадали надолго. Возможно, вы тратили большую часть этого времени на дорогу?

— Была бы ты дурочкой, навряд ли у тебя получилось бы дурачить их всех, — только и ответила она, прикладывая кубок к алым губам и не спуская с меня глаз.

— И я надеюсь, что уже заслужила помощь от вас.

— Куда тебе нужно?Сказать эти два слова в моменте оказалось непросто. Уверена ли я?.. Точно ли поступаю правильно?

— В Тбилиси.

Графиня поболтала кубком.

— Хорошо. Ты рано сбежала сегодня с королевского обеда. Иначе знала бы: когда приедет принцесса Изабелла, она выйдет замуж за Онфруа де Торона. Вместе они отправятся в замок, что находится к западу от Иерусалима. Я намерена оказаться подле принцессы и поехать с ней. Человек, которого я люблю, прекрасно знает местность вокруг замка. Оттуда я уйду вместе с ним навсегда и, так и быть, мы возьмём тебя с собой. Дадим тебе коня и сопровождение. Всё, как я обещала. И ты поедешь в свой Тбилиси.

Мне не к чему было придраться из её слов. Я захотела было узнать, почему именно какой-то западный замок должен стать решающим в её побеге, когда она могла убежать со своим любовником уже сотню раз... но удавила это желание.

Хватит мне погружаться в жизнь Иоланды де Ранкон. Я и так пару раз коснулась дна, и мне это не понравилось.

— 66 —

Все те дни, что Балдуин занимался им, Аскалон не просто показывал нрав, а хитрил и испытывал терпение своего хозяина: сначала покорно бежал трусцой, следуя направлению, затем внезапно останавливался, вскидывал голову и ударял в землю копытом, стараясь вырвать удила зубами; он не ржал в голос, но будто по-человечески недовольно хрипел, брыкался, то подставлял морду под ласку, то пятился. Так продолжалось всё утро. Балдуин, сполна натерпевшись, вынул из кармана заготовленное яблоко. Как только Аскалон двинулся к нему, метя ловкими губами к лакомству, Балдуин яблоко спрятал.

Аскалон дал копытом вновь и взбрыкнулся. Лансель — рыжеволосый мальчишка, метящий в оруженосцы, и сегодня держащий у себя мантию короля и его меч — закатился смехом. Он сидел на ступеньках перед входом во внутренний двор и до того с жадным интересом наблюдал за каждым действием Балдуина, что молодой король не стал его ругать за этот смех, но глянул серьёзно. Лансель умолк. Аскалон наслаждался безобразием, а человеческий смех лишь подначивал его.

— Если ты не хочешь со мной ладить, что тогда? — Балдуин попытался тронуть вредную конскую морду, но не смог.

— Точно ли это жеребец, а не кобыла, Ваше Величество? Только кобылы так переменчивы в своих настроениях.

Лансель сместился по ступеням в бок, давая дорогу. Молодой Онфруа де Торон, наконец, показался из тени и вышел в залитый голубоватым светом двор. Следом за ним бежала маленькая Эмелия де Планси, звеня роскошным пояском. Балдуин знал, что за ним наблюдали. Облачённый в плотный закрытый костюм, Онфруа явно собирался поупражняться в верховой езде — она давалась ему превосходно, чем он очень гордился, и эта гордость всегда расцветала красными пятнами на его щеках. «Это всё из-за того, что Онфруа — молодой и невероятно застенчивый юноша. Но это нисколько не вредит ему. — Однажды подметила Агнес де Куртене, когда Балдуин впервые познакомился с внуком прославленного Онфруа II лично. — Прелестно, когда своим выражением лица человек говорит больше, чем ртом».

И правда — с детства окружённый разнообразными людьми, Балдуин научился различать выражения на лицах, и выражением своего Онфруа располагал его к себе. Это была одна из причин, по которой Балдуин проводил с ним некоторые свободные часы.

Каштановые кудри сбились у Онфруа на плечах и вокруг щёк, делая его похожим на юного мальчишку даже больше, чем он был им на самом деле. Приблизившись, он отдал Балдуину почти что братский полупоклон, а затем Эмелия обхватила его за ногу, прячась и опасливо поглядывая на короля. Чуть погодя, девчушка зажала нос пальцами. Балдуин в который раз проклял сарацинскую мазь.

— Я прошу прощения за мою сестру, ваше величество. Она не захотела отпускать меня.

