1

1917 год, скалистый остров на юге Карского моря.

У заснеженных сопок вдоль побережья замерзшего пролива шли двое мужчин. В ноябре под звездным небом, освещенным всполохами полярного сияния, они кутались в дождевики и набрали свежего снега в трескучие резиновые сапоги.

Их заметил рабочий первой гидрометеорологической станции. Полярников, оставшихся на зимовку, было девять человек личного состава, а местное нелюдимое племя обходило западную часть острова стороной. Предупредив старшего, под лай ездовых собак он спустился к сопкам, освещая себе путь фонарем.

Двое заблудших рыбаков, решил рабочий, разглядев у чужаков незнакомые снасти. Ростом он едва дотягивался обоим до груди, хоть на материке слыл здоровяком.

– Как улов, мужики? На проливе медведь кормится, поосторожней там.

В своем дневнике он дословно записал то, что услышал под завывания поднявшейся метели.

«Где Кира Кошкина?».

Тротиловый гром подсекает нижние этажи с оглушительным треском, похожим на щелканье кукурузных зерен в микроволновке. Мгновение – и взрывной волной выбивает окна в канцелярии вместе с чугунными решетками и вековой пылью. Где-то внутри, по узким лестничным пролетам несется прожорливое пламя. В нем сгорают и плавятся скрипучие стулья в аудиториях, личные дела и рефераты, барахлящие принтеры и грязные кружки в столовой. С земли рвутся клубы дыма, окрашивая розовые стены в прах. За секунду до того, как здание осыплется пеплом, раздается новая череда взрывов, ласкающих слух. Вспышки-хлопки стягивают в тиски третий и четвертый этажи. Словно аплодисменты тысячи рук встречают долгожданных гостей в преисподней.

За полторы минуты здание до основания съедает серый дым, прильнувший к соседним постройкам.

На крыше одной из них развернута смотровая площадка. Когда рассеивается облако пепла, толпу зрителей охватывает благоговейное молчание. В тишине в руины ухают кирпичные огрызки, крошатся сваи. Бульдозеры и самосвалы съезжаются в заваленный мусором двор, как танки в освобожденную деревню.

В стеклах черных солнцезащитных очков еще пляшут огненные всполохи.

2017 год, МУДНО имени И.Н. Бердяева при СНИИТЭФ.

– Кошкина!

Сон застал Кошкину лицом в лекционной тетради. На девственно-пустой странице из записей только сегодняшняя дата и подбитый линкор неоконченной партии в «морской бой». На старых советских партах, где написано куда больше и по делу («Краснова верни долг», «мы все умрем от туберкулеза»), мирно посапывает половина аудитории. По характерной позе, не видя лица и не слыша голоса, легко вычислить группу, а кое-где – личность со всей подноготной.

На неудобных откидных сидениях полулежа спят ночные кассиры и утренние зомби. На столе, уткнувшись в вытянутую руку, последние свидетели выходных дрейфуют на криво сколоченных льдинах в ожидании спасительного свистка. Натянув капюшон до самого подбородка, бунтари дремлют на плече терпеливого соседа.

Завсегдатаи пересдач и летних семестров по обыкновению сладко спят в общаге или дома. Если же неподкупный лектор, подобно японскому богу смерти, записывает имена отсутствующих в своей тетради, стайки умирающих от безделья отщепенцев стекаются на последний ряд, где играют в карты, лепят жвачки под сиденья и вырезают на партах послания будущим поколениям.

Кошкина же четвертый год садится в лекционке на пред-предпоследнем ряду. В некотором смысле крайние четыре-пять мест слева закреплены за их группой по праву наследования. Во времена первого курса, когда даже на самых бестолковых и необязательных лекциях аудитории забивались битком, одногруппники, не досидевшие в МУДНО и семестра, выиграли лакомые места в карточном турнире.

Той победой мало кто гордился – в дураках оставили отличниц из кружка религиоведения, но на закуток в «слепой зоне» с тех пор никто не покушался.

– А?

Кое-как выпрямившись на скрипучем сидении, что при любом неосторожном движении норовит зажевать край футболки, рюкзак или парочку пальцев, Кошкина усердно моргает, настраивая бинокулярное зрение на унылый монохромный пейзаж.

– Да спи уже. – Зычный голос, шуршащий пакетом от сэндвича, она узнает, проснувшись после двадцати лет в коме. – Хотела в магаз с тобой сходить. Но ты так крепко дрыхла, что пришлось самой идти. Будешь?

– С курицей?

– С чем же еще. Их говядиной я бы и котов с помойки не накормила. Что снилось?

История о благородном порыве накормить спящего товарища предназначалась жующей и чавкающей аудитории на десятиминутном перерыве. По сложившейся традиции Краснова звала Кошкину курить в известный злачный закоулок, где дороги, словно линии золотого сечения, сходятся в идеальной удаленности от универа и запрещающих знаков.

