3

До сентября 2014 года.

– Попробуй еще раз. Мика, вон, ни разу не запнулась.

– Межгалактические Уроды Дебильного... Кончай ты с этим, Дин. Я нормальная, все нормальные. Нам выезжать нужно.

Каждый раз, когда утро после пьянки по чистой случайности совпадает с парами, вместо завтрака они проверяют связность речи расшифровками презренной аббревиатуры.

– Препод сразу догадается, что вы вчера пили.

Дина жует энергетический батончик с сухофруктами. В суете второй комнаты второго общежития она кажется островком спокойствия за секунду до высадки пиратского корабля, зараженного сифилисом и семейными ценностями.

В домашних тапочках и пижаме, застегнутой на все пуговицы, ее хочется спрятать под музейное пуленепробиваемое стекло и выставить по периметру охрану, чтобы щелкать шокером по грязным загребущим ручонкам.

– Кошкина, скажи ей. – Алиса мечется с распотрошенной косметичкой между шкафом и зеркалом в одной футболке и трусах. – У меня бензин на нуле.

– Поверь, мы трезвые. Отекшие, невыспавшиеся, злые, но трезвые.

Пока Ди, завернувшись в одеяло мумией, во сне посещает лекции по журналистике, староста выуживает из-под ее кровати свои колготки и зарядку от телефона. Затем утрамбовывает вещи в крошечную сумку, чьей вместимости позавидует бюджет ежегодного посвящения в студенты МУДНО.

– Философия две недели всего идет. Лучше не пропускать.

– Кстати, почему мы вообще проходим философию на четвертом курсе? У меня цикл статфизики меньше длился.

Взглядом старосты, проспавшей два с половиной часа, можно вскрывать консервы и тех, кто задает глупые вопросы с утра пораньше.

– Поняла. Чудеса МУДНО, ничего нового.

Из общаги они выходят за полчаса до начала занятий. Пока Алиса возвращалась за кошельком, забытым на чьей-то кровати, в машине Кошкина с Микой подбросили несколько минут в прохудившуюся копилку здорового восьмичасового сна.

На переднем сидении спит староста. Из-за слабой вестибулярки и уйгурской удачи на свободные парковочные места ей с первого курса присвоено звание штурмана. Она прокладывает маршрут, выглядывает помехи справа и собирает у сопливого капитана салфетки с использованными стиками. На пассажирском сидении же безраздельно властвует Кошкина, распоряжаясь только сохранностью вещей и подбором смешных мемов в долгую дорогу. В дни, когда в толмачевском «жуке» появляется Краснова, владения приходится делить с ее громадной сумкой и котом на поводке.

Прежде чем стартовать, Алиса со всей тщательностью подбирает саундтрек под настроение и приглаживает намотанные на зеркало четки. Черный «жук» разгоняется на выезде с платной парковки, вливаясь в хаотичный траффик города, не готового к четвергу. В окнах сменяют друг друга уличные забегаловки, тусклые офисы-стекляшки и хрущевки микрорайонов, ослепляющие зеленью парки, отрицание, гнев и торг.

Утренний плейлист в случайном порядке дразнит хитами вчерашнего вечера. Цедя проклятья медлительным водителям и слишком быстрым пешеходам, Алиса только яростней тычет пальцем в сенсорный дисплей, Мика беззвучно подпевает, а Кошкиной икается ликер, разведенный шипучим тауриновым концентратом.

У кафедры философии бортовой ди-джей, наконец, разбирается, что к чему, и обращается к классической толмачевской подборке. Саундтрек мюзикла, задворки русского рэпа, британский инди-рок, ностальгия по нулевым, приторный кей-поп, Света Лобода.

– Так что с Константинычем? Ира говорила, ты его знаешь.

Алиса возвращает разговоры в салон «жука» после того, как со второй попытки нашла парковочное место через дорогу от безликого офис-центра.

– Он однокурсник моего папы. Они оба фанатели по философии двадцать с лишним лет назад, но папа оставил их кружок и вернулся в Одиннадцатый. – За четыре года Кошкина не отучилась спотыкаться о почтовое название, которым окрестили Южный на материке по канонам «закрытости». – А Константиныч остался в МУДНО, потому что когда-то это было нормальным местом. Похоже, он до сих пор в это верит.