— Она боится меня, — с грустью заметил Балдуин. Эмелия де Планси глядела на него исподлобья, настороженно и сурово. Он вспомнил, как она убегала из ягодного сада, когда он появился там. Эмелия делала так не впервые. Пускай образ пугливой девчушки в его памяти тут же затмился образом девушки более взрослой и смелой, Балдуин не стал счастливее.

— Боится, потому что перед ней король, — Онфруа потрепал сестру по макушке.

«Боится, потому что я прокажён, — резко поправил его Балдуин про себя, — как боятся все те, кому долг и положение не диктуют оставаться со мной на равных».

— Ступай к тому мальчику, Эмелия. Ну же, давай! — когда Эмелия послушно отошла к Ланселю, Онфруа указал на Аскалона, беспокойно танцующего. — Могу ли я попытаться усмирить его, ваше величество?

— Думаешь, у тебя получится лучше, чем уже сделал я?

— Все знают, что вы превосходный наездник, — Онфруа вытянул руку к конской морде. Аскалон пятился прочь, раздувая ноздри. — Я слышал, вы уже объезжали его...

— Верно. Но настроения этого жеребца меняются чаще, чем новости, подносимые к моему трону. Он непомерно горд и не воспринимает ни ласки, ни кнута... а затем вдруг даёт к себе прикоснутся.

Аскалон упёрся пышным задом в загон, взбаламутил других лошадей. Повод совсем натянулся в руках Балдуина, но отпустить гордеца он и не подумал.

— Что ж, оседлай его, если сможешь, — молодой король дал Онфруа дорогу и сам перекинул ему повод; Онфруа схватил коня покрепче, но сам вдруг заскользил пятками по земле, когда Аскалон, вырвавшись из капкана людей и ограды, двинулся по кругу. — Но если он скинет тебя, Онфруа, я прикажу шуту Фалько использовать это в одной из его историй. Весь двор прознает тогда о твоём таланте!

Под надушенными кудрями у Онфруа выступил первый пот.

— Это будет жестоким уроком с вашей стороны, ваше величество!..

Балдуина захлестнуло забытое веселье. Он был ненамного старше Онфруа, всего на три года, — тому исполнилось шестнадцать — но, связанный по рукам и ногам короной и миссией, какую предопределил для него Бог, Балдуин порой ощущал себя умудрённым старцем — тем самым, от которого ему советовал беречься Гийом Тирский. «Не состарьтесь раньше времени, постоянно заглядывая в будущее», — поучал он, и молодой король старался быть прилежным. С давних пор всякие дружеские игры между мальчишками стали ему запретны; с давних пор он перестал быть просто человеком — он всегда был прокаженным, помазанным на трон, юношей, который только благодаря значимости своего положения сохранил свои права на достойную жизнь и не был отправлен к другим, таким же измученным, отмеченным телесными печатями за чужие грехи... И буйство чужого здоровья и чужой силы рядом, как из прорвавшегося родника, теперь захватили его с головой. Он засмеялся.

Онфруа ухватил Аскалона за гриву. Пылкому гордецу не пришлось это по нраву, он попятился, всхрапывая и перетаптываясь. Когда же Онфруа изловчился запрыгнуть в седло, Аскалон встал на дабы. Он пару раз вскинул головой, резко и мощно, и Онфруа сорвался с его спины, как один сапог — с его ноги. Разразился проклятиями конюх, по чьей макушке этот сапог дал, закричал от боли незадачливый всадник, и среди всех этих неприятных и громких для уха звуков прорезался заливистый девичий смех. Балдуин не стал оглядываться в поисках хохотавшей. Ему не нужно было видеть её для того, чтобы ощутить язык пламени, пробежавший по телу и затеплившийся искрой в груди.

— Этот конь несносен!.. — восклицал Онфруа. — Ох, моё плечо!.. Моё плечо!

— Лансель! — Балдуин обратился к мальчишке. Ланселя так захватило зрелище, что он изо всех сил прижал к груди королевские мантию и меч. — Брось мои вещи и приведи одного из моих лекарей!

Когда мальчишка побежал, Эмелия де Планси кинулась следом за ним, громко плача и клича мать.

— Ну же, дай мне руку, Онфруа!..

Онфруа кутала пыль от копыт. Он морщился от боли и стонал, когда король помогал ему встать. Лансель вернулся в сопровождении Абдульхакама ибн Сины, и Онфруа ушёл вместе с ними.

Аскалон преспокойно наслаждался водой и сеном, перетаптываясь с ноги на ногу, тут же. И правда — крайне несносный конь.

