[Преданный ей и ими]

Просторный салон кэба — нечаянная удача. Бесцельная езда по городу — необходимость. Стоило остаться без тела и система, создававшаяся годами, рухнула вмиг. Вдох-выдох. Именно так. Не думать, не вспоминать. Вдох-выдох. Просто дышать, слушать ровный стук сердца. Вдох-выдох. Рано или поздно время залатает прорехи на шкале совместимостей... Через пару кварталов появился попутчик, Патрик отодвинулся на край сидения и прикрыл глаза. От незваных воспоминаний загудело в ушах.

Жёлтый свет лампы, висевшей на стене, слабо освещал путь. Под ладонью — шершавые камни. Твёрдые. Под ногами — рельсы. Им нет конца. Туннель впереди, всё такой же, как тот, что остался за спиной час... или два часа назад? Теперь понятно как это быть не в ладах со временем. С самого начала он осознал, что дело плохо, и выбраться на поверхность будет непросто. Но не настолько же!

— Ну же, Райс, где волшебный поводок? Мне нужна помощь, — прокричал Патрик.

"Мощь... Мощь... Мощь..." — отозвалось эхо.

Шпалы мелькали перед глазами, старомодные лампы мигали, обещая потухнуть навсегда. Впереди забрезжил свет. Патрик ускорил шаг. Наконец-то он добрался до другой ветки метро! Так освещается только станция. Уже слышен гомон людей. Никогда прежде не приходилось радоваться шумной толпе так, как сейчас. Галдёж отчего-то перерос в нарастающий гул, а свет стал стремительно приближаться.

— Вот и конец! — выдохнул Патрик и замер. Бежать нет смысла. Он раскинул руки, словно для объятий. Состав, не сбавляя скорости, мчался на него. Осунувшееся лицо машиниста — последнее, что суждено увидеть. Нехудшая из смертей...

— С вас два фунта, — сказал таксист, и Патрику показалось, что разноглазый обращается к нему, но нет. Попутчик, с которым он делил салон, протянул деньги и вышел. Оказывается, они живут в одном квартале.

Предрассветная дымка обняла спящий дом. Остановившись перед дверью, Патрик поднёс руку к звонку.

— Забыл, что кнопки и я, теперь вещи несовместимые, хоть это осталось неизменным, — проговорил он, проходя сквозь дверь.

Дом замер, и кажется, что из-за угла выпрыгнет кто-то, кто изучает таких, как он, бестелесных. Странное предчувствие. Странные мысли. Подъём дался нелегко, приходилось останавливаться. И причина была не в болезни. Какая болезнь, когда нет тела? Рука скользила над тёмным поручнем не касаясь, и кажется, задержись на чуточку дольше, и пальцы ощутят гладкую поверхность.

Висевшие на стене фотографии в рамках — редкие счастливые вспышки из прошлой жизни. Если долго-долго стоять и смотреть на них, то, получится перенестись в один из счастливых дней? Он же умеет проходить сквозь, возможно, удастся проникнуть в.

Шаг через дверь, и он в спальне жены, а во рту горечь лака и терпкость дерева. Распахнутые шторы. Комната наполнена свежестью. Туалетный столик с одинокой шкатулкой для украшений. Куда только подевались коробочки, скляночки, пузырьки... давящая тяжесть из пыли и лет? А, может, это он, Патрик, был той самой пылью и тяжестью? На кровати под одеялом вырисовывалось два силуэта. Как быстро его вымели из дома. Из жизни.

Мари и Клод лежали обнявшись — престарелые уточки-мандаринки из антикварной лавки. Потрепанные временем, с отшелушённым лоском молодости, но всё же идеально дополняющие друг друга... Пара. Коробило не то, что нелюбимая жена обскакала на финише, а то, что даже за чертой он остался один. Вроде бы ничего особенного, но пол под ногами начал пружинить. Не к добру.

— А ты, друг, не такой старый, как я думал. Время проходит, а люди не меняются. Любовь — дорогая штука, за неё мы готовы платить честью, — прошептал Патрик, и трясина пола утянула в гостиную.

Рабочий стол, словно разделанная туша, завален содержимым ящиков. Кругом разбросаны ошмётки разорванных открыток.

— Что вы искали, мои дорогие? Завещание хранится в другом месте, — устало проговорил Патрик и опустился в кресло.

Ворох бумаг... захотелось сложить всё как было, но пальцы проходили сквозь, оставляя листы неподвижными. Часы на каминной полке сговорились с неподвижностью. Стрелки мерно отсчитывали часы. Один. Два. Четыре. Наверху хлопнула дверь. Лёгкие шаги по лестнице.

