2

Когда в восьмом часу на втором этаже второго общежития задернули свекольно-красные велюровые шторы, старожилы скамеек под ветхими балконами поперхнулись пивом. Сигнал, знакомый всем праздным студентам МУДНО, был обескураживающе однозначен. Жительницы и гости второй комнаты собрались пьянствовать посреди недели. А именно – в среду.

– Совушкиных только за смертью посылать.

– Я бы не зарекалась на твоем месте, Кошкина.

Честный и безапелляционный проигрыш в камень, ножницы, бумага не в первый раз возложил на ее плечи организацию закрытой общажной вечеринки для тех, кто скинулся на алкоголь и еду. Постоянные обитатели второго общежития, Саша и Диана Совушкины, одновременно выбросили «колодцы» – им пришлось накрывать на стол. Приглашенную бессменную тройку гостей попросили лишь приехать без опозданий и свидетелей.

Кошкина нервничает больше по привычке, механически, как дергается препарированная лягушачья лапка на лабораторном столе. Пару часов назад без особого энтузиазма подкупила комендантшу, пустила по общежитию пресный слух о подготовке научной работы. Подготовить спальные места и виды нехитрого досуга помогла соседка Дина, все сокрушаясь, что не предупредили раньше, иначе та бы успела составить банкетное меню и набросать сценарий.

Выбор главной охотницы за скидками и ее ведомого младшего брата пал на суши и пиццу по купону. На случай отравления среди них, как просроченная страховка, дырявый спасательный жилет и амулет от сглаза, на вечном дежурстве бдят две студентки четвертого курса медфака МУДНО. По крайне мере, если не опоздает Краснова, то Алиса Толмачева быстрее прочих вызовет «скорую».

Пицца с бледными кусочками консервированного ананаса предназначена старосте Мике, не переваривавшей японскую кухню, и тем, чьи желудки на утро не рискнут воззвать к копченому лососю с мольбой о помощи.

– Идет! – Опустив пыльную штору, Дина отлипает от окна и прячет в чехол толмачевский бинокль для домашних сессий вуайеризма.

К октябрю ее еще не покинул восторг первокурсницы, выпорхнувшей из родительского гнезда. Судьба уже испытала детскую мечту общежитием №2 и грантом в универе, чей нынешний престиж едва дотягивает до самого провинциального техникума, но эти розовые очки не дрогнут и под колесами катка.

В команде трезвенников Дина – бессменный лидер и единственный участник. Ее не считали ханжой, только закатывали глаза и снисходительно посмеивались над робкими нравоучениями. Восемнадцатилетняя девочка из консервативной патриархальной семьи, приехавшая из самых консервативных патриархальных широт, исправно блюдет правила общежития и больше, чем потерять девственность без одобрения многочисленной родни боится опозорить честь родной страны.

– А Краснова во сколько явится? – Алиса оставила машину на платной парковке за два квартала, дабы снова не привлечь внимание местной улично-дворовой интеллигенции. В прошлом году ей разбили стекла и стащили видеорегистратор перед самым крыльцом альма-матер. До знакомства с Кошкиной общаги МУДНО она объезжала стороной. – Мы будем ее ждать? Я вчера вечером в последний раз ела.

Обычно спонтанные вечеринки проводили у Алисы, но сегодня три комнаты, подаренные родителями, оккупировал подарок совсем не прошенный. Имя Толмачева-младшего не произносили вслух, боясь, что из общежития их тоже выставит избалованный школьник, отправленный из родного города на выходные с тайной миссией оценить, как дается самостоятельность старшей сестре.

Не отрываясь от расстановки стаканов, Мика инстинктивно включает режим старосты.

– Опоздает.

Вторую комнату отец Дины любезно прозвал «тараканьими хоромами» за тесноту и подозрительные шевеления под ковром. Здесь чудом уместились четыре кровати и широкий шкаф, обеденный, он же письменный, стол с двумя стульями (их втихаря позаимствовали у соседей во время генеральной уборки) и амбиции Дианы Совушкиной. В пятнадцать квадратных метров последние втиснулись со скрипом, а вдогонку, как гостиничное полотенце или дешевый сувенир, прибавился еще и несанкционированный жилец.

На его примере Кошкина как-то объясняла Алисе и Мике принцип квантовой суперпозиции. Пятилетний сын Дианы живет и одновременно не живет во второй комнате. Согласно ведомостям и прочим комендантским отчетностям, Женя Совушкин обитает лишь там, где полагается всем здоровым, хорошеньким детям – подальше от второго общежития.

– А вот и я.

