***

Заполучив книгу, Бьюти из спальни плавно перетекла обратно в гостиную и не спешила уходить. Райс следовала за ней недовольной тенью.

— Сама обставляла дом?

— Да. Наверное. Ты же знаешь, я не в чём не уверена, — Райс выдавила из себя улыбку.

— Зеркало чудесное! Какая рама! Наверное, стоит целое состояние! — ноготь с лаком цвета лайма поскрёб по позолоте на загогулине.

— Оно бесценно. Прага, 1878 год. Последнее творение пана Люстерника... — на одном дыхании выпалила Райс.

— Какой подсвечник! — коротенькие пальцы обвели затейливый узор.

— 908 год нашей эры. Скандинавия. Принадлежал Раг... И это не подсвечник! Это рог! Символ изобилия и...

Райс осеклась, потому что вещи вокруг словно ожили от прикосновений Бьюти и обрели голос. Каждая, будто суфлер, зашептала на ухо свою историю, а перед глазами пронеслись мелко раздробленные фрагменты жизни, отвергающие целостность.

Неуловимый, на грани слышимости шёпот с каждой минутой, с каждой новой вещью нарастал. Как тогда, на мосту. Еще чуть-чуть, и появятся видения. Что о ней подумает Бьюти? Райс оперлась о стену.

— Какая прелесть! — воскликнула Бьюти, крутя в руках очередную находку и ничего не замечая вокруг.

— Гребень. Из Греции. Кость. Принадлежал...

— Да у тебя здесь, как в музее. Что-то мне подсказывает, что все эти милые вещички под старину и есть старина.

— Не знаю. Если я и была в музее, то я этого не помню, — Райс развела руками.

— Ой, а это что? Как интересно

Бьюти подхватила с полки книгу, на черном переплете которой застряли россыпь кроваво-красных камней и золоченая буква.

— Бьюти, положи, пожалуйста!

— Я только одним глазком. Похоже на старинный гремуар.

— Ты ведешь себя, как школьница.

— А ты нервничаешь, как школьница. Это что? Твой дневник? У Райс Хельт есть дневник! Что там у тебя? Список любовников? Ну-ка отбери, — Бьюти вскинула руку с книгой над головой. — Давай. Растряси свою задницу. Хоть какие-то эмоции. А то мне иногда кажется, что ты жертва неудачной пластики. У тебя с мимикой проблемы

— А у тебя с мозгом. Живо отдай!

— Ладно, успокойся. Стоит, наверное, целое состояние. А камни настоящие? Однажды я делала рекламу для агентства, которое проводит всякие экспертизы, с антиквариатом связано. Там тоже была тётка как ты, без эмоций. Вы все красивые и богатые такие. Кстати, она на рекламной брошюре хотела точно такую же книгу изобразить, и она так орала, когда я перепутала загогулину на обложке. Там, кстати, другая буква была.

— Здесь, чтоб ты знала, изображена не загогулина, а буква греческого алфавита.

— Так откуда у тебя эта книга?

— Нашла в тот день, когда ты меня отправила в Стоунхендж.

— А ты мне даже не рассказывала об этом! Я думала, мы подруги! — Бьюти забавно надула губки.

— Я просто о ней забыла!

— Как интересно, — Бьюти открыла книгу, — такая древняя. Странно, черные страницы. Ничего нет. Может, здесь какие-нибудь секретные чернила были, которые самоуничтожились. Смотри, края обгорели, и на обложке подпалины.

— Да, возможно, ты права, — Райс провела по странице пальцем, — но обложка мне нравится. Пусть пополнит коллекцию странных вещей. Я когда увидела блеск в траве, меня как магнитом к ней потянуло. Люблю всё блестящее. На обложке изображены альфа и омега — начало и конец бытия.

— Интересно, откуда у тебя все эти вещи: гребень, рог, зеркало?

— Я тоже очень хочу знать, откуда у меня все эти вещи, — Райс взяла из рук Бьюти раскрытую книгу. — Как они попали ко мне, мои ли они.

Едва уловимый шепот, словно дыхание, прозвучал над самым ухом: «Смотри и слушай».

Райс вздрогнула и покосилась подругу:

— Что ты сказала?

— Ничего. Я ничего не говорила, а что? — удивилась Бьюти

— Послышалось что-то.

— Эй, что с тобой? Ты бледная, — озабоченно спросила Бьюти.

— Ничего, голова закружилась, пойдем в другую комнату.

Спустя час Бьюти закончила осмотр дома и остановилась в холле возле входной двери.

— Даже представить не могу, что за зверь у тебя в гараже.