– Запущенный случай.

– Не, запущенный случай это вот это.

Мика показывает треснутый экран своего смартфона с вереницей непрочитанных сообщений. Одногруппник, чье имя не произносят всуе, дабы не испортить день с самого начала, перед каждым новым циклом атакует личку старосты и чат группы. Во сколько пары, с сентября начинающиеся исключительно в восемь, название предмета, выделенное в расписании жирным шрифтом, куда подъезжать, когда за день предусмотрительные одногруппники отправили в чат маячок на электронной карте. При всем этом, человек, подаривший Мике первые седые волосы, на занятиях появляется с частотой, обратно пропорциональной активности в общем чате.

– Хотя бы мы не последние.

Впервые за долгое время умение ориентироваться в забытых богом кафедрах МУДНО подводит сразу троих. До последнего никто не подозревал сам недостроенный офис-центр, окруженный траншеями городской газификации. С противоречивыми инструкциями от единственного охранника сонный разведывательный отряд двинулся по указанному маршруту.

На девятый этаж взобрались пешком, с мучительными рывками и долгими привалами на лестничных площадках в паутине строительных лесов. Новенький лифт меж тем простаивал без дела, заклеенный грозным предупреждением тем, кто запустит в кабину студентов. Опоздавшая последней Краснова громко и забористой бранью оспаривала эту несправедливость, остальные же поддерживали ее глухим кашлем и страшной свистящей отдышкой.

До двери, отмеченной одной строительной пылью, они добрались через обдуваемый всеми ветрами открытый балкон, обступая птичьи гнезда и игнорируя шорохи неведомых форм жизни. В темном кабинете, будущем офисе на полсотни человек, брошены двадцать пар желтых советских парт и стульев. Окна заклеены целлофаном, но почему-то все равно бродит сквозняк, так что никто не снимает джинсовые куртки, пиджаки и дутые безрукавки, да и пристроить их негде.

Кошкина не сразу узнает в Константиныче папиного сокурсника с фотографий в семейном альбоме. Как в кабинете, заваленном строительным мусором, не разглядеть кафедру университета, чья плата за обучение составляет почти две тысячи долларов. Стоик больше по обстоятельствам, нежели по убеждениям, отмерял время большими шагами, как несуразная тощая птица в жеваной полосатой рубашке и коричневых брюках.

Седая голова философа заставляет Кошкину на секунду усомниться в том, что это тот самый Константиныч, ровесник сорокасемилетнего Платона Бердяева. Но двадцатью годами в МУДНО она интуитивно объяснит и три пары рук.

После затянутой переклички Константиныч продолжает бубнить ту же лекцию. Чаще, чем позволяют рамки академического часа, она обрывается лирическими отступлениями о великих умах далекого прошлого и об истинной сущности философии, опороченной постмодернистами и прочими пост-хулителями храма эллинской мысли.

– Ваше поколение не только не разбирается, но и не хочет разобраться в философии. Шопенгауэр писал, что человек не может желать, чего ему желать, но, хотя бы прикоснуться к основам той системы знаний, на чьих плечах зиждется вся ваша современная наука, вы обязаны.

– Федор Константинович, вообще-то некоторые разбираются. – Бесполый старушечий голос звенит энтузиазмом. Кошкина слышит его, будто сквозь вату. Лекция о стоиках и эпикурейцев навевает ей сладостные сны о розовом здании, охваченном черным дымом, а это возмущение на ультразвуковой частоте поднимает спящие четыре ряда вокруг. – Вы смотрели фильм «Господин Никто»?

Тяжелый вздох Красновой живо характеризует группу, с которой сегодня их объединили дальновидные методисты МУДНО. Грантники медицинского факультета выстроились перед кабинетом уже полвосьмого, деловито шурша двумя учебниками по философии на девять человек. Должно быть, столь неординарной просьбой они изрядно удивили библиотекарей на кофейной паузе. Раритетные книги лежали нетронутым с выпуска девяносто четвертого года. Даже на философском факультете брезговали этими тощими брошюрками, сверстанными где-то в подвалах Министерства Образования.