Сашу Совушкина встречают без оваций. Редкий третьекурсник, полный надежд на светлое будущее в стенах МУДНО, машет всем рукой, виновато улыбаясь, словно поджег ректорат или забыл скидочную карту на кассе. У него отбирают рюкзак, позвякивающий купленным в супермаркете добром, и отправляют обратно на третий этаж, сославшись на извечное «женские разговоры, тебе будет скучно с нами, Сань».

– Надеюсь, колу он взял. Завтра пары как-никак. – Алиса ныряет в рюкзак с головой, по одной выкладывая на стол сначала пачки чипсов, затем банки энергетиков, а под занавес – бутылки. – Строго по списку. Надо было хотя бы сдачу ему оставить.

Кошкина наблюдает за приготовлениями со своей кровати под задернутыми «проститутскими» шторами. Вспоминая все сегодняшние разговоры, откручивая диалоги в правильном и обратном порядке, от утренних сборов в общежитии до последней сигареты за универом, она напряженно выискивает секунду, когда они вдруг решили напиться посреди недели.

Отчасти идею подкинула она сама. Когда пулей вылетела с лекции по философии, а затем судорожно курила в «злачном закоулке», пока голова не надулась, как целлофановый пакет с водой, и не рухнула на кровать, как ледяной снаряд из окна островной пятиэтажки. Под ноги прохожим и на радость изнывающим от скуки подругам.

Даже в самых худших кошмарах Кошкиной не снилось, чтобы длинная рука родительских знакомств щелкнула ее по носу аж на четвертом курсе. Папин университетский товарищ из времен, когда МУДНО без шуток звали «высшим учебным заведением», нагрянул так нежданно, что она с трудом поборола желание сразу же позвонить домой, требуя сатисфакции за грядущие мучения.

До сих пор с ней не расплатились даже за первую неделю первого курса.

– Садитесь, я пиццу подогрела.

– Пицца с ананасами это изврат.

– А сырая рыба по купону – это двухметровые черви, которых из вас на операционном столе вытащат.

– Кошкина, не пускай больше свою старосту с медиками бухать.

– Пьющая староста лучше, чем ваш староста, который всем деньги должен.

– Зато не ест пиццу с ананасами. – Совушкина-старшая с победоносным видом обхватывает сыновью кружку с Губкой Бобом. – Тост. За то, чтобы до следующего раза никто из нас не набрал долгов, не спился, не связался, с кем попало...

Под вдохновенную речь Алиса мастерски, полагаясь лишь на глазомер и чувство прекрасного, смешивает виски с колой, аптечного привкуса ликер с энергетиком.

– Чтобы никого не отчислили.

В большой кружке Дины с достопримечательностями покинутой родины – яблочный сок из тетрапакета. Она с опаской поглядывает на запертую дверь в ожидании карательного отряда во главе с незримым, но «очень пугающим» ректором.

– И не выселили.

– Когда ты впервые додумалась до этих тостов, Ди? – Кошкина кое-как подхватывает деревянными палочками ролл в панировке. Хрустящая яичная покрышка падает на тарелку вместе с щепоткой угря, и жевать приходится одни комья холодного риса. – Я только в прошлом году их от тебя услышала.

– Может, потому что кто-то до второго курса изображал из себя психа-одиночку? Вы представляете, как страшно было целый год засыпать в одной комнате с человеком, который ничего не говорил, кроме «надо продукты купить» и «твоя очередь мыть посуду»?

Дина уступает место за столом Алисе и пересаживается на свою кровать, в царство маленьких подушек и лоскутных одеял, разложенных как в мебельном салоне. После ананасовых дебатов она взяла треугольник «Маргариты».

– Правда? Кира не разговаривала целый год?

– Ты бы еще спросила, чей это ребенок бегает по общаге. Нынешним первокурсникам все по сто раз объясняй. – Алиса снимает с черной ветровки серую кошачью шерсть, а заодно тоном смотрителя краеведческого музея стряхивает пыль с истории первых двух лет в МУДНО. – Предыстория. С Микой мы познакомились на первом курсе. Она тоже полгода ни с кем не говорила, сидела в наушниках и смотрела на всех так, будто мы с нее деньги брали за пары в вонючих подвалах. Краснова появилась примерно тогда же. Вот было время – две женских драки за один сентябрь. А с Кошкиной...

Некоторые истории переезжают из пьянки в пьянку, не меняя действующих лиц, как клетчатых вокзальных баулов, но обрастая деталями, точно маслянистыми пятнами и запахом вяленой рыбы. Так кошкинский обет молчания широкая общественность МУДНО вначале объясняла трудностями адаптации, затем, спустя месяцы, пересдачи и перекуры – давней детской травмой, проигранным спором, медитацией по тайным тибетским техникам. Некоторые без того считали ее засланным казачком от деканата, намекая на папиного однофамильца на каждом университетском столбе.