— Зверь в гараже? Я не держу зверей.

— Ну я видела, у тебя есть гараж. Зверь — это метафора. Автомобиль у тебя какой марки?

— Не знаю. С чего ты взяла, что у меня есть машина? Мне кажется, я не умею водить машину. Они меня пугают.

— Если есть гараж, то есть и машина. Как ты можешь об этом говорить, раз ничего не помнишь? Пойдем посмотрим. Разве тебе не интересно? Ты странная. Как можно спокойно относиться ко всему.

— Я не спокойна! Просто не задумываюсь о некоторых вещах.

— Иметь машину и трястись в метро. Жить во дворце и работать за гроши. Рисовать, как гений, и делать рекламу для хот-догов. Не знать даже, сколько денег на счету! Может, тебе вообще работать не надо. Ты не пыталась узнать, откуда ты, кто ты? Найти семью? Может, у тебя в другом городе есть родители, братья, сестры? В твоём возрасте невозможно самой всё это заработать. Это, должно быть, обеспеченные родители, наследство или это всё принадлежит твоему мужчине, который куда-то делся.

— Бьюти, у меня голова разболелась. Ты не обидишься, если мы этот разговор и осмотр моего гаража отложим на другой раз?

— Да, ты права, уже поздно. Я тебя утомила, извини. Мне пора.

— Я вызову такси.

— Не надо. Я сама доберусь. Спасибо, еще раз — ты спасла меня. Не забудь вызвать домработницу! У тебя не дом, а музей, но такой грязный... А книгу «факела» я тебе оставлю, почитай, там есть, чему вдохновиться.

***

Как только дверь за Бьюти захлопнулась, голоса, шепчущие истории предметов, исчезли. Может, и вправду это были злые духи, которые ходят за Бьюти по пятам, и теперь она забрала их с собой. Витражная вставка во входной двери охладила лоб. Райс прислушалась. Тишина заклубилась в опустевшем доме.

Райс зашла в гостиную и замерла на пороге: пока она провожала подругу, комната наполнилась белесой дымкой, в которой проплывали картины, словно безумный механик включил сразу несколько проекторов и поставил на повтор фильмы, в которых она главная героиня. Райс заморгала часто-часто, протерла глаза. Марево не исчезло и продолжало клубиться в комнате, сводя с ума.

В ближайшем от неё видении она тянется к черному фолианту в траве, ее глаза горят сумасшедшим блеском, она облизывает губы, словно маленький ребенок, дорвавшийся до запретного. «Эй, дамочка», — приглушенно кричит гид. Но она гладит находку, озирается и прячет ее в рюкзак. Секундная темнота и опять: присест перед книгой, безумный взгляд, высунутый язык, раскрытый рюкзак. Книга, взгляд, язык, рюкзак...

Неужели со стороны она выглядит именно так? В голове стучала мысль: «Беги!», но ноги не сделали и шагу. Райс перевела взгляд на другое изображение.

Маленькая комната. Свет пытается пробиться сквозь грязные окна. Стены черные от копоти. В углу обугленные доски, которые еще дымятся и судя по всему еще недавно были мебелью. Она одета в странное черное платье. Ступает по полу, устланному толстым слоем пепла, но не оставляет следов. Снаружи доносятся крики. Кто-то зовет на помощь. В ее глазах нет безумия, как в предыдущем видение. Она холодна, она равнодушна. Доходит до стены и та с шелестом осыпается к ее ногам, переступает через линию пепла и идёт дальше. В следующей комнате посреди пепелища стоит зеркало в золочённой раме. Серебристая гладь чиста. Последнего творения Люстерника не коснулись лапы копоти.

Теперь это зеркало висит у неё в гостиной.

В следующем видении деревянный дом. Вокруг столы и скамейки с причудливой резьбой. Посреди комнаты ярко горит очаг, отбрасывая тени на деревянные стены. Пол залит кровью. Два тела лежат перед ней, преграждая путь. Она переступает через них и идёт к дальней стене, мимо стола, на котором, словно праздничное угощение, посреди металла посуды и остатков от еды лежит мужчина со вспоротым животом. В её руку ложится тяжелый рог изобилия.

Тот самый, что теперь украшает полку в её доме.

Стало тошно. Рот наполнился влагой с металлическим привкусом. Райс не заметила, когда до крови прокусила губу. Зацикленные на повторе, сводящие с ума видения. Откуда они? Кто их создал? В каждом из них она смотрела на себя со стороны, но ничего так и не вспомнила. Если это ее прошлое, отчего она не может вспомнить его?