В целом против медиков Кошкина не имеет ничего против. Уморительные истории с медфака составляли треть, если не половину золотой коллекции баек об ужасах МУДНО. Гуляют они в большинстве своем как в последний раз, ведь реанимировать их будут собственные пьяные вдрызг одногруппники. Нелюбимым ребенком в этой неблагополучной семье были грантники. Те, кто всей душой болеют за универ, который никогда не отвечал им взаимностью. Поименно их различают только свои софакультетники и то с некой долей стыдливой брезгливости, как подростки стесняются надоедливых младших братьев и сестер.

Впервые Кошкина увидела скученную толпу в белых халатах на первом курсе. Сердца горели жаждой знаний, пакеты трещали от собранных библиотечных фондов. Они галдели, как первоклассники на переменке, мерялись амбициями и победами на школьных районных олимпиадах. Будто самого скромного бросят в выгребную яму к платникам, чьи родители могли с куда большей выгодой вложиться в стиральную машину или немецкий кухонный комбайн.

– В годы моего студенчества все было по-другому. Мы стремились к познанию, ночами засиживались в библиотеке, обсуждали Гегеля, Канта. Я слышал, у вас на потоке учится дочка моего университетского товарища, Платона Бердяева. На философском факультете я эту фамилию не наблюдал, может быть, ребенка старшее поколение вынудило на техническую специальность пойти. Еще одна живая душа брошена в естественно-научные жернова.

Хорошо знакомый ледяной подзатыльник будит Кошкину окончательно. Нетрезвая папина выходка в материковом ЗАГСе двадцать один год назад, когда после очередного семейного скандала из-за имени первенца Платон Вангорыч соломоновым решением приписал дочери фамилию жены – впервые кажется ей волей провидения.

– Куда пойдем обедать? – Краснова, как всегда, не утруждает себя шепотом во время занятий. – Кошкина, тут что-нибудь рядом есть?

– Откуда я знаю, Мику спроси – она же местная.

Превозмогая мощности заводских настроек, Константиныч в один шаг пересекает полкабинета и зависает над неприметной партой у окна. От быстроты маневра мигом просыпается целый ряд и два по соседству.

– С Ириной Красновой мы знакомы. Вы давеча ушли посреди моей лекции.

– Ну, вы ж то же самое сейчас рассказываете. Как раз наверстаю упущенное.

– У вас через одиннадцать дней экзамен по моему предмету, не советовал бы вам и вашему другу пренебрегать философией. В прошлом году сорок человек остались на летний семестр. Это так, почва для размышлений.

Первые ряды медиков-грантников прыскают в кулачки от классической юморески на тему внешнего вида Кошкиной. Ее принадлежность к женскому полу со спины не всегда столь очевидна, как у их беременных одногруппниц, пропустивших межфакультетские лекции по планированию семьи на втором курсе.

Сдвинутые брови и потемневший взгляд стрекозьих глаз Красновой прощаются с философией до дня экзамена. Это выражение лица Кошкина прекрасно знает, как и то, что Ира может часами говорить о чем угодно. Заболтать Константиныча до проходного балла ей не составит труда – чего нельзя сказать о самой Кошкиной. Ее шансы лишиться прикрытия возрастают с каждой ностальгической реминисценцией.

Да и без Константиныча ее легенда трещит по швам. Раньше созвучность фамилий основателя МУДНО и отца Кошкиной была лишь поводом для шуток и глубоких почтительных пауз в студенческой канцелярии. Но со временем теории заговора просочились в самый ближний круг. Редкая пьянка обходится без вкрадчивого шепота в четыре утра, подбивающего на откровения о дальних родственниках.

Но Бердяев с колонтитулов на рефератах, к величайшему счастью, приходится ей только однофамильцем. Кошкина никому бы не пожелала наследства в виде клочка земли с розовой нелепицей в пять этажей и помойкой у входа. Со штатом обрюзгших взяточников и тысячей душ в придачу.

– Нам еще повезло, подгруппа каждый день будет по полтиннику отстегивать. – Мика отрывает голову от сумки-подушки, чтобы показать экран смартфона, исполосованный свежими уведомлениями. Ее лицо тоже перечеркнуто красной полоской – от ремешка сумки. – Жалуются мне, будто я их препод.