– Короче, сижу я на перерыве в кабинете одна. Нас с Микой тогда на втором курсе вдвоем забросили к ним в группу. Представляешь, я только через неделю узнала, что Кошкина с нами учится. Она даже не отвечала, отсиживала три-четыре часа, обедать не ходила. У меня анатомия тогда шла всего две недели, какие-то жалкие три часа в день. Зато английский почти полгода, а в группе, кроме меня, никто английского не знал. Даже препод. Так вот, сижу я, никого не трогаю. И тут незнакомый голос за спиной говорит: «ты Алиса?». Я чуть не заорала, уверена была, что одна сижу. Оборачиваюсь, а там Кошкина. Говорю, типа да. Потом ты вроде спросила, курю я или нет, мы пошли курить. А там как-то само собой получилось. Мика и Краснова до сих пор не понимают, почему ты вдруг решила заговорить.

– Впервые подвернулся повод. – Намучившись с палочками, Кошкина берется есть суши вилкой. Когда в разговоры возвращается первый год вдали от дома, ее как-то инстинктивно тянет занять руки и мысли чем-нибудь другим. – По правде говоря, Дин, я просто ни с кем не общалась. Отвечала на занятиях, в общаге тоже не отмалчивалась. Они преувеличивают.

Пока самопальные коктейли подрывают надежды на то, что этот раз не станет классическим собранием анонимных жертв МУДНО, Кошкина заедает непрошеные воспоминания рисовыми комками и последними корками от пиццы. Ликер – в октябре им в самый раз лечить сезонные грипп и тоску – горчит, а виски с колой сразу проваливаются в желудок, не оставляя ни легкого головокружения, ни желания танцевать под песни, за очередность которых спорили до кровавой пены.

Четыре года назад, когда на внеочередном семейном совете обсуждали поступление старшей в университет, Кира-после-выпускного лишь вяло ковыряла вилкой жареного омуля и кивком согласилась с принятой резолюцией, не дослушав ее до конца. Впрочем, невыдающиеся результаты экзаменов лишь укрепили безапелляционное дедушкино решение.

Для Киры-до-выпускного оно бы прозвучало смертельным приговором.

МУДНО. Университет, основанный почти семьдесят лет назад на пустыре в спальном районе, где мало кто слышал об открытии первого заполярного НИИ и уж тем более о самом северном закрытом поселке. Достижения коллег за полярным кругом подразумевалось обмозговывать и на материке, потому нужда в морозоустойчивых специалистах почти полностью покрывалась новой «кормовой базой». Правда, с распадом Союза научный престиж пятибуквенного голема падал все ниже с каждым новым ректором, равно как и место в списке лучших технических ВУЗов.

Во времена ее родителей МУДНО еще считался приличным местом, потому они даже не догадывались, что первая поездка дочери на материк загонит ее в вязкую топь по самые уши. Один Карлуша предупреждал ее.

На столе гудит прихваченная Алисой колонка. Девочки, на треть из алкоголя и на две трети из чипсов на рыхлой подушке из суши и пиццы, танцуют между кроватями двух Ди на ковре, который одна привезла со среднеазиатских широт, а другая проклинает за комья волос, забивающих мешок пылесоса. Кошкина наблюдает за ними со стула, сложив ноги по-турецки. Под одни и те же треки – в машине Алисы она слышит их слишком часто, чтобы подпевать – каждая двигается, словно на своей частной вечеринке с личным ди-джеем.

Совушкина извивается как уж на сковородке, расчищая пространство вокруг руками-розгами. У охмелевшей старосты на лице сонная кошачья полуулыбка, она движется плавно, будто вместо спертого воздуха комнату до краев заполнили густым киселем. Рядом с ней Алиса вальсирует с пластиковым стаканчиком в руках, подпевая каждому междометию Скриптонита. Дина танцует так, словно через секунду-другую в дверь ворвется ее честолюбивая родня, и ей придется отыгрывать прилежную студентку за пятерых.

Музыка во второй комнате не стихает до предупредительного стука в дверь где-то в полвторого ночи. Твердую руку комендантши узнают сразу, потому что во втором общежитии стучать не принято. Лучше прочих эту истину в свое время усвоили соседи по этажу. Иностранцы слева не конфликтуют из страха навлечь на себя пристальное внимание деканата, скорого на депортацию непокорных. Справа впятером ютятся отличницы. Четвертый год они обращаются к соседкам за одной лишь посудой или подсолнечным маслом из страха перед всем и вся, а особенно – перед второй комнатой с плавающим количеством жильцов.

