[Патрик]

   Время встречи гостей у порога прошло. Завтра галерея распахнёт двери для всех желающих. А сегодня тот особый вечер, на котором Патрик позволил себе диктовать условия гостям. Ничто не должно отвлекать от его картин: белый цвет недопустим, а потому всё, и даже наряды гостей, в тёмных тонах. Последняя блажь. Последний поклон публике. Последний триумф.

***

Музыка летела сверху вниз, кружила под потолком, окутывала всех и вся. И пусть весь мир думает, что его успех связан с верным выбором фона для картин и подсветкой. Он-то знает, что весь секрет в музыке. И хоть не он её автор, это никому невдомёк, даже Мари. И эту тайну он унесёт с собой.

Патрик окинул взглядом выставочный зал. Пыльно-чёрный цвет придал стенам особую глубину. Ветви — искусная имитация эбенового дерева — переплелись в немыслимых позах тут и там, на них присели отдохнуть бледно-голубые огоньки. Мелкие точки света, словно волшебные светлячки, были разбросаны в кажущейся беспорядочности, но расставлены с педантичной точностью. Потолок из толстого стекла прозрачен и пропускает свет луны — ещё одна иллюзия, на самом деле это голография. Мужчины во фраках, на женщинах платья в пол и украшения, сверкающие не хуже звёзд. В центре зала восемь белых полотен, будто порталы в другое измерение. Свет, падающий под особым углом, тушь и каллиграфия сделали своё дело.

На Мари платье из чёрного шёлка, отливающего зеленью, под цвет глаз. Словно помолодевшая, лет на десять, она помахала ему рукой и улыбнулась на другом конце зала. Если бы он мог, то дал бы ей «Оскар» за роль примерной жены в том фарсе, что они разыгрывали сегодня для публики. Патрик завидовал Мари: с горящими глазами она превосходно исполняла роль хозяйки приёма, а вот у него, непривыкшего к обилию улыбок, мышцы лица уже ныли, впрочем, как и ноги. Но несмотря ни на что, он должен улыбаться, ведь того требует этикет, ведь он хозяин приёма, самый успешный художник последнего десятилетия. И не важно, что фальшивая улыбка натягивается с трудом, новый костюм, на два размера меньше, подчёркивает нездоровую худобу, белый галстук-бабочка душит, а туфли, начищенные до зеркального блеска, жмут. Лёгкий изгиб губ, который можно спутать с гримасой отвращения — его отличительная черта, такая же, как и техника написания картин. Картины и память об улыбке — вот что останется, когда его не станет. Совсем скоро начнутся торги, полотна после закрытия галереи переедут к хозяевам, а вырученные деньги пойдут на благотворительность. Всё как всегда.

Последние полчаса затворы камер щёлкали чуть реже, журналисты пресытились и теперь разгуливали праздно. Патрик немного расслабился, до безумия хотелось стянуть бабочку и расстегнуть пиджак. Он подошёл к Мари и чуть слышно прошептал:

— Лэйк так и не пришёл?

— Хорошо, что не пришёл. Тут море прессы, он бы опозорил тебя. Когда я видела его в последний раз, он опять сделал пластику. Это отвратительно, так гнаться за молодостью! У него скоро рот и глаза закрываться не будут.

— Ну, рот у него не закрывается, сколько себя помню, — усмехнулся Патрик. — Возможно, с ним что-то случилось, или приглашение не дошло.

— Конечно, — хмыкнула Мари и отпила из бокала.

— Что значит твоё «конечно»?

— Конечно, значит конечно. Ты всегда закрывал глаза на правду. Так ведь удобней — не видеть очевидного. Ты сколько угодно можешь тешиться иллюзиями. Он пропустил твой день рождения, о своём я вообще молчу, пропустил нашу свадьбу, и ты думаешь, что ему есть дело до твоих картин? Он уже год не присылает похабных открыток. Когда ты поймёшь, что твоему брату насрать на тебя?

— Мари, в твоих устах слово «насрать» звучит очень похабно. И где ты его услышала? — Патрик наклонился к Мари и втянул воздух. — Вроде бы от тебя не пахнет дешёвыми сигарами! Столько лет прошло, а ты всё ещё помнишь любимые словечки своего... жеребца?

На последних словах Патрик сжал тонкое запястье жены. Мари вырвала руку и поспешила прочь.

— Мистер Нотман, можно вас... — окликнул Патрика один из фотографов.

— Вы же знаете, я никогда не позирую на фоне картин, — отрезал Патрик, наблюдая как сквозь толпу, как к нему пробирается молоденькая девушка.

— Мистер Нотман, можно вас на пару слов? — спросила подошедшая блондинка.

— Конечно, для чего я по-вашему здесь? — вскинул бровь Патрик, разглядывая на ней голое платье — писк моды и верх безвкусицы.

— Скажите, почему выставка называется «За шаг до бесконечности»? — журналистка протянула к нему диктофон.

— Ну, можно было назвать её «Шаг до конца», но это прозвучало бы двояко. А я думаю, что пошлая двоякость и искусство — вещи несовместимые, — Патрик хотел добавить, что его картины и голые девицы рядом с ними тоже вещи несовместимые, но сдержался. Аромат Cerruti, исходивший от запястья девушки, шептал, что касательно вкуса у неё ещё не всё потеряно.