Краснова ухмыляется, обновляя ленту инстаграма. То ли сочувствует страдальцам из подгруппы, которых не особо жалует, как и подавляющее большинство курса, за редкими озарениями товарищеской нежности, то ли нашла сочную сплетню взбодрить их сонное болото.

– Тарифы упали что ли. По полтиннику с подгруппы это же мелочь совсем. Или их тоже там сидит, как у нас, команда отбросов, человек сорок?

Помимо грантников с медфака, в темном кабинете, пропахшем известкой, философии из уст Константиныча внимает целая группа иностранцев. Их государства ежегодно отстегивают МУДНО кругленькие суммы на воспитание высококлассных специалистов, не подозревая, что по большей части вкладываются в местный кожно-венерологический диспансер.

Цветастый гвалт на индоарийском наречии поселился в углу, своим эдаким анклавом без дипломатических отношений с соседями. Единственное, что по-прежнему изумляет в них местных – поразительная холодоустойчивость. Даже Кошкина, единогласно признанная самой морозостойкой, с первых дней поражалась тому, как в январе чужеземцы снуют на учебу из третьего общежития в сланцах на босу ногу.

– Полтинник на распечатку, Ира. Им сказали каждый день сдавать по реферату, эссе, презентации и кроссворду по теме. Вместо устного ответа типа.

– Я лучше проблею что-нибудь минуты три, чем буду на эту фигню тратиться.

Макулатурой, распечатанной на пары по истории, политологии и основам психологии на первом курсе, можно было несколько лет топить все здание МУДНО до испарины. Кошкина ежится от одного воспоминания о полуметровых стопках рефератов, скормленных помойке за общагой перед летними каникулами.

Если бы не гуманитарные кафедры с их нездоровой тягой к бумагомарательству, на Южном Софья Алексеевна не лечила старшую дочь от гастрита после девяти месяцев на лапше быстрого приготовления. В другой раз с богачами из копицентров – по слухам, они давно состоят в преступном сговоре с администрацией университета – пришлось бы расплачиваться почками.

– Здравствуйте, извините за опоздание.

В такие моменты Кошкина вспоминает, как на их с Юлькой слабенькие оправдания четверкам в дневнике дедушка Вангор сулил обеим поступление в цирковое без экзаменов. Когда второй год подряд в дверях каждого кабинета на каждом цикле нарисовывается потерянная мужская половина группы, знатоки театрального искусства готовятся к фирменной актерской миниатюре.

– Все пробки в автобусе собрал. Я в области живу, выхожу из дома за два с половиной часа, чтобы успеть.

Холеные выспавшиеся лица с неподдельным раскаянием сокрушаются о городском траффике, не смущаясь брелоками автомобильных ключей в карманах. Константиныч сопротивляется выдрессированному обаянию чуть дольше практиканток, падких на словесное кружево, но подробности не уточняет – узловатые пальцы аж сводит судорогой от желания перейти к поздней античности.

– Ты бы хоть кому-нибудь из них поверила? – Ворчание Кошкиной ищет союзников на парте позади, но Алиса смотрит сериал про шведских подростков на планшете, а Мика изображает рака-отшельника. – Слышишь меня, Краснова?

– Гаре, конечно. Не орку же с гномом. Хотя Гара уже свой кредит доверия исчерпал.

Сложными отношения Красновой с Николой Зотовым стали с началом нового учебного года. Идиллию взаимных подколов и обсуждения всевозможных мерзостей разрушили двое новеньких, перетянувших простодушного Зотова на «темную сторону». В мужской компании добряк Гагарин, он же Гара, быстро нахватался вредных, с точки зрения Иры, привычек, а тошнотворные видео с извержениями гигантских комедонов перешли неразлучной троице. К длинному списку непростительных грехов прибавился отказ возить Краснову в зоомагазин после учебы и обедать с ней, а не с «этими».

– Всем привет. Нужно что-то читать?

Если бы в космонавты брали за одни ямочки на щеках и ясный, устремленный в светлое будущее взгляд, Никола бы давно бороздил космические дали. Но в реальности не столь совершенной родительский кнут мягко подтолкнул Гару к дверям МУДНО, откупившись за перспективу пятилетнего заключения серебристой Ауди в масле.