Когда истекает срок действия комендантской милости (как, должно быть, и подаренный дешевый коньяк из ларька рядом с общагой), спонтанная вечеринка стихает до пододеяльных разговоров, перемежаемых всплесками каркающего смеха Совушкиной. Все рассредоточились по своим спальным местам, Алиса с Микой легли в обнимку на полузанятой кровати с оставшимся виски. Обсуждение по обыкновению закольцовывается на МУДНО.

– А помните, как на первом курсе нас отправили за двадцать километров от города, чтобы десять минут послушать лекцию по технике безопасности и отправить обратно?

– Я помню, как тот конченный по молекулярке снял с моего реферата сорок баллов за то, что неправильно перевела «удлинение теломеразных концов» на английский. Хорошо, что летом не пошла эту тройку исправлять. Если б увидела его замызганную серую водолазку снова – плюнула в рожу.

– На втором было поспокойней. Хотя бы Кошкина больше не носила взятки вонючими чебуреками.

Рюкзак, изнури пропитавшийся запахом столетнего масла, пришлось выбросить в тот же день. Та женщина (почетное второе место в пятерке тех, кому Кошкина искренне желает и на том свете работать в МУДНО) отработки по своему предмету принимала одними обедами и ценными знакомствами. Кто-то отделался упаковкой парацетамола, кому-то шепнули найти детскую книжку для сыночка в начальных классах, а Кошкиной наказали не возвращаться без хорошего коньяка, дорогого печенья и двухлитровой банки кофе. Но то была цена за итоговый экзамен. Баллы за рубежные контроли Кошкина исправляла исключительно чебуреками, тайком пронесенными по глазастым коридорам.

Как гласит первая заповедь антикоррупционной политики МУДНО: «не произносить слово "коррупция" – основополагающий принцип борьбы с коррупцией».

– А помните как....

Кошкина вспоминает первые два года в МУДНО с содроганием и урывками, как вспоминаются к утру пьянки или бредовые сны, где за ней гонятся волновые функции. Тот период в тяжелеющей голове замурован в темном чулане с единственным предупреждением:

«Не открывать, а если открывать – то сначала отдраить хлоркой и потравить тараканов».

К четырем утра, когда благополучно исчезли последние два кусочка пиццы и суши с угрем, а Краснова в последний раз написала в общий чат, что выезжает, обсуждения свернули к вечному – сплетням об одногруппниках и бывших. Мика же отправилась к мирно спящим соседям в поисках «Креона». Загадочным образом организм старосты стойко выдерживает несколько суток без сна и сомнительные коктейли, но безропотно пасует перед жареным и нарушением режима питания.

Из набора «расстройство желудочно-кишечного тракта» она собрала уже святую троицу гастрит-панкреатит-холецистит. В качестве бонуса ей начислили аллергию на холод и стресс, что в МУДНО приравнивается к внезапным красным пупыркам по всему телу от малейшего ветерка и новостей из деканата. Но в клубе аллергиков одна Алиса пьет антигистаминные горстями. Ее потенциальному убийце достаточно только выведать длинный список из запретных продуктов и смертельно-опасных растений, чтобы спровоцировать отек Квинке.

Среди присутствующих особо живуче поверье о том, что закончить МУДНО живьем или по меньшей мере без въедливой хронической болячки невозможно или запредельно трудно.

Коренные обитательницы второй комнаты «хронической» считают одну Дину за зрение минус полтора на левом глазу и осенне-весенний стоматит. Кошкина только хандрит в ноябре и лезет на стенку от невыносимой для южнинца жары с марта по октябрь. Крепким здоровьем отличается одна Совушкина.

На аптечных счетах она экономит благодаря йоге, утренним аффирмациям и живительному психологическому террору.

– Не говорите про эту коротышку. Даже мне к нему не подойти, когда она рядом. Как вытаращится, будто я ее кровный враг. А держалась бы рядышком, может, и вышло бы у них что-то.

– В универе не здоровается с нами. Проходит мимо, глаза в кучку. – Алиса почти спит. Половина слов проваливается в подушку, комкая нетрезво-сонную мысль в невнятное бормотание. – Он же... А она... Бесит.

Кошкина с запозданием соединяет оборванные нити повествования о любовных драмах в стенах альма-матер.

Последний год Саша встречается с одногруппницей. Совушкина-старшая сомневается в чистоте намерений и интеллекте потенциальной невестки. Алиса сомневается в адекватности Совушкина-младшего из-за того, что тот по наивности завел себе карманного цербера, который не подпускает к нему старых добрых друзей.

На кровати Дины вновь жалобно подает голос свернувшийся под одеялом комок.

– Вам же завтра на пары.

