Студенческие годы. Самый странный день

Возможно, это просто тень так упала, но Патрику показалась, что глаза собеседника потемнели. Лэйк взял портер, откинулся в кресле, но через секунду брезгливо бросил рисунок на стол.

— Она не для тебя. Выкинь эту дурь из головы! Она никогда не станет твоей. Просто поверь на слово.

— Но это всего лишь... — хотел возразить Патрик, но Лэйк его оборвал.

— Послушай, я понимаю, что ты влюблён, но она не для тебя...

— Для этого просил показать портрет? Чтобы посмеяться? Тогда нам не о чем говорить!

Под любопытными взглядами посетителей Патрик вскочил.

— Сядь! — потребовал Лэйк и схватил Патрика за руку.

Гнев потух так же быстро, как и вспыхнул: он никогда не мог долго злиться на брата. Патрик послушно сел, но девушка на портрете с фарфоровым личиком, огромными фиалковыми глазами, смоляными волосами, затянутая в чёрное кружево платья, посмотрела на него укоризненно.

— Послушай, есть женщины, от которых бессонница. С такими мы проводим ночи. Ещё существуют те, с которыми сладко спится — на таких мы женимся. Эта, — Лэйк кивнул в сторону портрета, — не даст ни первого, ни второго! Забудь о ней. Что неужели нет никого... стоящего?

— Я сделал предложение Мари...

— Что? — вскинул бровь Лэйк. — Мари — это та желчная блондинка? Совсем спятил? Уж лучше витай в облаках и думай об этой... Надеюсь, ответила отказом?

— Радуйся: я слишком беден, чтобы услышать от неё «да». Картины не прокормят семью. Я перевёлся на факультет архитектуры, — на одном дыхании выпалил Патрик.

— Тебе не кажется, что стоило спросить у меня? Забыл, кто оплачивает обучение? Мне плевать, что ты там удумал, но не смей бросать то, для чего предназначен.

— Я уже перевёлся, — попробовал возразить Патрик.

— Выкручивайся, как хочешь! — отрезал Лэйк. — Я вижу тебя живописцем, а не строителем! Мне неинтересно, как ты вернёшься на факультет.

— Вот поэтому и хочу обеспечивать себя сам. Выбрал то, что даст независимость от того, кто в любой момент может исчезнуть. Ты мог бы сообщить, что с тобой всё в порядке. Я волновался, где ты пропадал?

— Не всегда есть под рукой телефон, — ушёл от ответа Лэйк.

— А телеграмма? На худой конец письмо. Трудно написать одну строчку: «Я жив»?

— Не кипятись! Признаю, что неправ. Хорошо, буду слать любовные письма.

— Идиот, — буркнул Патрик.

— Дай подумать, — Лайк отпил из бокала, — давай буду присылать открытки с изображением того места, где нахожусь, и... рассказом об отдыхе. Может, хоть это тебя подвигнет обратить внимание на нормальных барышень и не пудрить себе мозги женитьбой.

— Зная, как ты предпочитаешь отдыхать, фразы «я жив» будет достаточно, — Патрик сделал глоток — терпкий мёд растёкся во рту.

— Это банально, — вздохнул Лэйк, — если я в состоянии охмурить кого-то, то это означает, что я жив. Да ещё и здоров. Решено: буду присылать открытки!

— Только избавь от подробностей. Я в комнате живу не один. Будет странно, если начнут приходить эротические послания от тебя.

— Ты должен стать живописцем, у которого от взмаха руки оживают демоны, — брат продолжил неприятный разговор.

— Для чего мне это?

Не ответив, Лэйк поманил официантку. Девушка поправила прядь волос и улыбаясь подошла к столику. Патрик с завистью посмотрел на брата — огонь, на свет которого слетаются и теряют крылья мотыльки.

— Нам ещё по пинте «Тёмных облаков». Может, что-нибудь другое заказать? — обратился Лэйк к Патрику: заяц, тушёный в вине, и каплун, запечённый в мёде, стояли нетронутыми.

— Нет, этого достаточно, — Патрик подцепил заячью ляжку и впился в неё зубами. После нескольких недель хлебо-водного пайка мясо показалось даром богов. Лэйк последовал его примеру.

— Между прочим, здесь подают то, что ели саксы в тысяча сотом году, — Лэйк вытер салфеткой губы, — своеобразное погружение в прошлое — этим мне и нравится «Меч Сокола».