— Наконец-то проснулись. Доброе утро, любовнички, — крикнул Патрик и прошёл вслед за женой.

Мари возилась на кухне. Неделю назад она так же варила кофе и жарила тосты. Для него.

— Что происходит? Зачем эта возня вокруг выставки? Я обещал помочь фонду, и ты это знаешь. На счетах достаточно денег, зачем... — договорить Патрику не дал неприятный привкус во рту.

— Доброе утро, моя весна!

Перед самым его носом Клод поцеловал Мари в щёку и теперь стоял на том же месте, где был Патрик секунду назад. Если ему миниатюрная Мари доставала лишь до груди, то Клоду она подходила идеально.

— Доброе утро, любимый. Тосты с корочкой и джемом, как ты обожаешь.

— Спасибо. Ты просто потрясающая. Как он мог быть таким слепцом и не замечать всего этого? — сказал Клод и отпил из чашки.

— Прекрати, не надо сейчас о нём, — огрызнулась Мари. — Не порть настроение. У меня сегодня примерка у портного. Ты не представляешь насколько старит чёрный цвет!

— Между прочим, я ещё не умер! — вмешался Патрик.

— Дорогая, ты отлично выглядишь в любом наряде, а особенно без... — Клод приобнял Мари, чмокнул в щёку и сел на стул.

— Эй! — прокричал Патрик. — Этот стул принадлежал мне на протяжении десятилетий! А чашка, из которой ты пьёшь, — это моя чашка! Это моё место, мой дом, моя жена!

— Ты уверен, что тот человек не подведёт, и они будут наши? — спросила вдруг Мари, и Патрик насторожился.

— Всё же зачем? — спросил Клод, потянувшись за очередным тостом.

— Мне вот тоже интересно! — подтвердил Патрик.

— Это сложно объяснить... — ушла от ответа Мари.

— Я пойму, ты же знаешь, — ответил Клод.

— Выставка — его предсмертная пощёчина, моё последнее унижение. Ты не представляешь, как мне было тяжело, все эти годы. Быть тенью. Ты когда-нибудь просыпался под шорох листов? Царапанье карандаша? А краска? Однажды мне пришлось пять раз за год перекрашивать стены, потому что он забрызгивал их краской.

— Будто ты сама красила, ты кисть в жизни не держала... — процедил Патрик.

— А его отказ от прислуги? Знаешь чего мне стоило нанять приходящую? Его перепады настроения? Его занятость? Его одержимость? Он мнил себя творцом и гением. А на самом деле... Ты когда-нибудь просыпался засыпанным стружкой от карандаша? Знаешь чего стоит вытащить её из волос? Когда он работал, ему было плевать, куда летят щепки. Он как Пигмалион лепил себе Галатею. Всю жизнь, но его Музой была не я. Он не нарисовал ни одного моего портрета!

— Мари, я не думала, что всё так... — ответил Клод и перестал жевать.

— Да, именно так. Взгляни на меня! Посмотри, что со мной сделалось. Морщины. Вот, вот и вот. А она? Что стало с ней? Также юна, молода и красива. И такой её запомнят люди. Вспомнит ли кто-нибудь о моей смерти? А о жизни? Меня будут вспоминать листая биографию Нотмана. А она? Она навсегда останется Музой, Смертью, Бесконечностью — называй как хочешь. Знаешь сколько существует её портретов? Даже я не знаю. Эта девка с ангельским лицом, у которой нет даже имени, будет вечно молодой смотреть свысока своих картин, и люди будут помнить её как музу Патрика Нотмана. Любоваться ею. Преклоняться перед ней. Зная, что умирает, он нарисовал её, а не меня. Брак — изощрённая издёвка. Он же всё знал о себе и всё равно разыграл эту комедию.

— Мари, ты дура! — воскликнул Патрик. — Я сделал это лишь для того, чтобы защитить тебя. Завещание, составленное на пике болезни, оспаривается. Это всё ради тебя.

— А его приятели? — не унималась Мари. — Ты, как никто другой знаешь о его дружелюбии. А благотворительность? Ты хоть представляешь, какие суммы он спускал на воздух?

— Здесь ты неправа, — попытался возразить Клод.

— Да неужели? Я оттого неправа, что это он помог купить тебе квартиру в центре города или потому, что он проспонсировал ремонт твоего никчёмного театра? И чем ты его отблагодарил? Тем, что влез в постель к его жене? А может это он попросил, а? Ну же, давай ответь.

— Мари, ты не в себе! — отозвался Клод.