– У меня ж в аптечке «Креон» есть, что сразу не спросила.

– Воду надо фильтровать поставить. Завтра философия, то есть сегодня философия, Дин. – Кошкина придерживает клейкие веки пальцами. – Там и выспимся.

– Так не надо уже. Отпустило. Зря только мимо комендантши вашей на цыпочках кралась.

Алиса теснится на полузанятой кровати, подбирая ноги и смятое одеяло, дабы хватило места Мике, принесшей с улицы запах улицы и сигарет.

– Я-то думала, где ты там так долго шляешься. Короче, я спать. Будешь пинаться – сброшу на пол.

– Хотя бы я не отбираю одеяло.

К пяти утра, за три часа до начала занятий, разговоры потрескивают и гаснут, как искры догорающего костра. Кошкина отвечает невпопад и слышит только гогочущий шепот Совушкиной. В середине октября она одна не укрывается одеялом, изнемогая от наговоренной духоты. Но такие ночи, спонтанные вечеринки, нетрезвые предрассветные признания она любит всем сердцем, ради них можно потерпеть жару и несварение.

Ради них, думалось Кошкиной перед тем, как провалиться в черный-черный сон.

Первое в жизни похмелье застигло Киру врасплох в шестнадцать лет, как апрельская оттепель – самый северный закрытый поселок Диксон-11 в 2013 году. Проснувшись в пять утра, она пожалела всего о двух вещах. О том, что поднялась с кровати включить ночник – каждое движение откликалось страшнейшей головной болью. Да и включать ночник в сумерки, когда сутки напролет за окном одна непроглядная серость, не было рациональным решением в разгар семейной экономии электричества после долгой полярной ночи. И, конечно, о вчерашнем решении пить отвратительнейшую водку после не менее сомнительного вина.

Первостепенной задачей было не думать о граненых стаканах, стопках, прозрачных жидкостях и не менять положения.

Какая-то важная мысль чесалась на задворках памяти, пока ее не вытеснил дикий похмельный гул. Кира закрыла глаза, нашаривая подробности вчерашнего вечера, как пару чистому носку в колготочно-носочном безумии их с Юлькой шкафа.

С ней точно был Лянку. Сверхбыстрая десятиминутная реакция обошлась мозгу пульсирующей мигренью. С мученическим стоном она повернула голову на пятнадцать градусов левее, продолжая болезненное путешествие по свалке мыслей и воспоминаний.

Они с Лянку и Славой были на дискотеке в ДК. Танцевали, пели в импровизированное караоке без микрофонов и бегущей строки. К часу ночи кто-то пустил слух, что в ресторане «Южная звезда» сорокапроцентная скидка на бар за первое место в конкурсе по лимбо. Полутораметровый Лянку, не подозревая о собственном участии, принес ироничные полтора литра, на радостях расплескав половину. Отвратное фирменное пойло пахло так, будто спирт развели экстрактом грязных тряпок. И плюнули, уличив в нечестной победе.

Через полчаса или два с половиной, когда из ресторана выносили отсыревшие молодые тела, Лянку, как договаривались, пошел к Кире с ночевкой. Его дом стоял на незримой границе между пятиэтажками и бараками, за ночное пересечение которой не так давно можно было получить недельное освобождение от физкультуры и любой другой вертикальной деятельности.

На выходные родители вместе с Юлькой укатили закупаться на материк. Квартира осталась на попечении старших с каждодневными звонками и проверками из соседней пятиэтажки.

– Лянку-у, – квартиру заполнил глухой тюлений рев. – Аспирин, пжлста. В большой комнате, в шкафу на верхней полке. Аптечка-а.

Лянку Хоббит, он же Лёня Полторашка, из «чистокровных коренных». Его предков каким-то чудом занесло на остров за несколько столетий до первой полярной экспедиции. В начале двадцатого века пока первые южнинцы делили заснеженную пустыню с белыми медведями и оттачивали рыболовное искусство, на материке мало кто подозревал, что остров обитаем.

Когда с кораблей в восточных бухтах сошли чудаковато одетые люди с ружьями и крестами – старейшины племен трезво рассудили, что лучше не лезть на рожон. «Коренные» в большинстве своем согласились откликаться на фамилии и оставили за собой южную часть острова, где с каждым годом становилось все тесней, а местный певучий язык и диковинные сказки слышали все реже.

Впрочем, в семье Лянку на вымирающем наречии свободно изъяснялась одна бабушка. Она же дала детям и внукам «истинные» имена, переиначенные в паспорте. Старшую дочь назвали Хагой из-за запрокинутой при рождении головки, а младшего – в честь голосистой пуночки.

