4

Шел четвертый день спонтанного саботажа философии.

Толмачева сдалась после первых двух часов с Константинычем, грантниками медфака и леденящим душу флиртом от Барашкина на ломаном английском. За ней последовала Краснова, чье отсутствие никого не удивило. На непрофильных занятиях ее видели едва чаще того же Барашкина. Кошкина выпала из борьбы за балл выше среднего на второй день семинаров. Древние греки и римляне навевали ей смертельную скуку со времен папиных бессчётных попыток привить отпрыскам любовь к «матери всех наук». Как староста, Мика продержалась дольше всех, но к субботе ее благие намерения смел естественный ход событий.

В пятницу вечером она уехала на свадьбу троюродной сестры (самой младшей и предпоследней незамужней на активно ветвящемся семейном древе) и, выдержав восемь часов танцев и тостов, не справилась с домашним вином.

– Вы не видели маму?

Кошкина смахивает бутербродные крошки с «Физики пространства-времени» и отхлебывает чая с лимоном. Таким должно быть субботнее утро свободного человека. Но в этом году МУДНО прибрал к рукам их предпоследний выходной, за что поплатился тотальными прогулами.

Ответные штрафные санкции еще не придуманы, а пояснения электорату очередной идиотской реформы никогда не входило в рабочий план руководства.

– Она на собеседование ушла. Скоро вернется.

Пятилетний Женя Совушкин в сомнениях поджимает обветренные губы. Футболка с зубастым роботом обтягивает последствия гипертрофированной заботы Совушкиных-старших. Белобрысый дошкольник обводит зеленым взглядом тесную комнату, непривычно пустую, будто бы спрашивая себя, каким образом вырос в этих стенах, ни разу не пав жертвой клопов или кишечного гриппа.

– Вы тоже уходите?

– Я остаюсь, Женек. – Кошкина обнадеживает его, вскинув растопыренную пятерню. – Ты привез настолки?

Самый юный обитатель второго общежития проживает в нем на птичьих правах с тех пор, как его бесстрашная мать восстановилась на первый курс после академа. Одну Совушкину не пугал годовалый ребенок в «тараканьих хоромах». Ее, впрочем, не беспокоили и обоснованные претензии единственной на тот момент соседки. Семнадцатилетняя первокурсница из далекого северного поселка жила одна в свое удовольствие первые два-три месяца учебы, пока карательная справедливость МУДНО не привела на порог второй комнаты почти двухметровую блондинку с детской коляской, пятью чемоданами вещей и претензий.

Если соседей по этажу в первую же неделю молодая мать запугала так, что при ее появлении они бросались врассыпную, то с нелюдимой студенткой физфака военные действия велись вплоть до третьего курса. В ход шли угрозы звонком в соцслужбы и зловещие обещания познакомить с парнем из «органов», шантаж естественными потребностями, ультиматумы и махинации с графиком уборки туалета. Совушкина, вооруженная баночками морковного пюре, грозила физической расправой, а Кошкина бесстрастно отвечала, что, если случайным образом убьет кого-то, ее как жителя закрытого поселка просто отправят обратно в вечную мерзлоту без права выезда.

Этот аргумент крыть было нечем, молодая мать молча освобождала стол от подгузников с пеленками и шипя уползала в общую кухню. О том, что соседка блефовала, Совушкина узнала спустя несколько недель после объявления перемирия. Нехитрую страшилку Кошкина подслушала на первом курсе у грозной одногруппницы, родом из маленькой гордой страны, чей бессменный лидер известен любовью к Родине, пению и верховой езде.

У милейшего чернобрового создания с тяжелой рукой и характерным звучным акцентом угрозы делились по половому признаку. Одногруппникам она из раза в раз напоминала о несовершенствах миграционного законодательства, а девочкам в немилости обещала устроить личную жизнь. С оговоркой, что жениха невеста увидит лишь на раскаленной южным солнцем земле, и прежде, чем чужестранка робко спросит номер посольства, на ее голову наденут десять килограмм золота для соблюдения древних свадебных традиций.

Угрозы Совушкиной никогда не обладали подобным изяществом. На третьем году совместной жизни, когда обеим сторонам опостылели упреки материнством, для официального перемирия Диана послала дипломатическую миссию из одного Саши. Вопреки кровным узам Совушкин придерживался нейтралитета. Они часто пересекались с Кошкиной на лекциях, а по аналитической геометрии вовсе делили один конспект на двоих благодаря схожести почерков и слабой памяти препода на лица.

Трехлетний территориальный конфликт был решен за два с половиной часа. Десять минут ушли на заключение устного пакта о мирном сосуществовании, а остальное время студенты-физики из окна второй комнаты смотрели спектакль в двух действиях.

Совушкина познакомилась с Ирой Красновой, которую провидение МУДНО объединило в одну группу с Кошкиной. Событие подобного масштаба неизбежно привело к новой расстановке сил.

Авторитет матери-одиночки подорвали отъезд сына к родителям на зимние каникулы и красные царапины-засечки на руке, поднятой на хвостатое чадо Красновой. Как Совушкина заходилась пожарной сиреной, стоило кому заикнуться про детское творчество в конспектах, так Ира не терпела пренебрежения в адрес своего усатого и черного как ночь Пал Палыча.