Сэндвич из ларька пахнет самым дешевым майонезом и сигаретами без фильтра. Но Кошкина не успела позавтракать в общаге, а застывшие в прошлом веке стрелки часов над входом в лекционку давно поравнялись с полуднем.

– Как здание универа взлетает на воздух.

– Везет же. Мне снилось, будто меня ножом в живот пырнули. Туда, где у меня родимое пятно. Говорю тебе, Кошкина, это знак. Кстати, напомни мне преподу по онкологии занести его сэндвич с говядиной. Прикинь, он же типа экспат, на русском ни бум-бум, думает, мы его не понимаем. Короче, рисует на доске, что ему в «Маке» купить. Простой такой, верит, будто ради него кто-то в «Мак» попрется.

Когда она встретила Иру Краснову впервые, то увидела одни густо подведенные стрекозьи глаза и широчайшую улыбку, что не обещала только покоя. Через неделю, а может быть, и год-полтора, Кошкина разглядела красные, будто свернувшаяся кровь, волосы, сборник Чехова в необъятной сумке и черную кошачью шерсть на собственных вещах.

– Уважаемые студенты, перерыв закончился. Садитесь на свои места.

Сэндвич приходится доедать под партой. Кошкина с аккуратностью полевки в мышеловке укладывается на сидение, подложив под голову чей-то тряпичный рюкзак. В положении лежа на спине, как всякой обманутой первокурснице, ей открывается плохо побеленный потолок в желчных пятнах там, где чердак МУДНО проиграл бессчетное сражение с дождем. Из высоких заклеенных скотчем окон по левую сторону доносятся отзвуки ритуальных плясок активистов. Так устроена вентиляция в каждой из пяти аудиторий: вместо свежего воздуха, как сломанный домофон в подъезде, она впускает худшие образцы уличной вони и шума – киснущий мусор в контейнерах и вопли о безбрежной любви к альма-матер.

– Цель философии – проблематизация, прояснение и критическое размышление относительно основополагающих принципов бытия, познания и человеческого существования.

Лектор с энтузиазмом пытает микрофон, барахливший уже на его предшественнике. Разговоры невольных слушателей в амфитеатре спускаются до шепота, а гулкое двойное эхо превращает монолог о матери всех наук в гнетущий артхаусный фильм.

Кошкина тянет Иру за рукав, предлагая перейти на язык жестов.

«Философия?». «Надо было на перерыве свалить». «Кто ведет?». «Дед какой-то». «Пойдем?». «Пойдем».

– Федор Константинович, вы на первом слайде в классическом периоде забыли упомянуть Гераклита.

Гнусавый голос на первом ряду взлетает вслед за поднятой рукой так, словно рассчитывал усваивать материал по меньшей мере на преподавательских коленях.

Знакомое имя кольнуло слух. Кошкина резко выпрямляется, кое-как балансируя в разинутой пасти сидения-капкана. Из карманов выпадают сложенные втрое «визитки», покрошенные про запас из старых конспектов.

– Константиныч? Ира, мы остаемся. Это же университетский друг моего папы.

Но Краснова уже собрала вещи и с нетерпением отколупывает слои бурой краски с советского стола-пюпитра. Место любимого преподавателя в ее сердце навеки занято одним великодушным нефрологом. В прошлом месяце он освободил всю группу от занятий за священную клятву навсегда забыть дорогу в его специальность.

Ира даже носила фотографию улыбчивого корейца в медальоне на груди, на несколько недель потеснив портрет своего обожаемого кота.

– И что? Наоборот хорошо же, считай, отдохнешь две недели.

– Мой папа обожает философию, он бы всю жизнь изучал эту диалектику и метафизику, если бы не дедушка с его физфаком. Для Константиныча он предатель и перебежчик, ну и я за компанию.

– Ничего не знаю, Кошкина. Манюня мой дома голодный.

Уйти незамеченной, как и появиться, не привлекая внимания, Краснова не умеет. Сквозь грохот хлопающих сидений и недовольное ворчание разбуженных она идет вперед с невозмутимостью атомного ледокола.

– Вы даже не извинитесь? – Презентация, гастролирующая по лекционкам с девяносто восьмого года, пестрит флуоресцентно-зелеными заголовками сплошного желтого текста и продолжается усилиями несчастной старосты потока, посаженной на шесть часов за ноутбук, как средневековая блудница в колодки.

– Извините.

Кошкина двигается перебежками, попутно кивком извиняясь перед теми, чьи пальцы раздроблены красновским каблуком. Приставным шагом вниз по лестнице, прижавшись к стене, настораживающе-липкой. Поднять голову – значит быстрее нарваться на гнев Константиныча, чье тяжелое дыхание в микрофон слышно во всех пяти аудиториях.