— Угу, — проурчал Патрик, — очень вкусно.

— Кто угодно, только не эта Мари, — Лэйк отодвинул пустой бокал, — связавшись с ней, испортишь себе жизнь. Что за выходка! Живопись — твой дар. Ты рождён, чтобы рисовать. Однажды поймёшь, о чём я. Этим нельзя разбрасываться. Почему не посоветовался?

— Может, потому что тебя не было рядом? Брак с Мари — хорошая сделка. У неё есть то, что даже ты не сможешь мне дать — родословная. Сколько бы у меня ни водилось денег, я никогда не пробьюсь наверх сквозь ветви генеалогического древа. Не набитый кошелёк, а ветвистое древо рода — вот что открывает двери, за которыми власть.

— Не убедил! Эта женщина погубит тебя. Я сказал своё слово. Точка. Разве это не говорит о твоём даре? Посмотри на неё, — Лэйк поднял портрет девушки и повернул к Патрику.

Юная, хрупкая, с крыльями за спиной. Его чёрный ангел. Его вдохновение. Его всё. Защитить, уберечь от невзгод. Чтобы не опалила крылья...

— Вот она смотрит невинными испуганными глазами, а теперь, — Лэйк чуть наклонил рисунок, — что ты видишь теперь?

Патрик всмотрелся в портрет своей музы. Хрупкость и наивность слетели с неё шелухой. Вздёрнутый нос, горделивая осанка. Волосы — змеи, пригретые на груди хозяйки. Большие глаза, в которых застыла бесконечность равнодушия. Она не ребёнок, она не юна. Мраморная статуя, в которой нет жизни. За спиной по-прежнему крылья, но не ангельские... Она не дева, что дарует радость и любовь. Она ворон, что кружит над погостом. Слуга смерти...

От портрета повеяло холодом. С набитым ртом было трудно говорить, и Патрик усиленно зажевал, чтобы ответить брату.

— А сейчас? — Лэйк ещё чуть наклонил портрет.

Оставаясь неподвижной, девушка снова изменилась. Теперь перед ним предстала беззаботная, радостная девчушка, одетая на Хэллоуин. То, что секунду назад казалось злой ухмылкой, превратилось в улыбку. Глаза смотрели зазывающе, а два чёрных крыла за спиной тянулись для объятий, приглашая на праздник кутить всю ночь.

— Теперь понял, что способен посмотреть вглубь, разглядеть сущность?

— Я об этом не задумывался... — Патрик опустошил бокал большими глотками.

Лэйк продолжил наступление:

— Сорвать маску, разглядеть истинное нутро и нарисовать. Ты и вправду готов променять этот дар на звонкую монету?

— Я понял, ты прав, не стоило решать без тебя, — Патрик потупил взгляд. — Я что-нибудь придумаю. Даю слово.

— Отлично, кстати, у меня для тебя подарок.

— Не надо ничего, ты итак столько для меня сделал...

— Не спорь, тебе понравится. Взамен я попрошу об одолжении, — Лэйк усмехнулся, а Патрик кивнул. — Никогда не рисуй моих портретов.

Час до подъёма. Перепачканные пальцы размяли затёкшую шею. Стружка от карандаша, засыпавшая покрывало, слетела на пол. Тубус с холстами спрятался в глубине шкафа.

От долгой работы искалеченная кисть заныла. Патрик провёл большим пальцем по ладони, старательно смывая с неё пепел вдохновения. Вода тёмными струйками стекала в раковину, обнажая тонкие белесые рубцы, вырезанные на коже. За ними не видно линий на ладони. Словно эти белые шрамы заменили его жизнь...

Пряный запах мыла разлетелся по ванной, но не смог перебить вонь, стоящую в носу. Набрав в горсть воды, Патрик прополоскал рот. Не помогло. Теперь запах жасмина и вкус лекарств будут преследовать его до последнего вздоха.

Белоснежное полотенце мазнуло по запотевшему зеркалу.

Время и болезнь беспощадны. Пальцы коснулись впалой щеки. Щетина цвета соли с перцем. И без того немаленький нос на осунувшимся лице казался огромным. Лишь глаза остались прежними. Как у матери, чёрные с медовыми прожилками.

Синюшные круги под глазами и всклоченные волосы — определённо утром он выглядел более здоровым, чем сейчас. Отражение в зеркале весело подмигнуло.

Вот Охтин будет орать!