К четвертому курсу, когда Женя научился выражать свои желания без заливистого рева, все свыклись с разбросанными игрушками и наследственным гогочущим смехом посреди ночи. Кроме того, обаяние Дианыча беспроигрышно действует на преподавательниц гуманитарных предметов во время сессии.

– Не могу до Мики дозвониться. Наверное, она уже на собрании.

Дина возится с Дианычем с неподдельным энтузиазмом младшего ребенка в семье. Вопросы возникли лишь у ее многочисленной родни, которая в августе приехала заселять первокурсницу в общежитие. Но и там сработал всезнающий дух МУДНО – полсотни родственников с праведным ропотом бросились к коменданту, декану, ректору, их несметной армии заместителей и секретарей, но вернулись с тем обреченным видом, каким награждает администрация каждого вошедшего вместе с парой бахил. Пряное благоухание нутра иностранного общежития – их вечно свободными койками коменданты пугают дебоширов и кляузников – решило судьбу второй комнаты.

По меньшей мере появление Дины раз и навсегда избавило вторую комнату от недель грязных кружек и месяцев скудных завтраков из кофе «три в одном».

– Не знаешь, где она?

Первокурсница в бигуди с особым торопливым изяществом выглаживает утюжком для волос шелковую блузку, одним глазом поглядывая на экран смартфона. В субботу к девяти утра она успела выстоять очередь в душ, сварить кастрюлю гречневой каши, не спеша позавтракать, сбегать в библиотеку за недостающими книгами из длинного списка для первокурсников, о существовании которого Кошкина узнала от нее этим утром.

Ее разбудило чье-то загнанное дыхание над головой. Уже как полчаса она жила с новостью том, что когда-то была написана и даже издана тысячным тиражом брошюра об истории МУДНО.

Спросонья Кошкина долго соображала, почему двое потных, груженных пакетами с учебниками первокурсников расхаживают по комнате, где еще не высохли скупые мужские слезы, пролитые пьяным Барашкиным на его юбилейное посвящение в студенты. Перепутав этажи, четыре года назад он попал под горячую руку кормящей матери и с тех пор появлялся в общаге лишь будучи кристально трезвым. То есть в исключительных случаях.

Обаяние Дины действует безотказно. Поэтому с восьми утра Мика отклоняет ее видеозвонки в зеленом мессенджере.

– Честно говоря, Дин, не думаю, что она была хотя бы на одном собрании. Это же Мика, она выходит на связь с деканатом, только когда речь идет об отчислении. И правильно делает. Знаешь, зачем они собрали весь поток в позапрошлую субботу в восемь утра? В мире уже тестируют квантовый компьютер на пятьдесят кубитов, а мы ни свет ни заря мчим на другой конец города, чтобы перефотографировать бумажку с расписанием.

– Сегодня встреча с ректором. Вчера еще написали: все старосты должны быть. Вдруг что-то важное?

– Даже ты сомневаешься. Поверь, если будет что-то важное, наша замдекана придет сюда и за руку приведет на ректорский ковер. А пока в эту дверь не постучали, я буду лежать и читать.

Четырехлетний опыт общения с администрацией универа упирается в глухую стену безрассудного оптимизма.

– Остался час. – Медленный поворот головы в напружиненных кудрях не сулит ничего хорошего. – Кира? Сходи со мной. Пожалуйста-пожалуйста.

Кошкина неубедительно закашливается, пристально вглядываясь в строчки о мировых линиях. Она никогда не умела врать голубым глазам.

– Сегодня совсем никак. У меня... с Женьком посидеть нужно. Нельзя оставлять ребенка здесь одного.

– На прошлой неделе ты его закрыла одного на три часа.

– Во-первых, в этом не было злого умысла, я ходила на почту за бабушкиными соленьями, которые вы в тот же вечер сожрали, и два часа простояла в очереди. Во-вторых, он со своим планшетом даже не заметил, как я ушла.

– Попрошу Сашу посидеть с ним. Его племянник, в конце концов.

Дина щурится, набирая номер. Абоненту на другом конце города в трубку льется чистейший мед обещаний.

– У него пары по аналитической геометрии. Там препод – зверь, не отпросишься.

– Сказал, будет через полчаса. Собирайся.

Еще одна душа продалась за домашний плов. Впрочем, на месте Саши она бы поступила точно также.

Пока один Совушкин улегся на кровать старшей сестры с Евклидом и Гауссом, второй со всей силы махал им вслед рукой, тараторя выученные невесть где прощания скороговоркой. В этот раз Дианыч забыл по своему обыкновению поздравить их с Новым Годом, Пасхой, Восьмым Марта и Днем Трудящихся, но это сочли хорошим знаком.

– Пока! Удачи! Быстрее приезжайте!

На подходе к МУДНО, отделенному от мирного спального района нагромождением бутиков с турецким трикотажем, букмекерскими конторами и мафиозной сетью копицентров, Кошкина некстати вспоминает поступление в универ четыре года назад. Дни, окрашенные придорожной пылью, запахом мази от комаров и шансоном в дешевых шашлычных, казались бесконечно-долгими и пролетели в один миг.