Райс закрыла глаза, перевела дух, выскочила из гостиной и захлопнула за собой дверь.

— Не думай, не думай, просто не думай, — зашептала Райс, пытаясь успокоиться. Хотелось побежать вслед за Бьюти, притащить ее в дом и спросить, видит ли она всё это. Со временем можно привыкнуть ко всему, даже к собственным галлюцинациям. Вот только вряд ли Бьюти привыкнет к ним. Рано или поздно передаст в руки мозгоправов.

Короткий забег по комнатам. Щелчки выключателей. Может, свет разгонит это марево? Много света. Последней комнатой была кухня. На столешнице, рядом с кофе-машиной, среди рекламных буклетов, между улыбающейся девушкой и суши-сетами виднелся листок с именем гения. Райс вздохнула, подцепила бумажку и направилась в спальню. После череды кошмаров, от которых на теле остались синяки, после припадков страха, это казалось пустяком. Подумаешь, туман в гостиной, у других бывают вещи и похуже.

Имя из розового облачка на бумажке перетекло в поисковик на ноутбуке. Два щелчка по ссылке «Патрик Нотман», и Википедия распахнула объятья.

Глаза с экрана впились в неё, пытаясь прожечь, поставить на душе тавро. Захватить. Подчинить. Сделать рабой. Райс тряхнула головой и попыталась улыбнуться.

— Черт, эй, дедуля, у тебя ожег на левой ягодице. Вот только откуда я это знаю? — вслух спросила Райс. Фото на мониторе продолжало молча прожигать её взглядом.

Бегунок на экране пополз вниз. Строчки заплясали перед глазами. Биография. Личная жизнь. Годы творчества. Награды. Дата и сухая выжимка из жизни. Рождение в необеспеченной семье... Учеба в престижном университете... И как только туда попал? Недавний брак... в его-то возрасте... Пять премий.

Стоило начать читать предложение с датой, как воображение выдавало красочную картинку. Откуда она могла всё это знать о нём? Райс сосредоточилась на имени «Мари». Перед глазами тут же появилась худощавая увядающая блондинка. Поиск выдал фото. Стопроцентное попадание. Вплоть до родинки на щеке.

— Так! Попробуем ещё! 1975 — первая премия. Что там у тебя была за выставка?

Райс закрыла глаза. Из темноты проступило огромное дерево, занесённое снегом, потом зелёная крона. В ушах зазвучала нежная музыка. По ссылке открылось фото. Снег укутал дерево. Поисковик выдал справку: «В 1975 году Патрик Нотман получил первую премию за выставку «Времена года — времена жизни».

— Замечательно! А если что по-сложнее? Любимый цвет? Еда? Одежда? Книга? Или, например... машина! Патрик, у тебя есть машина?

Перед глазами пронесся тёмно-синий автомобиль. Райс откинулась на подушки и закрыла глаза. Только сейчас она поняла, отчего Бьюти так морщила нос. В комнате пахло помоями.

Услышав единожды призыв, картинки из чужой жизни продолжали возникать без просьбы, складываясь в какофонию из красок и лиц. Вот Патрику нет и двадцати — времена колледжа. Его бессонные ночи, потому что он пытается получить дипломы сразу по двум специальностям. А вот его первая работа. Райс зажала голову руками.

— Откуда, чёрт возьми, я тебя знаю? Это не смешно! Хватит! Хватит! Прошу вас, остановитесь! — крик ударился об экран капельками слюны.

Райс вскочила с кровати. Пластиковый стаканчик больно хрустнул под босой ногой.

Затхлый запах комнаты стал удушающим. Может, там, внизу, в белесом мареве она сможет увидеть, отчего перед глазами проносятся картинки? Райс выскочила из спальни. Два лестничных пролёта за три прыжка. Один удар, и дверь в гостиную распахнулась. Пусто. Безумный механик покинул кинозал, утащив с собой все фильмы...

Полоз тишины обернулся клубком вокруг ног. Райс рванула к шкафу. Дверца распахнулась, обнажая скрытую от глаз, портящую презентабельный вид стереосистему. Пальцы судорожно застучали по кнопкам. Любой звук. Что угодно, только бы разогнать тишину и спугнуть картинки в голове.

«Мне жаль», — разнеслось по комнате. Та самая песня, с первой выставки Патрика...

Райс стояла посреди гостиной, а перед глазами кружили пришедшие на зов, но непонятные картинки чужой жизни.

Зелёная крона дерева стала красно-золотой, через миг с неё облетели листья, снег укутал голые ветви, и в этой метели вдруг прозвучало:

— Меня зовут Ярик, а как тебя?