Мика впервые подает голос из воображаемой раковины.

– Отстаньте от меня, я ничего не знаю, ничего не читала и не собираюсь.

Троица опоздавших устраивается на соседнем ряду. Вопрос о теме занятия всегда риторический и служит неким знаком доброй воли для тех, кто уже внутриутробно обречены нести бремя ответственности за весь коллектив. С тех самых пор, как два года назад незримая рука провидения случайным образом сформировала группы, девочки не по своей воле стали интеллектуальным локомотивом изъеденного ржавчиной состава, который давным-давно сошел с рельсов. За хорошее впечатление преподавателя отвечает Мика, как староста, и частично Ира, как самая разговорчивая, а на экзаменах и рубежных контролях средний балл на буксире тащит групповой женский разум.

– А прикиньте, сейчас еще Барашкин заявится. Постоянно забываю, что он с нами учится, и вдруг вспомнила. Не к добру это.

– Типун тебе на язык, Краснова.

– Его разве не отчислили?

– Деканат обеднеет, если его отчислят. Барашкин мог уже четыре раза универ окончить.

– Чую, мои дети с ним учиться будут. Ну, дети твоей Совушкиной точно.

Пока философия вяло перетекает из перерыва в очередной тусклый академический час и обратно, на задних партах шепотом вспоминают выходки Барашкина. На сентябрьских циклах Кошкина сначала приняла его за охранника из-за густой бороды, шкафных габаритов и насупленного взгляда. Не будь он так страшен в гневе, а особенно с похмелья, кто-нибудь бы обязательно высказал ему коллективные претензии за постоянную необходимость оправдывать перед преподами его вечные прогулы. Но идти на прямой конфликт с Барашкиным не рискует даже Краснова.

От залихватского свиста дрогнули пыльные целлофановые чехлы на пластиковых окнах. Если бы Константиныч не вышел на ежечасное чаепитие с коллегами, группе в срочном порядке пришлось бы скидываться на новые стекла для очков.

– Вспомнишь говно, как говорится. – Ира заблаговременно надевает наушники и включает нейтрально-омерзительное видео, дабы не привлекать внимания. – Зачем он на философию приперся-то?

– Салам, пацаны. О, Жизель, Халк. Ирина, мое уважение. Кирюха-Хрюха, когда с тобой по бабам пойдем?

Только один знакомый Кошкиной прокуренный бас способен интонировать десятилетним школьником.

О Толе Барашкине доподлинно известно лишь то, что люди, с которыми он поступал на первый курс, давным-давно распрощались с МУДНО, благополучно обзавелись детьми и ипотекой. Поговаривают, он работает вышибалой в ночном клубе или в какой-то ОПГ. Последняя версия, по крайней мере, объясняет лояльность деканата к его персоне.

В поднявшемся жужжании грантников медфака, увлеченном выяснении, кто есть кто в мифологическом пантеоне Барашкина, опоздавший плюхается на единственное свободное место. Скучающая чужестранка, отделенная от галдежа соотечественников горой холщовых сумок и рюкзаков, еще не сознает серьезности происходящего и окидывает равнодушным взглядом бородатого громилу с задорным оскалом.

От недвусмысленных комплиментов на зубодробительном английском в радиусе трех-четырех парт всех вдруг охватывает демон философии. Те, кто не хотел услышать в свой адрес сравнение с «дикой кошечкой» и оказаться в тисках потной толстовки (так их бывшая одногруппница от пережитой психологической травмы тем же летом наскоро вышла замуж) взялись писать конспекты и отчаянно гуглить досократиков. Очередную жертву Барашкина жалеют всем сердцем, но заступиться – значит занять ее место со всеми последствиями.

К тому же женскую половину группы он никогда не обделял вниманием.

Как Мика стала Жизелью, не помнит никто, но Толмачева прозвище Халк заслужила своей фирменной неуклюжестью, когда на глазах наблюдательного Барашкина случайно опрокинула парту, торопясь домой после пар. На Кошкиной его воображение определенно взяло творческий перерыв. Все вариации имени Кирилл она услышала еще на Южном, как и остроумные спекуляции на тему собственной сексуальной ориентации.