Из Одиннадцатого ее провожали тихо, без застолий и привычного размаха самого северного закрытого поселка. С одним чемоданом времен папиного студенчества и ворчащим дядей Карлушей в придачу. За пару месяцев до отъезда семейство Бердяевых-Кошкиных почти единогласно (от голосования воздержалась одна прабабушка Ася, занятая рыбными соленьями) запретили старшей уезжать на материк одной. Саркастические ремарки и дешевые сигареты Карла Вангорыча посчитали надежным оберегом от городских соблазнов.

На проводы племянницы он явился с двенадцатичасовым опозданием уже на пропускной пункт, когда пограничник дядя Гриша – десятилетиями он пачками отлавливал малолетних покорителей Севера на отлогих скалистых берегах – сыпал в темную заиндевевшую бороду напутствиями во взрослую жизнь. Кира всматривалась в неизведанные белые дали за подрагивающим плечом в утепленном камуфляже. В детстве ей не терпелось увидеть другие города, новых людей, настоящее лето без шерстяных колготок. Но спустя много лет за два шага до границы родного поселка Кира хотела только одного – не видеть замерзшего острова в Карском море.

Пока мама понемногу ослабляла хватку пухового платка, повязанного прабабушкой Асей на случай, если правнучку занесет в места холоднее, а Платон Вангорыч вытирал глаза рукавом, отмахиваясь от трех платков и упаковки бумажных салфеток, она, не оборачиваясь, ровным голосом проговаривала обещания. О том, что позвонит по приезде, что будет отправлять ежедневные фотоотчёты и запишет паспортные данные всей приемной комиссии.

В семействе Бердяевых-Кошкиных никто не умел прощаться надолго.

Кукурузник уже пыхтел от натуги, как сторож поселковой администрации, а Кира еще бормотала под нос неловкие прощания с пропускного пункта. В иллюминаторе Южный становился все меньше, сжимаясь до крохотного пятна, неровной чешуйки на выглаженной синей скатерти. На пару мгновений ей даже подумалось, что вот-вот закончатся километры арктической пустыни, и они перемахнут через край Земли в безвоздушную пропасть к слонам, китам и черепахам.

Первыми на материке двум настороженным южнинцам встретились грабители, таксующие на потрепанных «Нексиях». Всю дорогу Карл Вангорыч бурчал себе под нос, мол, всю жизнь ездил бесплатно или за суммы исключительно символические. Не уточняя, что «дома» девять месяцев в году по снежным сопкам передвигаются одни вездеходы, да списанная послевоенная техника на устрашающих гусеницах. Кира же впервые в жизни изнывала от жары. Духота облепляла лицо, волосы, лезла под футболку и сгущала без того незабываемые ароматы салона.

С отцовским чемоданом и двумя банками колы, обжигавшими родным холодом, дядя и племянница чудом оказались на пороге МУДНО. Дважды обойдя квартал кругом, дважды доверившись местным, кого четырехбуквенное заклинание вводило в ступор, они вышли на хвост пестрой очереди к копицентру. Такие же вчерашние школьники пытливо всматривались в пятиэтажное розовое здание, надеясь разглядеть в нем обещанные приемной комиссией карьерные перспективы и лучшие годы жизни.

Перед парочкой измученных поисками островитян, как воплощение богини восторженной наивности, над грязью и духотой проплыла темноволосая абитуриентка в светлом ситцевом платье под белоснежным медицинским халатом. Ее глаза сияли большими надеждами, она спросила, знают ли они, где студенческий городок, и упорхнула летней бабочкой в расставленные паучьи сети.

Между котлованом развернутой, но бездеятельной стройки и цветущими мусорными контейнерами альма-матер ждала будущих студентов с энтузиазмом асоциальной многодетной матери на пособии. На крыльце курили старшекурсники, стряхивая пепел в клочки чьих-то разорванных конспектов на асфальте. В соседнем ларьке выпускники запасались презервативами к вручению дипломов. Кошкина не смогла даже усмехнуться, когда Карлуша по-своему попытался ее приободрить, отпустив довольно забавное саркастическое замечание о собравшемся контингенте.

Ее будто придавило мыслью о том, что пять лет это почти две тысячи дней, перемежаемых редкими возможностями глубоко зарыться головой в сугроб.

На ее невыдающиеся результаты госэкзаменов оракулы из приемной комиссии посмотрели по-особому. Значение этого взгляда открылось Кошкиной лишь ко второму курсу. Буквально он означал то, что древнеримский военачальник воскликнул перед мутной речушкой большого стратегического значения.

Подкинутая монетка выпала не той стороной. Неискренняя закорючка в договоре бросила оступившуюся душу в объятия европейского по названию, но отнюдь не европейского по содержанию МУДНО. Недостающие для нормального ВУЗа баллы аукнулись пятилетней кабалой.

Из первого дня Кошкина вынесла лишь непишущую ручку с эмблемой университета на колпачке. Светлый кабинет с большими окнами, как карета Золушки в полночь, в сентябре вновь обратилась в малую столовую для преподавателей гуманитарных факультетов. Приветливая женщина, которая дважды переспросила о наличии родственников в ректорате, на первой зимней сессии тем же ласковым голосом выставила счет за пропущенные занятия по собственному прейскуранту.

Основы юриспруденции внучка однофамильца «Того-Бердяева» закрыла на тройку с плюсом.