— Ты прав, я не в себе! Я давно уже в вас. В тебе. В нём. В этом доме. Я. Не. В. Себе! У меня никогда в жизни не было себя. Всё это ваше! — Мари схватила кружку и запустила в Клода, тот успел увернуться. Фарфоровые брызги разметались по полу. Вслед чашке полетело блюдце. — Ваше! Ваше! Ваше! Я никогда не жила своей жизнью. Никогда! Его домами, твоими ролями, его картинами, твоими постановками. О, у Патрика свежая идея: теперь мы рисуем чернилами! О, Мари, у Клода новый спектакль: мы играем Шекспира! А Мари, что оставалось самой Мари? Метание между двумя «творцами»? Хождение к психологу по пятницам, на репетиции по средам, в понедельник отмывание пола от чернил. И так всю жизнь! А где вы оба были, когда я нуждалась в помощи? Вам было не до меня: у Клода главная роль в стоящем фильме, а Патрик закончил своё первое здание. Из-за вас я потеряла ребёнка. Из-за вас!

— Ты даже не знала, кто из нас отец, — тихо сказал Патрик. — И жаль, что ты так и не узнаешь: в итоге я с ней. Слышишь, с ней!

— Я хочу эти картины. Раздобудь их, — Мари подлетела к Клоду и схватила его за ворот рубашки. — Достань! Сделай хоть что-нибудь для меня! Я уничтожу её, как она уничтожила меня. Пусть она сгорит в огне! Ей самое место в пекле!

Мари жутко рассмеялась, а потом заплакала. Клод обнял её и крепко прижал к себе.

— Тише, милая, тише. Я люблю тебя. Я сделаю все, как мы и договаривались. Завтра...

— Нет! Только не сейчас. Я должен дослушать. Стой! — закричал Патрик, когда почувствовал, как на шее затягивается петля.

Невидимый поводок потянул через стены дома, поволок по улице сквозь машины и здания. Хуже всего было проходить через людей. Металлический привкус крови, перемешанный с потом, кремом, духами... Хотя вкус машинного масла не лучше. Да и животные тоже. Проклятая шерсть! Патрика тащило по улицам, кидало из стороны в сторону. Он так и не нашёл объяснения тому, почему устоял на ногах пока через него проносилась железная махина, и как запрыгнул в вагон несущегося поезда. А теперь вот это. Объяснения и он стали несовместимыми вещами.

В прошлые разы перемещение было быстрым и почти незаметным. В этот раз что-то пошло не так.

Путешествие закончилось в большом помещении — офисе похожем на его собственное проектное бюро. Тёмно-зелёные стены со вставками-плакатами, некоторые из них встречаются на рекламных щитах в городе.

За столом у окна мелькнула чёрно-синяя макушка. Пара фиалковых глаз на миг задержалась на нём и вернулась к монитору. Патрик направился к девушке, которая из «мечты» с лёгкостью переименовалась в «кошмар».

— Эй ты! Что тебе от меня надо? — спросил он у Райс.

Райс не ответила.

— Не притворяйся, что не видишь и не слышишь! Я заметил, что ты меня заметила! — прокричал Патрик и со всей силы стукнул по столу.

Монитор компьютера, за которым работала Райс, мигнул и погас. В помещении стало тихо.

— Кто-нибудь объяснит что произошло, — донесло из-за соседнего стола.

— Не знаю, всё потухло, — отозвалась Райс.

— И у меня, — послышалось с разных точек офиса.

— Сбой в электричестве...

— Над этим рисунком я неделю работал, чтоб вас! — прокричал кто-то.

— Теперь ты понимаешь, что со мной шутки плохи? — Патрик наклонился через стол к Райс и одарил её любимой ухмылкой. — Ну же посмотри на меня. По-смо-три. Я знаю, что ты меня видишь. Ну же! Или я вырублю всё электричество в городе. Я умею! Ты меня плохо знаешь и даже не представляешь, на что я способен!

Угроза не подействовала. Райс откинулась в кресле и взяла в руки карандаш.

— Что конец света настал? — Патрик не заметил, как сзади к нему подобралась рыжеволосая мулатка и «вступила в него». Патрик отпрыгнул в сторону, но вкус фруктовой жвачки уже растёкся во рту.

— Конец света наступит очень скоро. Бьюти, у меня ни черта не получается. Хоть убей. Я не знаю, что делать.

— Ты же говорила, что всё в порядке и идея у тебя есть? — Бьюти присела на стол и забрала карандаш из рук «кошмара».

— Была. До того как кто-то собрался умереть. Всё валится из рук...

— Да брось... — рыжая хлопнула пузырём жвачки, — так ты из-за него уже вторую пачку салфеток извела. Думаешь, я не заметила?

— Ага, из-за него, — призналась Райс и потянулась за салфеткой.

— Теперь не отрицаешь, что запала на этого дедулю?