– Эй, Кирюха.

Должно быть, ее выдало неровное дыхание – как хищник выслеживает добычу по запаху, так Барашкин вычисляет будущего собеседника по неудачной маскировке сна.

– Кирюха, с тобой живет эта... Диана? Она родила уже?

Внутренние часы Барашкина безнадежно отстали, как у того путешественника, который вместо сувениров привез брату-близнецу крем от морщин.

– Ее сыну пять лет.

– Гребанный насос, Кошкина, что же ты делаешь с утра пораньше. Эх, время, безжалостная ты сука.

Самый северный закрытый поселок Диксон-11 запомнил девяностый год во многом двумя великими уходами. Платона Бердяева из отчего дома на большую землю за высшим образованием и куда более долгожданным – Вангора Бердяева с должности учителя физики в школе «№2».

Политические катаклизмы добирались до острова за полярным кругом слабым эхом. В магазине «Северянка» на несколько месяцев задерживали поставки морем, а офицеры службы безопасности дольше обычного многозначительно вскидывали брови на расспросы местных. Зато прошлые и будущие поколения южнинских школьников впервые с семидесятых годов вздохнули с облегчением.

Кроме одной четвероклашки, обреченной на внеурочные занятия по физике спустя шестнадцать лет после выхода дедушки на преждевременную педагогическую пенсию.

– Я честно-честно больше не буду.

– Тебя никто не наказывает, Кира. Но у сына одного из моих инженеров теперь ни бровей, ни ресниц. Хорошо не ослеп никто и глазом не повредился.

Дедушка ласково потрепал корешок первого издания «Физики пространства-времени» Тейлора и Уилера. В их спальне книг не было только в книжном шкафу, где бабушка держала пряжу и дневники с университетской полевой практики. Монографии и романы ждали своего часа в комоде между соленьями и пуховыми платками прабабушки Аси, под кроватью, на подоконнике и на полу, там, где о раритетные тома еще никто чертыхаясь не споткнулся впотьмах. Среди почтенных имен одиннадцатилетней Кире казалось, будто ее отчитывает не один профессор Бердяев, а как минимум ученый совет в сотни две-три нахмуренных седых светил.

– Он сам виноват! Кто перед запуском бежит проверять, горит или нет горит.

– Запуском?

– Запуск ракеты. Мы сначала плевались и поджигали, потом воду из пролива бегали набирать. На берегу и запускали. Лянку предложил огнетушитель с карбидом в воду бросить, но Лис сказал, что это браконьерство.

Она больно прикусила язык, но привкус крови, похожий на горькую ржавчину дворовых качелей, привел ее в чувство. Страшного слова «физика» Кира боялась, но стать предателем боялась куда больше.

– Лис с вами был?

– Он вообще тут не причем, деда. Наоборот, если бы не он, кому-нибудь бы точно пальцы оторвало. Факел помог сделать, не пришлось спичками зажигать.

В толстых линзах дедушкиных очков, как в лупе, поджигающей летних муравьев, сгорала вера в будущее южнинской интеллигенции.

– Позови его.

– Это я наврала, что он с нами был. С факелом сама додумалась. И про браконьерство тоже. Честно.

– Кира, позови его сюда, и никто не пострадает.

В последний раз девятилетний мозг скрипел с такой натугой во время контрольного диктанта по русскому за третью четверть. У нее не ладилось с суффиксами и разделительным мягким знаком, зато с математикой дела выровнялись настолько, что за годовую пятерку папа пообещал к оттепели подарок. Настоящий, без нейлоновых волос, рюшей и прочих кукольных принадлежностей. Во дворе на ее восторги отозвались с иронией, мол, в этот раз привезут с материка сестренку.

За несколько месяцев Кира привыкла защищать честь семьи, а по большей части отбивать семнадцатилетнего дядю от излишнего внимания со стороны поселковых, отрезанных от цивилизованного мира километрами льда. Говорить он начал не так давно, да и то дома, ограничиваясь набором из пятнадцати-двадцати слов, потому мишенью насмешек и снежков нелюдимый чужак стал в некотором смысле закономерно.