– Староста моей подгруппы трубку не берет. – Дина заворачивается в плюшевое пальто. – Наверное, собрание началось. А вдруг ректор уже пришел?

К концу октября узкую тропу в полметра административной щедрости размывало первым дождем. Серьезное государственное учреждение, не по своей воле делившее кусочек спального квартала с пятиэтажной розовой нелепицей, на скорую руку отгородилось от соседей железными прутьями от самой проезжей части до крыльца. В теплое время года знатоки ландшафтного дизайна засыпали «аллею студента» мелким щебнем, каждое утро отхватывая нетвердые реверансы от бесстрашных студенток на высоких каблуках.

Когда замерзали осенние лужи, некоторые выбирали ребристую подошву, а кто-то осваивал конькобежный спорт в единственных кроссовках. За целостью костей следили больше из страха остаться без стипендии, потому что пропуски отрабатывались за закрытыми дверьми и через частные кассы. В деканате даже справки о смерти принимали с нотариальным заверением.

– За четыре года столько сменилось ректоров, ни одного не видела. Если встретишь крайнего, попроси, чтобы больше кирпичей накидал. Опять кроссовки сушить.

Никто не верил, что кирпичные архипелаги надежды – дело рук деканата. Иначе каждую неделю в электронном журнале пришлось бы заполнять десятки анкет, оценивая по десятибалльной шкале эффективность и применимость прыжков с кирпича на кирпич в будущей карьере.

– У ректора есть дела поважнее, чем какие-то лужи.

– Разумеется. Так беспокоится о судьбе универа, что не успевает в нем появляться.

Самый черствый циник не возьмется переубеждать эти голубые глаза. До знакомства с Диной Кошкина испытывала к первокурсникам одно лишь концентрированное раздражение. Шумные, сияющие, как свет ксеноновых фар в полярной ночи, они носятся по узким коридорам, окрыленные бесплотными надеждами и какой-то щенячьей радостью. Галдят в библиотечных очередях, заходятся в припадке, стоит пропустить очередное собрание о частоте проведения собраний, и брызжут ядовитой слюной, когда вдалеке послышится слово критики в адрес альма-матер.

Страшней толпы восторженных первокурсников только первокурсники-активисты. Те, чьими тщедушными телами в сентябре чуть косо выкладывают зловещую аббревиатуру на площадке между котлованом и крыльцом универа. В день, когда на асфальт, бугристый от щебня «студенческой аллеи», всерьез вознамерилась лечь Дина, небеса смилостивились и разразились ливнем. Впрочем, сезонное жертвоприношение богам капремонта отменили только потому, что за полчаса до начала мероприятия декан по воспитательной работе отбыла по срочному вызову из салона красоты.

Прошлепав по грязи четыре ступеньки, Кошкина ждала на пустом крыльце, пока Дина, не посадив ни пятна на колготках, найдет подходящий ракурс, чтобы полностью захватить разлив «аллеи студента». Убожество пейзажа придавало ее метаниям в лиловом плюшевом пальто особого декадентского лоска.

Когда со сбором доказательств было покончено, они двинулись в распахнутую пасть розового чудища.

– Староста сорок седьмой группы второй подгруппы!

В темный тесный коридор вошли только они и сквозняк. Все двери, кроме одной, были заколочены субботним бездельем. Его не смогли выдворить ни проверки из деканата, ни ночной обзвон старост. Как и подвальную вонь из канализации.

В единственный незапертый кабинет плюшевое пальто влетает, комкая извинения и оправдания, навевая щемящую ностальгию по школьным временам. Вслед за ней меж парт, под тусклым белым светом низкого панельного потолка Кошкина вспоминает отличников на своем холодном острове. Их первого сентября выбирали методом научного тыка из числа немногих пятилеток, кого удавалось со второй попытки вытащить за парту из сугроба.

В библиотеке, она же лекционный, читальный и актовый зал, первые два ряда обсыпало старостами-отличницами, которых тем же способом избрал перст судьбы. Из окон-бойниц под самым потолком на светлые головы, стянутые в косы и высокие хвосты, падают позолоченные солнцем пылинки. Перед каждой лежит по пухлому блокноту с повесткой дня, подчеркнутой цветным маркером.

Когда бестиарию МУДНО потребуется иллюстрация «достойной старосты», достаточно будет вклеить фотографию одной из них. Или зайти в деканат, где на доске объявлений измученным лицам старост потока не хватает только перечня банковских реквизитов.

– Болеет.

Не без труда усадив Дину на шестой или седьмой по счету ряд, Кошкина с максимальным комфортом устраивается досматривать остатки отнятого субботнего сна. От собрания дюжины неравнодушных студентов их отгородила коренастая гипсокартонная колонна в отпечатках подошв. Весь вид читательского зала страшно тосковал по временам, когда на месте кафедры и вещающей с нее замдекана стояли одни коробки с турецким трикотажем. Хотя здесь представитель власти МУДНО выглядит на редкость к месту.

Случайному прохожему могло бы показаться, что анемичная замдекана только встала из горячей ванны или последние двадцать лет медитировала в тибетском монастыре. Брючный костюм цвета потасканного линолеума, жиденькое каре облепляет вечно усталое и равнодушное лицо. Словно сорокалетняя Матильда из «Леона» променяла крутые перестрелки на гречку в контейнере, да захудалый офис с пятидневкой.