Мама Лянку денно и нощно трудилась бухгалтером в администрации поселка. Отец в начале нового тысячелетия сбежал на большую землю, завел вторую семью, затем благополучно вернулся, истосковавшись по южнинским просторам. Охотились разве что из уважения к традициям и спортивного интереса, а свежую рыбу вовсе покупали на рынке.

Лянку терпеть не мог физику с математикой, хоть и гуманитарием его можно было назвать с большой натяжкой, зато лучше всех во дворе стрелял из лука. Особенно по шутникам, в ком заговаривал дух предков, отстреливавших «коренных», как трофейную дичь.

С Кирой они впервые встретились еще в детском саду, когда в полярную ночь маленьких островитян расставляли вокруг кварцевой лампы принимать ультрафиолетовые ванны. Запах озона и полчаса молчания в одних трусах подарили Кире не одно ценное знакомство, а со смуглым мальчиком в рыжей песцовой шапке, что постоянно съезжала на бок, они сначала подрались на тихом часу, а потом наперегонки бежали домой – укреплять бастионы ледяного форта во дворе.

Спустя много лет во времена кровопролитной войны пятиэтажек и бараков они сдружились только крепче на почве общей нелюбви к «бритоголовым упырям» и урокам литературы от дяди Карлуши. Они оба мечтали, что, будучи студентами, однажды сходят в «настоящий клуб» на материке, потом накопят денег, купят права и визы, и рванут путешествовать автостопом по Европе.

Лянку, как представитель немногочисленной, но уважаемой в бараках диаспоры первых островитян и друг пятиэтажек, оказался идеальной кандидатурой на роль переговорщика. Идти на уступки было совсем не по-бердяевски и ни разу по-кошкински, но в августе таяли снежные крепости, а боевые товарищи уезжали греть трусливые зады на юга. Условный пакт о ненападении нарушали обе стороны, правда, без былой жестокости и кровной мести.

Эксперты на большой перемене объясняли это вмешательством службы безопасности НИИ, их родители пеняли на взросление, а южнинское отделение полиции – на достижение большинством возраста уголовной ответственности.

На шее не нашлось Юлиной цепочки. Это был первый тревожный сигнал. Бердяева по паспорту и Кошкина по нутру Юлька была злопамятна, как демон Лапласа. Чтобы предсказать будущее старшей сестры в конечной Вселенной, ей потребуется меньше минуты. Вдобавок она знала, что Кира, никому не сказав, ходила в клуб, значит, пила, значит – ее можно было преспокойно шантажировать ближайшие недели две.

На скрипучем неповоротливом теле обнаружились следы борьбы с «Южной звездой». Заснула в джинсах, футболка надета задом наперед. Первые провалы в памяти. Кира напрочь не помнила, как они с Лянку добрались домой, и что было потом.

– А мне всего лишь семнадцать.

Последнее, что мелькнуло перед глазами прежде, чем наглухо зашторило память, это мельтешение песцовой шапки в прихожей. Минералки принес, почему-то пах зеленью с бабушкиной теплицы, хотя кинзу Лянку не переносил на дух – для коренных островитян она пахла клопами. Призрак живительной газированной воды подтолкнул Киру к мысли о том, что стоило простить Лянку косарь.

– Четыре месяца еще до семнадцати, а пьешь как дядь Толя.

В ноздри вплыл божественный запах. Что-то острое, разведенное в кипятке. Глаза, не привыкшие к слепящей серости из окна, различили красно-лапшичный цвет. Ради этого стоило оторвать голову от подушки. Но не сразу. Аккуратно отлепляя от простыни одну мышцу за другой.

Как во время четвертной контрольной по русскому, двухминутные пыхтения закончились пятиминутными стенаниями. Кира протерла глаза в приятном полумраке задернутых холщовых штор, хотя в памяти еще шевелились страшные цифры на экране телефона.

Перед ней была другая светлая голова. Знакомая нечесаная солома и недельная небритость.

– Ты же с Котом на рыбалке.

– У него опять меланхолия. Заперся у себя и пишет гневные рецензии на чужие диссертации десятилетней давности.

Лис поставил на пол дымящуюся кастрюлю китайской лапшой и долго искал что-то в карманах своих старых домашних штанов.

– Звучит невесело. – В несвежую голову протиснулась странная мысль. Давно он пришел? И что увидел из навсегда покинувшего память. Лис не стал бы ее шантажировать, но стоило сверить показания. На всякий случай. – А где Лянку?

Он выудил из кармана треников маленький белый квадрат и протянул со стаканом молока. Стакан зелёный, жидкость непрозрачная – желудок не дрогнул.