— А о чём вы хотели рассказать в своих картинах? Какой посыл в них заложен?

— Как вы заметили, последняя картина называется «Смерть». Логично, что это моя последняя выставка, — устало проговорил Патрик, как оказалось, из-за болезни позировать фотографам и отвечать на вопросы журналистов он не был готов.

— Вы отходите от дел? Это же сенсация! Что заставило вас принять такое решение? — журналистка оживилась, будто бы слова Патрика повернули ключ в её заводном механизме.

— Кажется, вы просили о двух вопросах? На них я ответил, интервью окончено. Простите, меня ждут гости, — Патрик подарил девушке с открытым для следующего вопроса ртом самый роскошный изгиб губ и прошёл в соседний зал, где был накрыт лёгкий фуршет. Гости не должны думать о еде, но и не должны быть слишком пьяны. За этим следили снующие в чёрных смокингах официанты, которых от гостей отличало лишь наличие в руках подноса с высокими бокалами.

— Что ж, поздравляю, прекрасный выбор шампанского! Ты как всегда на высоте! — прозвучало за спиной.

Тех, кто имел право так бестактно к нему обращаться, Патрик мог пересчитать по пальцам. И этому субъекту не принадлежал ни один из пальцев.

— Привет, Клод, я рад, что угодил тебе, — без энтузиазма отозвался Патрик и скривился. Получилась отличная улыбка.

— Ещё бы мне не понравилось шампанское за такие деньги! — хмыкнул Клод и отсалютовал Патрику бокалом, в котором танцевали мириады пузырьков.

— Как мало тебе надо для счастья, — ответил Патрик, ища любой предлог, чтобы закончить разговор с Клодом как можно быстрее.

— Я удивлён, если быть откровенным, — тихо проговорил Клод и подмигнул.

— Чем же?

— Твоей моделью на последней картине. Кстати, как её зовут?

— Название картины написано на табличке под ней. А если ты говоришь о модели, то её не существует. Это плод моей фантазии.

— Странно, что в твоих фантазиях нет твоей жены. И как Мари отнеслась к этому? Хотя я тебя понимаю. Такие формы и мою фантазию не оставили бы равнодушной.

Проходящий мимо официант стал спасением, очередной запотевший бокал занял место в руке Клода и на время остановил поток неуместных вопросов.

— Красивая. Всё же... Кто она? — не унимался Клод. — Это из-за неё ты ушёл от Мари?

— Я поражаюсь твоей осведомлённости, дорогой друг. Смерть.

Золотистая жидкость попала Клоду не в то горло, и тот поперхнулся, а Патрик довольно улыбнулся.

— В смысле? — прохрипел Клод, откашлявшись.

— Табличка под картиной. Смерть. Оставь свои фантазии при себе. Модели не существует. Я надеюсь, к Мари ты не приставал с допросом?

— Нет, за кого ты меня принимаешь? — возмутился Клод, вертя опустошённый в три глотка бокал и взглядом ища официанта с подносом.

— За бестактного озабоченного старого извращенца...

— А ты-то кто? — не остался в долгу Клод. — Давно от жены сбежал?

— Думаю, сейчас неподходящее время для обсуждения этого. Здесь полно журналистов. Хочешь, чтоб наша милая беседа украсила собой первые полосы завтрашних газет?

— Извини, я не подумал, — отозвался Клод.

— Тогда будь добр: наслаждайся искусством, вечером, шампанским... Да чем угодно — молча! — понизив голос, выпалил Патрик.

Клод скривил обиженную гримасу и растворился в толпе.

Положение в обществе и фотографы в зале требовали идеальной осанки, но боль в боку становилась всё ощутимей. Патрик вышел из душного зала на просторную веранду. Здесь можно не притворяться счастливым. Ночь заключила его в самые честные за весь вечер объятья. Патрик выпустил облачко дыхания в затянутое белой пеленой небо. Как жаль, что звёзд не видно. Мраморный парапет под ладонями как будто бы вылеплен из снега, пальцы озябли, но здесь всё лучше, чем в зале, заполненном людьми.

— Па-а-а-тр-и-ик... — прошелестело за спиной.

Патрик оглянулся: на балконе кроме него никого.

— Па-а-тр-и-и-ик... — прозвучало снова, будто кто-то невидимый прошептал в ухо его имя.

В голову пришла шальная мысль, что на улице его кто-то ждёт... тот самый долгожданный гость... Лэйк и не на такое способен... Набрав в грудь дозу мороза, одаривая встречных гостей сдержанными улыбками и кивками, Патрик пересёк выставочный зал, затем банкетный, ускорил шаг и направился к выходу. Вдруг входная дверь начала двоиться перед глазами. Пальцы сжались на ручке и безвольно отпустили её.

Вдох-выдох...

Чернота сползла со стен и встала перед глазами.

Вдох-выдох...

Нет, это не стены, а пол...

Вдох-выдох...

Где-то далеко раздался женский крик...

Вдох-выдох...

Слов не понять...

Вдох...