– Кира, ты что, спишь? – Острый локоть, обернутый в шелковую блузу, осторожно касается ее плеча. – Тебя же видно.

– Я тут вместо Мики. Она бы спала.

В этом Кошкина не сомневается ни секунды. Несмотря на спокойный нрав, старосту они меж собой звали Кхалиси. За пучок обесцвеченных волос, любовь к нарядам по фигуре и трех огнедышащих драконов, которых она укрощает по мере обострения изжоги.

Сейчас она, должно быть, лежит дома, обнявшись с тазиком и бутылкой минералки. Высокий, но ненавистный всем и каждому пост Талипова Камилла заняла этим летом, когда их бывшая староста перешла в статус замужней женщины с правом политической неприкосновенности. От предложенных обязанностей Мика открестилась в первый же день, но ради стипендии и привилегии учиться со своими девочками согласилась отыгрывать роль порядочной старосты вплоть до вручения диплома.

– Есть вопросы об учебных часах?

На первом ряду вздымается частокол поднятых рук, как на открытом уроке. Слово дают медноголовой отличнице из тех, у кого плотный график академических достижений забит с детского сада. В десятиминутном вопросе на двенадцать запятых и четыре двоеточия она уточняет, имеет ли право преподаватель отпускать группу домой, когда расписанием предусмотрена самостоятельная работа.

Невнятный ответ на языке запретов и бюрократии, сплошь из ссылок на невнятные приказы ректора, распоряжения проректора и аудиосообщения декана, тщательно записывается в блокноты и надиктовывается в смартфоны. Оттуда новости разлетятся по беззаботным одногруппникам. Тем, кто считал послеобеденные окна в расписании величайшим достижением студенческой дипломатии.

– Есть вопросы по субботе?

Заслышав слово-манок, Кошкина приподнимает голову и расправляет затекшие конечности.

– Есть. Почему мы учимся по субботам?

Пока Дина нервно выводит каракули на полях новенького ежедневника, замдекана зачитывает из черепно-мозговой шпаргалки очередную невнятную отговорку. Но пробужденный глас народа так легко не унять. 

Проректор сказал, что ректор обещал, что департамент образования вскользь заметил. Кошкина рассеянно кивает головой в такт глубоким паузам, когда маховик словесной бюрократии дает новый ход.

Знаток сплетен и подковерных интриг, Ира Краснова еще на прошлой неделе заявила, что шестидневка это первый всадник Апокалипсиса. Мол, за прошлогодними девятичасовыми занятиями и сокращением выходных плавно последуют огненный град, горы, низвергнутые в море, звезда Полынь и прочие внеучебные мероприятия.

– Четвертый курс.

Во всяком случае, аргументация Красновой кажется Кошкиной сильнее бубнежа о несметной толпе абитуриентов, штурмующих приемную комиссию. Якобы из-за них универ вынужден продлить аренду помещений на один день, чтобы вместить всех жаждущих знаний. Так же деканат объяснял исчезновение заполненной доверху коробки жалоб и предложений. Нечто фантастически невразумительное, мол, вернем обязательно, только соскребем слои жвачки и сразу обработаем все претензии.

– У вас со следующего цикла начнутся элективы.

– Их все равно никто не выбирает.

Неудачный маневр – и локоть Дины встречается с острым краем парты.

– Со следующего месяца начнется элективный курс по квантовой физике. Подробности узнаете у своих старост.

Кошкина присвистнула. С первого курса МУДНО не баловал их элективами. Тридцатидневный курс прикладной психологии, противодействие коррупции и основы здорового образа жизни, когда профильные предметы получали жалкие две недели с выходными. Впрочем, в каждой хорошей новости от деканата кроется какой-то подвох.

Четырехлетний опыт вновь спорит с надеждой, что еще теплится где-то в самых темных уголках замерзшей души.

Первые каникулы дома Кошкина вспоминает нехотя и урывками, как своего первого домашнего питомца задолго до появления в семье Мишки и его пронзительного воя. Ричард, сероглазый пятикилограммовый муксун с чешуей блестящей, что бисер, чудом выжил в папиных сетях после большого подледного улова. Он без энтузиазма плавал в ванне, пока его менее удачливые сородичи шкварчали на кухне. В пять лет Кира отчаянно боролась за лучшую судьбу для Ричарда, даже в сердцах согласилась всю оставшуюся жизнь мыться в тазу. Но на следующее утро в ванне спустили воду, а обедало семейство под аккомпанемент голодного сопения из-под стола.

Как запах жареного муксуна, мысли о возвращении домой вызывали в ней смешанные чувства. Ей хотелось увидеть родителей, старших Бердяевых и даже Юльку, но не те места, не замерзший остров. В универе она считала минуты до конца каждой пары. В общаге изнывала от жары, с занятий возвращалась самой длинной дорогой и, переодевшись в футболку и шорты, часами лежала на кровати лицом в подушку. Какое-то странное чувство, подхваченное в узких коридорах, на ветреном пропускном пункте или раньше – еще на Южном, после выпускного, взгромоздилось ей на плечи, а, может быть, пролезло в мозг через уши неприкрытые шапкой.