– Держи свой аспирин и запей молоком, а то язва будет. Лянку? Он тебя привел и ушел. Потом написал тебе, что на районе «чисто», и посоветовал китайской лапши заварить. Не помнишь?

Она ничегошеньки не помнила.

– Все я помню. И вообще я не пьяная, просто отравилась, кажется.

Лис сидел с кастрюлей у кровати, вокруг него вился дивный запах бумажных овощей и бульона из пакета. Кира по привычке целилась в самую гущу соломы, но размякшие пальцы не собрали бы ни одной косички. Рисковать редкой чистотой его волос парикмахер-самоучка не решился.

– Разумеется, не пьяная. Когда в четыре утра ко мне подползает запах перегара и загробным шепотом просит принести попить, хотя до кухни этому пьющему приведению ближе дойти самой – сразу понятно, это Кира вернулась с гулянки совершенно трезвая и, как обычно, лунатит.

Аспирин пока не действовал. Пришлось прибегнуть к проверенному способу и развернуться лицом в холодную подушку, испытывая разные углы наклона для гудящей головы.

Похоже, косарь все-таки оставался на совести Лянку.

– Так и есть. Трезва как стеклышко. Ты не видел Юлину цепочку?

– На Юлиной полке. Ты же просила ее снять и туда положить.

– Ах да, точно. Это я тебя проверить хотела.

–И ты, конечно, помнишь, что Слава фотографировал вас вчера. Он заходил узнать, как вы добрались, ты попросила сделать пару копий на память. Особенно тот кадр, где ты смотришь в пустую бутылку «Южной звезды», как в подзорную трубу.

Резкий подъем обошелся дикой болью в темечке. Вместо хлипкой шеи Кира схватилась за волосы, пальцами взбивая солому в один большой колтун.

– Если я пьяная прошу тебя сделать какую-то несусветную дичь, это не значит, что я действительно этого хочу. Это же элементарно!

– Эй, успокойся. Это шутка. Зато вытянул из тебя чистосердечное признание.

– То же мне...дознаватель...что-то меня мутит...

– Не ври ближнему своему, что ты не пила, если этот ближний прикроет тебя, когда через два часа вернется семейство.

Лис пригладил хаос на голове и повернулся к взбитой перегаром подушке, сложив руки на краю матраса. Смотрел своими лисьими голубыми глазищами, прекрасно зная, что она не соврет прямому взгляду, и заходился кашлем от беззвучного смеха.

– Ты меня успокоил. Полежу еще немного, потом поем. – Прошла минута или две, прежде чем Кира услышала его. Информация в голове усваивалась с задержками. – Ты про два часа тоже пошутил?

– Нет, теть Соня звонила час назад. Получается, у тебя остался час. Или меньше.

«Час» пулей прорвалось сквозь мигрень, тошноту и осложненную светобоязнь, рассеяв надежды на безмятежное пододеяльное восстановление после «Южной звезды».

Она обещала маме, что вернется «от гостей» не позже полуночи подобно Золушке, а не тыквенному пюре. Конечно, Лис бы подтвердил каждое ее слово, но зоркое материнское сердце и тонкое обоняние врача, выдрессированное поселковыми алкоголиками на тысячную долю промилле, никогда не упустят разведенный пьяным семнадцатилетним туловищем свинарник.

– Помоги мне встать. Нужно прибраться. – Вестибулярный аппарат не поддался панике. Она по-прежнему ощущала себя на дне крохотной шлюпки в десятибалльный шторм. – Господи, опять у тебя руки-ледышки. Ты их что, в холодной воде держал?

– Твоя мама говорит, это оттого, что у меня низкий гемоглобин.

– Или оттого, что кое-кто много курит.

Редкие неблаговидные поступки Лиса в семье Бердяевых-Кошкиных объяснялись дурным влиянием Карлуши. У последнего корни неблаговидных поступков загадочным образом терялись в побочных ветвях образцово-показательного генеалогического древа. Кира, впрочем, получала за троих (безгрешность младшей была и остается единственной непреложной догмой в семье рационалистов), потому неплохо заметала следы и отыгрывала актерские этюды о тяжкой доле нелюбимого ребенка.

– Я в любой момент могу пойти к Коту, и будешь убираться одна.

К двадцати четырем годам найденыш научился давать сдачи, не извиняясь, и порой даже побеждал в снежных боях, но чаще ограничивался пустыми угрозами. Постоянная работа с дедушкой в НИИ привила ему привычку огрызаться и прятать еду, из-за чего в длинном списке прозвищ прибавился «лабораторный хомяк» от папы, который зазря приберег ему место помощника инженера на рыбзаводе.