Идея позвать Лиса на первые островные космические испытания пришла к Кире случайно и больше из искреннего желания хоть как-то отблагодарить его за бесчисленные домашние задания по математике, которые найденыш делал за нее втайне от старших и совершенно безвозмездно. Без пяти минут пятиклассники из соседних подъездов казались ей идеальной средой для социализации новообретенного родственника. В разношерстной компании десятилеток Кира пользовалась беспрекословным авторитетом, и с приходом новенького смирились быстро.

Для первых испытаний было выбрано эмалированное ведро с дыркой в днище. Инженеры, недавно освоившие дроби, сошлись в едином мнении о том, что запуск лучше проводить на пустыре за пятиэтажкой Бердяевых-старших. Десятилитровую ракету установили в глубокой луже и бросили в отверстие украденный со стройки карбид. Бурное строительство новых корпусов НИИ в северо-западной части острова на протяжении почти сорока лет снабжало подрастающие поколения южнинцев лучшим оружием для битв за снежные крепости, сырьем для самопальных фейерверков и прочими инструментами естественного отбора.

Лис наблюдал за приготовлениями на расстоянии. Спрятав руки в карманы старой куртки Платона Вангорыча, в которой могли с комфортом уместиться три найденыша, он вглядывался в белизну полярного дня за яично-желтыми очертаниями школы №2. К запуску ракеты его вернули разгоряченные споры о том, кто бросит спичку в ведро, заполненное взрывоопасным газом.

Пока Кира с Гошей из третьего подъезда разыгрывали финальный тур в камень, ножницы, бумага, Лис нашел длинную палку, намотал на один конец невесть откуда взятую тряпку, смоченную керосином, и бессловесно презентовал последователям Циолковского как универсальный факел. Маленьких южнинцев его изобретение впечатлило настолько, что запуск ракеты был отложен новым туром ожесточенного выбрасывания ножниц и колодцев, в этот раз за право быть факелоносцем.

В честной борьбе победил сын дедушкиного главного инженера.

– А он у нас сегодня ночует.

– Сейчас позвоню Соне и попрошу его привести.

– А он спит, деда. Он же ночами книжки свои читает.

– Уже полшестого вечера. Обещаю, что никого не буду ругать. Просто хочу с ним поговорить.

Первая ракета приземлилась на крыше пятиэтажки. Дымящийся ярко-желтый хвост эмалированного ведра запомнился не только визжащей от восторга детворе, но и соседям Бердяевых-старших. Пенсионеры хватались за сердце, параноики – за спички и консервы. Дядь Толя со второго этажа только сбросил костыли после неудачного падения со стремянки, как, испугавшись хлопка, поскользнулся в ванной и повредил копчик. Под заливистый собачий лай на лестничные площадки хлынули первые догадки. Закрытый поселок, не отмеченный ни на одной карте, бомбили с воздуха.

Первый успешный запуск решили сразу же закрепить вторым, как один естествоиспытатель на радостях нарушил незыблемое правило техники безопасности, а уже после правило дворовой чести, гласившее: «не жаловаться взрослым».

Трибунал над стукачом отступил на второй план. Кира с плохим предчувствием поплелась в большую комнату, где Карлуша играл в шахматы со «сводным братом».

– Тебя дедушка зовет. – Удостоверившись, что бабушки засели на кухне с горшечной рассадой, она на цыпочках подкралась к креслу у окна и перешла на заговорщический шепот. – Если спросит, запускал ты с нами ракету или нет, говори нет. Я бы не сказала, что ты с нами был, если бы деда не начал опять своей физикой угрожать.

Карлуша, тогда бесконечно далекий от непотизма и сострадания учитель русского и литературы, иронизировал, не отрываясь от шахматной доски. Легко и играючи отпускать ехидные шуточки о наказаниях физикой он научился уже после пяти лет филологического факультета МУДНО и оконченной сквозь зубы магистратуры. То был вынужденный компромисс дедушки, который всю жизнь считал гуманитарное образование младшего сына личным педагогическим провалом, и Карлуши, чье признание на семейном собрании привело к двухнедельному изгнанию и осложненной пневмонии.

О том, что слово «писатель» и его производные вовсе не ругательства, Кира узнала только в первом классе. Про «гороскопы» и «неоконченное высшее», впрочем, выяснилось гораздо позднее.