Будто изжога, тяжелые, изнурительные мысли, которых отродясь не водилось в этой голове, не получалось ни заесть, ни снять одеяльными компрессами. К концу семестра на сессии волей-неволей приходилось выдавать больше двух слов за раз, но чернота уже успела выесть любые желания. Кроме продиктованных физиологией и тех, что навязывал деканат против здравого смысла и конвенции о правах человека.

Когда на госэкзамене по истории над ней впервые нависла угроза попасть на летнюю пересдачу раньше, чем в родной поселок, вмешался случай. Она с четвертой попытки прочла первый вопрос, как экзаменатор подняла на нее глаза в очках, запотевших от предновогоднего застолья, и великодушно поставила четверку. О забытой на парте зачетке Кошкина вспомнила только в феврале.

Два перелета, вымученная инициация на пропускном пункте – из презренных «материковых» обратно в «свою» – и вновь бескрайние белые дали. Кошкину мучили снежные сопки, бесконечные папины вопросы о том, как альма-матер приняла третье поколение Бердяевых-Кошкиных, подъезд через восемь ступенек вверх. Дверь квартиры на пятом этаже ударила контрольным наотмашь. С точностью в солнечное сплетение, где болтался мешочек черноты. И все.

Мрак, провал, добровольное заключение под одеяло без права на условно-досрочное.

За шиворот лапами и зубами Мишки ее откопали из-под одеяла и вытащили за новогодний стол. Сфотографировали на старую папину мыльницу с полным бокалом шампанского перед тазом рыбного оливье, усадили на качели во дворе – смотреть, как красно-желтые хвосты фейерверков взмывали и гасли под неземными огнями полярного сияния. Потом затащили за капюшон обратно и уложили в кровать до отправки обратно в МУДНО.

Той зимой Кошкина пропустила бой курантов, марафон советских комедий, третью опубликованную в «Южном вестнике» повесть Карлуши, первого парня Юли. Мелкая восприняла ее хандру как вызов. На кону стояли перспективные отношения с Игорем, санитаром из больницы, ведь привести его в дом, где атмосфера держалась едва теплей, чем за окном, она никак не могла.

– Посмотрим кино?

– Нет.

– Или пойдем на дискотеку. Из ДК меня после десяти вахтерша выгонит, но тебе же раньше нравилось туда ходить.

– Ты тратишь время впустую. Сходи лучше на свиданку со своим Ильей.

– Игорем.

– Или Игорем.

– Слушай, а пойдем в школу заскочим, вдруг кого из учителей застанем. Они постоянно про тебя спрашивают. Типа, как твоя учеба на большой земле, как живется в тепле.

– Если твоя миссия в том, чтобы я из комнаты не вышла до конца каникул, то держишься молодцом.

Прядь огненно-рыжих волос пахла самой дешевой краской из магазина «Северянка» и дымилась в раскаленных щипцах маминой плойки. Если у Кошкиной от Софьи Алексеевны одна девичья фамилия, как у неумелой пиратки с переклеенной обложкой, то младшая с детства росла лицензионной копией. Очаровательную розовощекую девчушку чудом миновали широкие Бердяевские скулы, неуклюжесть и прожорливый пубертат. Тем причудливей в Юльке генетически закрепились непереносимость экстремально низких температур, характерная для материковых, и суперспособность коренных островитян проходить всю полярную ночь, ни разу не чихнув.

– Про тебя во дворе постоянно спрашивали. Говорят, ты зажала им прощальную вечеринку. Пацаны твои. Лянку, Слава.

В тринадцать с половиной Юлька окончательно свыклась с миссией нести бремя образцовой женственности за двоих. Раньше Кошкина не сомневалась, что младшей это только в радость.

– «Вечеринка»? Полгода назад это называлось «на халяву нажраться».

Наблюдая за сборами из-под одеяла, она чувствовала, как подкашивались ее былые представления о самой младшей из Бердяевых.

На вершине горы из сваленной одежды Юлька со скрипом натягивала термоколготки поверх «выходных», блестящих в крапинку, а после с кряхтением влезла в пуховой комбинезон и две пары плюшевых носков вместо косматых шерстяных для походов за хлебом. Плиссированную юбку, блестящую, как дискотечный шар, она скрутила в рулон и с остервенением запихнула в сумку-портфель к розовым туфлям и пухлой косметичке, потому что краситься дома значило выдать себя с поличным.

– Ну, пожалуйста, пойдем, – канюча, младшая продолжала любоваться собой в маленькое ручное зеркальце, – а я буду все каникулы за тебя мыть посуду. И полы мыть. И Мишку выгуливать.

За несколько месяцев Юлька прибавила только в росте. Как и прежде, домашние дела она выполняла лишь под страхом просидеть в четырех стенах до июля.

Мысли бродили кругами у подушки, морщились складками хлопкового одеяла. Разглядывая сквозь застиранный пододеяльник желтоватый свет многорукой лампы, Кошкина крепко задумалась. Получится ли незаметно свернуть с тропинки и покурить так, что подвох не учует ни Юлька, ни мама, ни скучающий на кухне хаски.

– До больницы и обратно.