– Мы оба знаем, когда Кот хандрит, он никого не впускает и не выходит из метеостанции неделями. У тебя нет выбора. – Одной рукой она разбила вареное яйцо о лоб и сминала пальцами скорлупу. – Не поможешь – расскажу баб Даше, что ты ее фирменным перечным шампунем Мишку моешь.

Пораженный ударом в спину, Лис вооружился веником и гримасой оскорбленной чести. Пока долговязый младший научный сотрудник выметал улики из прихожей, Кира боролась с похмельем, прихлебывая острый бульон. Ее по-прежнему мучили флэшбеки с участием «Южной звезды».

Прежде пятничные выходы на утро обходились одним несвежим дыханием, ломотой в теле и родительскими упреками.

В прошлом году за первое место на южнинской олимпиаде по физике среди девятых классов Бердяевы неофициально разрешили Кире ходить на дискотеки в ДК. Условились на трех правилах, незыблемых как начала термодинамики. Первое – никакого алкоголя и сигарет. Второе – никаких парней. Третье служило страховкой первым двум. На входе в ДК или на почтительном расстоянии, в столовой через дорогу, дежурил представитель мужской линии Бердяевых.

Споры с хлопаньем дверьми и драматичными обещаниями утопиться в Карском море не сдвинули родительскую позицию даже на пикометр, даже на планковскую длину. Поддержала Киру, как ни странно, одна Юлька, прекрасно понимая, что на кону стоит ее будущая личная жизнь и долгожданные поездки на материк с друзьями. В одночасье Южный, где чужие появлялись раз в десятилетие и ходили на цыпочках, боясь навлечь гнев всевидящей службы безопасности, превратился в рассадник криминала и «бог знает чего».

Перед отъездом семейства на большую землю со старшей взяли обещание не ходить на дискотеку в пятницу или идти под присмотром Лиса. Найденыша она легко подкупила взаимным покрывательством перед Софьей Алексеевной. По заранее обговоренному плану, вернувшись с закупа, родители должны были услышать версию, где никто не ходил на дискотеку и не ездил на рыбалку.

Услышали они ту же версию, только с некоторыми доработками.

– Она отравилась, теть Сонь. В гостях у Лянку опять вяленой рыбы переела. С вечера пьет активированный уголь и ничего не ест.

– Убедительно. Хотя бы прибрались. – Прихожая тонула в коробках с провизией, шуршании пакетов и натужном пыхтении папы, который в одиночку заносил накупленное из машины на пятый этаж. – И рыбой не пахнет. Один Домовенок мой послушный, остальным веры нет.

За прикрытой дверью детской Кира задыхалась от смеха. Ее мама, как никто другой, умела элегантно завернуть в липкое тесто похвалы начинку из поучительного сарказма. Представляя лицо найденыша в пунцовых пятнах ошибок прошлого, Кира зарылась под одеяло, злорадно похрюкивая.

Прозвище Домовенок накрепко приклеилось к Лису с первых дней в семье, когда десятилетней Кире первой пришло в голову примерить стиль обаятельной нечисти из мультфильма на яично-желтую солому по плечи. Четырехсерийные приключения Кузи она обожала и могла декламировать в диалогах наизусть. До одиннадцати с половиной даже всерьез обижалась на нового члена семьи за то, что тот отказывался жить в холодильнике и не знал ни одной сказки.

Второе пришествие Домовенка пришлось на двадцать первый день рождения найденыша, назначенный датой чудесного спасения из сугроба. В честь праздника Карлуша угостил Лиса клюквенной настойкой, что гнали за бесценок поселковые умельцы. Именинника он вернул в целости и сохранности вместе с чьим-то домашним «Наполеоном», чем обеспечил пресное семейное торжество хлебом и зрелищем.

В новеньком пуховике, шерстяном свитере и болоньевых штанах Лис отмокал в ванной, намыливая голову и шапку Юлькиным детским шампунем «без слез». Когда Кира заглянула туда по дедушкиному приказу – передать найденышу минералку и полотенце, от хохота ее согнуло пополам, будто от крепкого удара в живот. Сползая по стенке под невнятное цитирование ее любимого мультфильма, она жалела только о том, что в квартире Бердяевых-старших видеокамеры были под запретом.

Пародия на «спсибо этому дму, пойдем к дргму» и суетливые попытки именинника собрать зубные щетки и мочалки в невидимую котомку на плече срывала овации на каждом семейном застолье.

Хихикая Кира выползла из детской спальни на встречу заслуженному наказанию. О первом похмелье напоминало легкое головокружение, заметное на резких поворотах и попытках с первого раза приземлиться на стул, но она упрямо стояла на версии отравления. Что отчасти было правдой.

С того дня ей не встречалось что-либо хуже «Южной звезды».