Дела у первого гуманитария в семье снова шли неважно. Это она поняла по тому, как кровный дядя нервно барабанил пальцами по плюшевому подлокотнику дивана.

– Вы оправдываетесь, Кира Платоновна.

– Ничего я не оправдываюсь. Это Гоша всех сдал, но он еще свое получит.

Найденыш медленно встал с кресла и прежде, чем взойти с ней на эшафот, поставил белую ладью напротив черного короля, зажатого в правом верхнем углу. Карлуша тоже встал, но быстро ушел в прихожую, а оттуда на лестничную площадку – по самому серьезному поводу, как казалось Кире в десять лет.

– Лис, почему ты не дал им запустить ракету с помощью спичек?

В спальне, угрюмой и тесной в полярную ночь, было непривычно светло. Солнце расколдовало угрюмые длинные тени обратно в книжные стеллажи. Даже дедушка казался добрее обычного, но «Физика пространства-времени» под его рукой по-прежнему вселяла в Киру суеверный ужас.

Хотя моральный кодекс настоящего ученого, переложенный с дедушкиных сухих нотаций на бурное детское воображение, неплохо подходил и космическим пиратам.

Первый принцип требовал быть точным и прозрачным.

– Кто-то мог обжечься.

Голос Лиса звучал глухо и тускло, будто из-под толстого шерстяного одеяла. Он действительно ничем не походил ни на кого из их семейства. Долговязый и щуплый с копной соломенно-желтых волос и острыми чертами в противовес бердяевской размашистости.

К тому же все до одного они кареглазы.

– Поясни, будь добр.

– Карбид кальция реагирует с водой с образованием ацетилена. Он легко воспламеним.

Тогда Кира впервые услышала, чтобы найденыш произнес больше пяти слов за один присест. От удивления она совсем забыла про неминуемое наказание и только рассеянно вертела головой, слушая их с дедушкой инопланетный язык.

– В какой школе ты учился?

– Не помню.

Честность о методах и результатах во втором пункте кодекса исключала полеты в алюминиевой ванне вслед за ведром, но какой абсолютный закон в истории обходился без правок.

– А что ты читаешь по ночам?

– Фейнмановские лекции, инструкция по сборке сухожарового шкафа, Карл Саган «Контакт», «Происхождение видов», монография об истории Южного.

– Интересуешься физикой?

В этой викторине финальный вопрос не подразумевал вариантов ответа. Как и звонка другу, помощи зала и несгораемой суммы.

Дедушка смотрел на Лиса так, будто на кону и вправду был миллион. Кира же пыталась наскрести в памяти последний принцип. Она постоянно забывала, между чем и чем настоящему ученому или космическому пирату нужно провести границу.

– Там все упорядочено, у всего есть объяснение. Мне это нравится больше книг о том, чего никогда не было.

– Не у всего пока есть объяснение. Основная специализация научно-исследовательского института, в котором я работаю, это физика высоких энергий. Ты знаком с квантовой механикой?

– В общих чертах. Но стандартная модель не объясняет, а называет. Она лишь ступень к окончательной теории всего.

– Теория всего это утопия для тех, кто живет в мире фантазий. В действительности науке сейчас особенно нужны экспериментальные подтверждения. Даже само определение «окончательная» отбрасывает нас к эфиру и прочим околонаучным мечтаниям, будто однажды появится теория, способная подвести все фундаментальные взаимодействия под общий знаменатель.

Очерти четкую границу между тем, что видишь, и тем, что об этом думаешь, даже если это противоречит твоей гипотезе.

– Человеческий мозг ограничивает нашу способность понимать законы Вселенной такими, какими они есть. Главное ограничение квантовой теории это сам наблюдатель, чье восприятие сбоит и пасует перед всем, что выходит за рамки ньютоновской механики. И «окончательная» скорее относится к хронологии.

Когда в самый разгар дискуссии о предназначении науки Кира перестала понимать девять слов из десяти, она незаметно выскользнула из спальни, с удовлетворением сознавая то, что Вангор Бердяев наконец-то нашел наследника своей библиотеке и уж точно больше не станет донимать ее физикой.