Замотанные в несколько слоев непромокаемых и ветроустойчивых вещей, которыми закупаются раз в десять лет на вырост нескольким поколениям Бердяевых, две бесформенные фигуры шагнули в заснеженную тьму. Вечер, неотличимый от дня, обступал насупленные пятиэтажки, прорываясь сквозь слабое мерцание уличных фонарей. Поднялся ветер – сантиметры кожи, не укрытые шарфом, морщило и жгло.

Когда младшая играючи сбегала с проторенной тропы и возвращалась обратно, старшая с непривычки набрала в ботинки снега, неспешно ковыляя вслед за шустрой тенью с розовым помпоном на макушке. Даже спустя полгода на материке Кошкина прекрасно ориентировалась в островном ландшафте, но поднявшаяся метель без разбору швыряла комья снега в лицо, как ее дворовые друзья когда-то.

Будто тоже не дождалась приглашения на проводы.

– Куда ты меня ведешь, Бердяева?

Они остановились у школы, последнего рубежа жилой части Южного перед белыми пустошами на подходах к НИИ. Двухэтажная многоножка цвета желтка вкрутую смотрит темными окнами на детскую площадку и горсть кособоких снеговиков. Окна, что выходят на задний двор, Кошкина знает куда лучше.

– Сейчас пойдем, мама из окон смотрит.

Картина сложилась. Махинации амбициозной восьмиклашки разваливались на ходу, а розовый помпон пристыженно поник.

– Если тебе так нужно было прикрытие, я у Карлуши отсиделась бы.

– Ты уже вторую неделю из дома не выходишь. Даже не моешься. Мама хочет тебя к Васильку сводить, все думают, у тебя крыша на материке поехала.

Речь шла об одном из многих на Южном специалисте широкого профиля. Андрей Васильевич, будучи дипломированным технологом лесозаготовки, когда-то из любопытства прошел на материке двухнедельные курсы практической психологии и вернулся просветленным. В закрытом поселке с тех пор он работал штатным психологом для пригоршни школьников и сотрудников Северного НИИ. Если в школе кому-то не посчастливилось попасть к Васильку, то, кроме позора, бедняга получал еще и часовую вводную лекцию о том, как забугорные вредители влияют на умы юных славян через компьютерные игры и микроволновки.

Представляя себя в легендарном велюровом кресле, Кошкина грозно зыркнула на розовый помпон. Тот предусмотрительно отскочил на полметра.

– Но я все решила, и ты точно к Васильку не попадешь. – Юлька театрально смахнула с лица снежную пыль. – Папа мне сказал из дома тебя вытащить под любым предлогом.

– И он разрешит тебе втихаря от мамы ходить на свиданки.

Младшая начала возмущенно тараторить, мол, свиданки не с кем попало, а с Игорем. Не так давно он получил благословение от мамы, но с оговорками. Шестнадцатилетний помощник санитара мыл полы и разводил дезрастворы в травматологии, где заведующим, по счастливой случайности, второе десятилетие трудился его отец, сокурсник Софьи Алексеевны. Прежде встречи юных влюбленных проходили только в приемном покое, что и стало яблоком раздора между семьями и отделениями.

– И вообще, ты даже на горки не пошла с нами первого января. А там уже новую трассу ребята открыли. На....

– Холодно, девчонки?

Тогда, стоя на ветру в промозглой вечерней тьме, Кошкина смотрела на белые бока придорожных сугробов. Воспоминания, как нежно любимые Карлушей гамлетовские призраки, выскакивали тут и там на каждом шагу. Дорожки от старых санок огибали Лисьи сопки на южной, незаселенной людьми части острова, но она видела их перед собой также ясно, как в самом раннем детстве, в пять лет и полтора года назад.

Искрящийся снег в феврале, когда впервые выходит солнце, бег наперегонки до самой высокой горки и ожесточенная борьба за самый быстрый кусок картона, а после пятисекундного спуска проигравший в снежной битве, ворча и обливаясь седьмым потом, тащит победителя на холм.

Чей-то сиплый голос за спиной не сразу преодолел свист метели, три слоя шерстяного шарфа и пелену нахлынувшей ностальгии.

– Подкинешь зажигалку?

Когда-то для драки за школой было достаточно и пары слов – опознать чужака и ударить первой. Свои не задают глупых вопросов и не ходят в одиночку там, где можно лишний раз нарваться. Последний раз она дралась в девятом или десятом классе, в смутные времена, когда все школьные конфликты решались в пользу вахтерши, на чьем «счетчике» стояли все хулиганы, лишь бы не попасть на ковер к директору.

– Опа, звиняй, Кошкина. Не знал, что ты на Южном.

Кошкина задумалась о том, с какой скоростью отрастают брови, выжженные хвостом самопальной ракеты.

– Я тебя догоню, – розовый помпон не двинулся с места, – иди уже, прикрою, как обещала.

– Если через пятнадцать минут не увижу у входа в ДК, я вернусь. Не одна.

Угрожающий тон не произвел должного эффекта. Юлька некстати зашлась кашлем от облака дыма из капюшона и засеменила к более перспективному, чем вся собравшаяся компания, Игорю. От мамы ей передалась особая брезгливость к островным бездельникам, которые шатались по поселку в поисках околозаконных приключений. С последствиями бердяевской горячности и кошкинской трепливости разбиралась старшая, она же получала за Юльку в потасовках с отморозками из бараков.