— Судя по разговору «дедуля» это я? — поинтересовался Патрик, вскинул было бровь, но стушевался. Всё равно ведь никто не оценит.

— Я не запала, — тем временем возразила Райс, — просто не могу сосредоточиться. Я надеялась, что на выставке что-то прояснится. Мелькнёт озарение, и я увижу там то, что использую потом в работах. А теперь мне негде искать вдохновение...

— Хотела скопировать мои работы? — встрял в разговор Патрик. — Замечательно! Это, между прочим, называется плагиатом и преследуется законом!

— ...и все что я набросала кажется банальным. Ты видела его картины? Это просто... — Райс всхлипнула и громко высморкалась в салфетку.

— Не раскисай. Покажи, что сделала, — попросила Бьюти.

— Сейчас. Вот черт... Света же нет... хотя у меня с собой пара эскизов от руки, — Райс вытащила из тубуса рисунки, и Патрик заглянул через плечо рыжей, — вот смотри, это начало, потом вот это. Мне хотелось бы сыграть на тёмно-синих тонах. И много света. Продолжение в телефоне... Вот, смотри — это готовая картина. Как тебе?

— Неплохо, — ответил за Бьюти Патрик, — только вот твоя работа полностью копирует мою первую картину. Тебя это не смущает, юное дарование?

— Райс это просто замечательно, но, кажется, я где-то видела эту картину, — задумчиво ответила Бьюти.

— Нет, не может быть! — возразила ей Райс. — Я нарисовала её несколько недель назад. И я её никому не показывала. Ты не могла видеть.

— Ты издеваешься? Это. Моя. Работа! — прошипел Патрик, и попытался вырвать телефон из рук Райс. От его прикосновения экран смартфона потух.

— Ой, батарейка села, — расстроено сказала Райс.

— Это ты у меня сядешь! За воровство, — не унимался Патрик.

— Как только починят свет, я тебе всё покажу, но мне кажется, что это неудачная идея.

— Брось, Райс, это гениально! — рыжая обняла девушку-кошмар.

— Пойдёшь как соучастница, — подытожил Патрик.

В нос ударил запах геля для душа и мятного освежителя для рта, которые так и не забили запах похмелья. Патрик по привычке отпрыгнул в сторону, а к Бьюти подошёл мужчина и приобнял её за плечи.

— Райс Хельт, а ты смелая! Кстати, «Хельт» это псевдоним?

— Что? — удивилась Райс.

— И тебе привет, Уилл, — сказала Бьюти, хлопнув очередной розовый пузырь.

— Позировать, зная, что картина называется «Смерть» — это смело, — ответил Уилл.

— Я не позировала! — возмутилась Райс.

— Да? Тогда кто здесь изображён? — мужчина протянул Райс телефон. — Вот смотри.

— Очень похожа, но это не я.

— Кто автор? — поинтересовалась Бьюти.

— Патрик Нотман.

— Я с ним незнакома! — отрезала Райс, поймав на себе многозначительный взгляд Бьюти.

— Девчонки, вообще-то я к вам по другому вопросу, мы с Джеком после работы идём в паб. Вы с нами?

— Даже не знаю, — протянула Бьюти, — Билл на дежурстве. Ты как Райс? Пойдём? Нам бы не мешало развеяться.

— Говоришь, не знаешь о Нотмане, но тогда что у тебя на столе делает репродукция его первой картины? — спросил Уилл, подхватывая со стола рисунок Райс.

— Что? — опешила Бьюти.

— Рисунок. Это же первая картина Нотмана. Конечно, может и не первая, но первая проданная.

— Этого не возможно. Ты что—то путаешь.

— Я был на его лекциях по художественному мастерству, и мы разбирали технику на этой картине. Её я ни с чем не спутаю. Кстати, чудесная копия. Почти не отличишь от оригинала. Подписи только не хватает. Если бы здесь стояли закорючки Нотмана, то я подумал бы, что вы ограбили какого-то богатого сэра. Эта картина сейчас в частной коллекции.

— А я тебя вспомнил, — оживился Патрик.

— Это моя работа! — запротестовала Райс.

— Да ну! Смотрим, — Уилл пролистал по смартфону и, найдя нужное фото, протянул его Райс. — Вот.

— Этого не может быть! — выдохнула рыжая.

— Это он украл у меня идею! — возмутилась Райс.

— Двадцать лет назад? — поинтересовался Патрик.

— Чертовщина какая-то... — прошептала фиалкоглазая.

— Не чертовщина, а плагиат! — уточнил Патрик.

— И что мне теперь делать?

— Даже не знаю, — проговорила Бьюти.

— А я знаю, идём в паб! — отозвался Уилл. — Райс, ты с нами?