— Будь здесь Султан, он смог бы подать тебе хороший пример, — Балдуин тронул его за гриву, погладил лоснящийся бок, — он сумел бы перевоспитать тебя...

Балдуин всё-таки не удержался — её шаги звучали слишком отчётливо — и оглянулся. Девушка, которую скрывали телеги с сеном, наконец, обогнула их и встала напротив. В её руках белел его плащ и блестела рукоятка меча, а сам меч тяжело втыкался в землю. Румяная от работы и духоты, она приветствовала его улыбкой, играющей на чуть искусанных губах... «Как сильно я ждал с ней встречи, — Балдуина охватили секундные волнение и восторг; его плечи и спина распрямились пуще прежнего, — и не подозревал об этом».

— Вы прятались? Хотите поиграть со мной, Нинэлия?

— Не пряталась. А короли играют, Балдуин Четвёртый? — не разменивая улыбки, спросила девушка.

— Иногда... Определённо. — Балдуин ощутил, как теряется, и торопливо сменил тему: — Не для нежных женских рук куются мечи, — он протянул ладонь в перчатке, и Нинэлия, с трудом подняв его двумя руками, передала ему меч. Но мантию оставила себе, чуть сминая её.

— Кто был этот наездник? — спросила она. — Он был с вами на обеде.

— Когда-то он был моим оруженосцем. Теперь он будущий муж одной из моих сестёр. Изабеллы. Это был Онфруа де Торон.

— Простите, я рассмеялась... Мне его очень жаль. Надеюсь, ничего серьёзного не случилось, и он отделался парой ушибов, а то и просто испугом.

— Вам не о чем переживать, Нинэлия. Онфруа — крепкий юноша.

— Вот только чтобы оседлать такого непокорного скакуна, нужен кто-то покрепче, не так ли?

Нинэлия тронула Аскалона. Он повернул к ней голову, шевеля ушами. «Если Аскалон и способен проявить дружелюбие, она добилась его», — подумал юноша.

— Как ваши дела? — глянула она открыто, и Балдуин ощутил, как язык присыхает к нёбу.

Он сталкивался с этим, когда сидел на троне в первый год своего царствования. Тогда ему было тринадцать. Сотня важных лиц пытали его тяжёлыми взглядами и ждали его решающего слова.

— Государственные?..

— Нет, ваши собственные... Извините, — Нинэлия покачала головой, на миг закусив губу, — вы не обязаны мне отвечать. Полагаю, всякие дела короля — это таинство.

Каким оружием ввела в недоумение, тем же и вывела — своей очаровательной самобытностью. Но нечто было с ней не так, как всегда — запрятанная грусть будто источила её сильный взгляд. Щедрые улыбки, которыми сыпала Нинэлия, не помогали ей.

— Нет, не всякие. О чём вы хотели бы узнать? — Балдуин развернулся к ней полностью, заинтересованный.

— Ну, может быть... Как много вам довелось увидеть городов или других стран? Есть ли картины или карты о тех местах? Я с радостью посмотрела бы их. Как ваше настроение? Любите ли вы сладости, в конце концов? Мне кажется, не хватит и нескольких дней, чтобы задать вам все волнующие меня вопросы. Хотя вам они могут показаться бессмысленными. Тем более навряд ли у меня появится возможность, чтобы кое-что отдать вам.

— Нинэлия, — только и ответил Балдуин, прежде чем снова замолчать и взмолиться про себя: «Боже праведный, что же мне делать? И какой совет дали бы вы, великий наставник мой?»

Нинэлия потёрла лоб и Балдуин воззрился на неё так, словно впервые увидел. Она и сама глянула неоднозначно: то ли игриво, то ли смущённо. Всего на миг вернулась знакомая ему Нинэлия.

— Я знаю, что иногда совсем не могу удержать язык при себе. Как и любопытство, — сказала, как призналась, она.

— И не можете остаться в тени, — добавил он беззлобно и подступился к ней только на полшага, когда временами мечтал ощутить на своём лице её дыхание... Подступился и тут же шагнул назад, вспомнивший о дурном запахе. Сердитость на себя и разочарование оплели Балдуина, как сети.

Он ожидал, что Нинэлия покривится не хуже, чем маленькая Эмелия, но девушка осталась совершенно спокойной.

— Не могу. Находиться в тени полезно только когда это не случается слишком надолго. Иначе можно пропустить всю жизнь... Так... как вы вообще управляетесь с этим головорезом?

Балдуин оторопело повернулся к Аскалону.