Только Софья Алексеевна осеняла своим снисходительным светло-карим взглядом старшее поколение тунеядцев, хлынувших на остров в девяностых к строительству новых модулей НИИ. В те годы закрытость Одиннадцатого была лишь номинальной, а нехватка дешевой, неприхотливой рабочей силы – более чем ощутимой. Особенно когда профессора и доктора наук замешивали цемент на одном из недостроенных блоков.

Гоша из третьего подъезда родился уже за полярным кругом, отчего считался местным. В паспорте же, как и все, был записан уроженцем ближайшего населенного пункта на материке.

С основанием НИИ в послевоенные годы поселок-остров Южный «закрыли» от посторонних и не обозначали на картах из соображений безопасности. Десятилетиями чужаков запускали на Южный лишь по пропускам ценных специалистов и именным приглашениям для родственников первой линии. Потому редким приезжим островитяне поначалу радовались как дети. До того, как завезли телевизоры и интернет, нечасто выпадала возможность услышать свежие новости, тем паче разбавить заиндевелый генофонд.

С тех пор, как на острове завелись первые группировки, отжимавшие прибрежные балоки у рыбаков и карманные деньги у школьников, на гостей с большой земли начали смотреть по-другому. Суровые полярные ночи по четыре месяца в году вернули треть авантюристов в свои нагретые гнездышки на материке. Половина приезжих кое-как обживалась в местном быте, выдавая себя рекордной частотой обморожений. А вторая половина перебивалась редкими подработками то на рыбзаводе, то на вечной стройке в НИИ.

Гоша, сын одного из дедушкиных инженеров, жил в двухэтажных бараках, которые дети пятиэтажек по привычке звали подъездами. В школе до запуска дворовой космической программы его почти не замечали, а сожженные брови быстро возвели в ранг тех, кто мог запросто стоять рядом со старшаками. Через пару лет он курил с ними за школой и взимал дань с мелкотни, когда это стало в порядке вещей. С седьмого или восьмого класса Кошкина перестала видеть его в зеленых коридорах с высокими окнами. Только мимоходом в ДК или долгим полярным днем, когда школьники и бездельники просиживали дни напролет в порту, встречая суда.

Они были ровесниками, но лицо под капюшоном казалось старше лет на десять. Правда, Гошу состарил не арктический ветер, а подозрительный местный табак и неустроенность. Так бы сказали мать и дочь Бердяевы.

– Нормальные сигареты есть?

– Изменил тебя материк, Платоновна. Дома не заругают?

Нормальных не нашлось. Кошкина по привычке полезла в карманы куртки. Ее сигареты с двойной капсулой остались в общаге на совести Совушкиной, а в этой экипировке первых полярников хрустели конфетные обертки, пара ржавых монет со сдачи и размякшая картонная фишка с Пикачу.

– Ты попробуй, после них на вещи по-другому смотреть начинаешь. По идее, вам, обывателям, не положено, но я ж тебя с детства знаю.

– Самого-то давно из «обывателей» в посвященные перевели?

Гоша затянулся с таким характерным мучительным хрипом, будто кто-то закрутил вентиль подачи воздуха в легкие. Густой дым из капюшона выедал глаза и намертво вплетался в волосы.

– Когда надо. Всему свой час.

Кошкина взяла самокрутку исключительно из уважения к сожженным бровям, повертеть, оценить трудоемкость производства и вернуть владельцу. Со времен дедушкиной молодости технологии изменились мало – только осложнения. Из-за повального увлечения диким местным разнотравьем, что жгли на кострах еще первые островитяне, в больнице двадцать лет назад открыли отделение наркологии.

Когда под отрезвляющую капельницу положили первого ребенка из пятиэтажек, Софья Алексеевна на утро после дежурств первым делом напоминала своей шумной тройне, что, попробуй кто из них эту дрянь, не сносить тому головы. По умолчанию присказка «не дай бог, кто-то из вас» адресовалась старшей дочери.

– Как там на большой земле? Правда, в мае без шапок ходят?

Разглядывая замызганную бумагу, она заставляла себя не читать объявление, содранное с «говорящей» стены или подъездной двери ради мятой самокрутки.

Летом до отъезда она расклеила, должно быть, тысячу листовок по всему острову. С ежегодной семейной фотографией, где Бердяевы утром чистили снег, а Кошкины с найденышем лепили из него самых несуразных снеговиков. Подписала жирной стрелкой, несмываемым маркером, чтобы случайно не нашли ее саму или Юльку, требуя вознаграждения.

Тайник так и не вскрыли. За скромную сумму, собранную из карманных денег, уплаченных долгов и редких подработок в больнице и на рыбзаводе, юные островитяне разве что не ныряли в Карское море, но даже сотая ее часть не покинула копилки.

– Че смотришь так. Знаешь, сколько их в гаражах свалено? Я нашу мелкотню подговорил всю макулатуру мне сносить. Че добру пропадать.

Юлька и Игорь – из-под ушанки второго выглядывала темно-синяя хирургическая шапочка – успели к скорой драматической развязке.

По заметенной тропинке ветер гнал к школе табак из растоптанной самокрутки. Рядом припорошенный снегом, потирая ушибленную скулу, навзничь лежал Гоша из третьего подъезда.

Кошкина вернулась под одеяло до конца каникул.