«Ярик, Ярик, Ярик...» — забилось в висках. Мальчик, спящий столько месяцев в голове, вдруг снова заговорил. Зимний пейзаж сменился залитой солнцем комнатой — единственное радостное воспоминание...

Райс уцепилась за эту яркую кроху памяти. Ну же! Сейчас или никогда. Поймать, удержать, выплеснуть... Нарисовать всё, что крутится в голове и сводит с ума. Всё, что приходит холодными ночами в кошмарах. Вспомнить, чьё лицо скрыл от неё солнечный зайчик.

Райс метнулась в дальний угол к мольберту с нетронутым холстом. Кусок угля запрыгнул в руку. Привычно. Уверенно. Как всегда. Прямыми жирными полосами набросала очертания комнаты. Уголь в ладони заскрипел, вырисовывая обнажённую спину, испещрённую символами.

— Ну же, повернись! Я должна тебя увидеть, — прошептала Райс, и, словно услышав просьбу, на холсте появилось лицо вполоборота с тонкими правильными чертами, длинными ресницами, строгим взглядом. У неё получилось!

Райс отошла от картины и закрыла глаза. Вот сейчас он стоит, а через секунду она обнимет его, а он подхватит её на руки, и комната наполнится звонким смехом. Он закружит её и будет целовать долго-долго... Теперь она помнит. Райс провела по щеке человека на портрете и отчаянно выкрикнула:

— Если я так важна для тебя, почему же ты до сих пор не объявился? Почему не ищешь меня?

Ногти впились в полотно, оставили на нём пять разорванных линий. Как пять моментов из жизни, о которых она помнит.

Первая полоса — кулон.

Вторая — эта комната.

Третья — цветы на плече.

Четвёртая — пустыня.

Пятая — падение.

На этом прошлое заканчивалось, а настоящее становилось затянувшимся сном. Невыплаканные слёзы застряли удушливым комом в горле. Райс сорвала с мольберта изодранный лист и отпрянула, но тело вдруг перестало слушаться. Что-то заставило подойти обратно и снова взять в руки уголь.

Штрихи — резче. Мазки — пальцами, там, где уголь груб и не передаёт всю плавность линий. Цвет! Добавить цвета! Зелёного, как молодая трава — выплеснуть во взгляд. Пальцами сделать охровые кудри...

Когда незримый освободил Райс от своей воли, с портрета на неё смотрел зеленоглазый демон огня. Тот, что приходил в кошмарах...

Райс зажала рот рукой, стараясь затолкать обратно вопли, рвущиеся наружу. Не смотреть! Одним рывком сорвала портрет и бросила на пол, к первому.

Мольберт оголился, но ненадолго. Новый кусок угля запрыгнул в руку.

Размашистые мазки по бумаге:

E

I

C

Три буквы. Переплетённые. Изящные. Холодные, как клинок, и обжигающие, как кровь на этом клинке.

«Мне жаль...», — тихое шипение пронеслось в ушах и растеклось в свисте ветра и хлопанье ткани. Короткий полёт и удар о бетон — это уже собственный кошмар. Микрофильм, в котором она летела, как птица, но без крыльев. Подол платья развивался, словно парус, и больно бил по ногам. Тёплый, нагретый утренним солнцем асфальт под щекой... Белая роза... Раздавленная... В руке ли? Увядающая... в вазе ли?

Уголь раскрошился, смешался со слезами, грязными потёками измазал лицо, отпечатался на молочной блузке. Пальцы прошлись по щеке, вытирая непрошенную слабость. Слишком много белого... Замазать, затереть, добавить чёрного. Как его глаза...

Рядом с будто вырезанными буквами появилось лицо с насмешливым взглядом.

Не нарушая гармонии, Колесо обозрения стало в правый угол. Лепестки разлетелись по холсту, сглаживая линии, смягчая дерзкий взгляд и не слишком маленький нос, облетая скрещенные буквы, лаская тонкие переплетённые пальцы у приоткрытых губ. Лук купидона. Так, кажется, зовётся такой изгиб... Нотман — человек ночи...

Левый угол остался чист. Как память. Попытки ухватить хоть ещё одну картинку и выплеснуть её на бумагу не принесли успеха. Рука застыла в нерешительности. Райс зажмурилась.

«Мой конец — моё начало», — прозвучало в голове.

Вдохновлённый шёпотом, уголь прикоснулся к бумаге и заскользил снова. Древней змеёй, пожирающей саму себя. Знак бесконечности занял левый угол.

— Скажи, ты гордишься мной? Теперь... — голос Райс проскрипел в тишине.

Песня давно закончилась.