— Я могу показать.

— Сейчас?

— Да.

Ради изумлённого и испуганного девичьего лица Балдуин мог бы сказать: «Да» ещё много раз. Он крепко ухватил Аскалона и, когда Нинэлия опасливо посторонилась, поднялся в седло так шустро, как только мог. Показывать перед Нинэлией слабость собственного тела Балдуин не смел. Аскалон недовольно всхрапнул, переступил, закачал головой. Он покорился, неохотно, со скрипом, только когда Балдуин поддал ему пятками и требовательно пустил по кругу. На полпути вредный конь снова застопорился, и Балдуин склонился к нему, потрепал за ухо, обронил пару слов... Он успевал поглядывать на Нинэлию. Девушка стояла у телег с сеном и прижимала его скомканный плащ к груди, а свободную руку сжимала в кулак. Она и сама следила за ним, как охотница, только больше тревожная, нежели опасная.

«Никогда не думал, что впечатлять девушку так... необыкновенно». Балдуин дал с Аскалоном последний круг, пустив коня трусцой. Поднялась пыль, укрывшая Нинэлию. Где-то в серых облаках девушка пару раз громко чихнула. Балдуин поторопился спешиться.

— Наверное... Ап-чихи!.. — Нинэлия держалась за нос. — Наверное... наверное, вы и тигра усмирить можете.

— Будь это правдой, султан Салах ад-Дин навсегда бы отступился от Иерусалима, — после скачки сердце Балдуина тяжело билось в его груди. Взбудораженный Аскалоном и словами Нинэлии, он потянулся к её плечу — проверить, почувствовать хоть ненадолго, что она в порядке — но осёкся.

Пыль улеглась. Нинэлия глубоко и жадно вдохнула очистившийся воздух. Она чуть неуверенно заулыбалась, и Балдуин спросил:

— Что случилось с вами в тот день, когда вы прислуживали за моим столом, Нинэлия? Я видел вас, видел, как... Если кто-то бесчестно обошёлся с вами или обидел вас, вы можете сказать мне. — Девушка в растерянности приоткрыла рот и стала вся прекрасно уязвимая. Балдуин ощутил дорогу, внезапно открывшуюся к её сердцу, и произнёс следующие слова раньше, чем отдал себе отчёт: — Я не только король. Я рыцарь, что не сдержал своего слова. Может, и не желали этого наверняка, но вы напомнили мне об этом. Я надеюсь на ваше прощение и прошу вас завтрашним вечером составить мне компанию в беседе. Я смогу показать вам картины и карты, и рассказать обо всём, что только может волновать ваше сердце, если это вернёт вашим глазам блеск, который я знаю.

Чем дольше Нинэлия молчала, тем больший огонь охватывал Балдуина. Он уже сталкивался с ним, но то был огонь непоседливости, когда Гийом Тирский учил смирению, нетерпения, как при Монжизаре, когда нужно было таиться в засаде, выжидая лучший момент... То был огонь ожидания, волнительного и иссушающего. И совершенно неправильного. «Что же я делаю?..» — успел подумать Балдуин.

— С удовольствием, — наконец, уронила Нинэлия, и натянутая струна в груди юноши гулко отзвенела.

— Хотите оставить себе? — он указал на мантию и тут же сам озадачился своему вопросу.

— Ох... Конечно, нет. Вам она нужнее.

Балдуин наблюдал за тем, как Нинэлия наполняет водой вёдра, оставленные ранее, как сдувает со лба светлую прядь, как украдкой поглядывает на него. Когда же она исчезла в тени дворца, Балдуин не перестал о ней думать. В одночасье девушка, бывшая слишком далёкой и которую он сам гнал от своих разума и сердца ещё дальше, оказалась подле — только руку протяни.

Он сам приблизил её своей рукой.

«Если для меня ничего невозможно, и я твержу себе об этом, как одно из учений Гийома Тирского, тогда почему в моей душе столько тоски... и света? Почему моё сердце беспокойно рвётся вперёд, хотя ему давно следовало стихнуть и принять горькую правду?.. И как мне вести себя с ней вдалеке от чужих ушей и глаз? Как она станет себя вести?»

Всерьёз озадаченный предстоящей встречей, Балдуин решительно оставил Аскалона на конюха и обратился к первому же стражнику, стоящему на воротах:

— Фалько де Тревизо по утру был среди строителей. Найди его и отправь ко мне.

— *** —

[1] — В.Маяковский.[2] — Удачная тактика за четыре хода.