Тишина замершего амфитеатра в ожидании хлеба и зрелищ не прибавляет очков уверенности.

– А вы куда? Фамилия!

– Мяукин, – знакомые с центральных рядов сдавленно хихикают, расслушав неубедительную попытку спародировать характерные старушечьи стоны будущего обладателя красного диплома.

– Кошкина! Не слушайте ее, Федор Константинович, Мяукин это я.

Ставка на отличника на ректорской стипендии не сыграет, даже если на кону будут жизни полторы тысячи сокурсников.

Благо до дверей лекционки Кошкина добегает быстрее папиного университетского товарища. На втором часу философии их с Красновой должна сменить староста, проспавшая все утренние автобусы, но легче оттого не становится. Предчувствие беды могло направить студентку четвертого курса куда угодно, но приводит, как всегда – во вторую комнату второго общежития МУДНО.

2009 год, остров Южный.

– На повестке дня поступление в высшее учебное заведение. Секретарем назначается Бердяева Юлия.

– Деда, почему ты всегда назначаешь секретарем ту, кто даже писать не умеет?

Семилетняя Юля выныривает из-под скатерти схватить со стола горсть конфет и возвращается под стол – к заседанию кукол Барби и плюшевых медведей. Ее буйные бердяевские волосы восстают против власти гнущихся цветных заколок, а неспокойный кошкинский ум находит временный тайник в складках старого дивана, чтобы спрятать награбленное.

– Потому что Юля, как никто другой, понимает, что нужно зафиксировать в протоколе, а что лучше оставить между присутствующими. Хочешь, тебя назначим.

В неполные тринадцать лет Кира хотела быть не стенографисткой на очередном скучном семейном сборище, а микрофоном солиста Tokio Hotel. Но логические нестыковки раздражали ее с тех самых пор, как она впервые испытала то неприятное колючее чувство, когда слова не подкреплялись содержанием, а поступки – словами. Будто не можешь подтянуть сползший носок на одной ноге. Не смертельно, конечно, но чешется так, что с ума сойдешь.

– Вам не кажется, что тема не стоит целого собрания? Мы третий раз за месяц собираемся из-за одного человека.

Семейный совет созывал дедушка Вангор по особым случаям, когда не получалось договориться по телефону или в очереди в продуктовом. Заседания традиционно проводили в их с бабушкой квартире. Не раньше четырех часов, чтобы выспался дядя Карлуша, и не позже восьми вечера, чтобы прабабушка Ася не пропустила новую серию «Следа». С распорядком дня Бердяевых-Кошкиных, живущих в пятиэтажке напротив, считались редко. В основном потому, что новые поводы для заседаний создавали представители именно этой ветви семейства.

Карлуша всегда садился за столом так, чтобы быстрее выскочить в прихожую, а оттуда – на лестничную площадку. В то время тридцатичетырехлетний папин младший брат казался Кире очень занятым человеком. Последние два года он почти не бывал в квартире Бердяевых-старших, разрываясь между дневными часами учителя русского языка и литературы в школе №2 и редакцией газеты «Южный вестник», куда не так давно вернулся выпускающим редактором. Если у него и появлялось свободное время, то тратил он его на попытки пробиться в репертуар островного любительского театра со своими пьесами.

Через два-три года Кира узнала, что Карлуша сбегает с семейных сборищ курить и с такой же периодичностью обещает бросить ради той, кто питала его творчество, но стачивала без того хлипкое здоровье и душевное равновесие.

– Мальчик должен поступить в университет. – Бабушка Даша ловко вынимала вилкой мелкие рыбьи кости и перекладывала в Юлину тарелку кусочки жареного омуля. – Вы совсем мало едите. Или ты их дома покормила, Соня?

Как гласила семейная легенда, Кошкины бросили все и уехали на материк в те времена, когда побег из самого северного закрытого поселка не успел превратиться в навязчивую идею островитян, а уезжающих за глаза еще звали предателями. В отличие от кровной родни Софья Кошкина не задержалась на большой земле – как-то тусовку интернов медицинского факультета МУДНО с мешком охотничьих баек и двумя литрами клюквенной настойки заявился инженер-магистрант, южнинец до мозга костей.

Пришлось заново привыкать к рыбному рациону, шерстяным колготкам и полярной ночи четыре месяца в году. Врач-терапевт с красным дипломом и островными корнями быстро освоилась в закрытом поселке, хоть местные аналитики гадали, насколько ее хватит в этот раз. Отвязаться от потока пациентов после дежурств сутки через двое оказалось куда сложнее. До квартиры Бердяевых-Кошкиных было не дозвониться ни в будни, ни в праздники. Тогда отец неблагодатной ветви семейства пригрозил просителям и прочим страдальцам скорейшей госпитализацией к единственному на весь поселок травматологу из соседнего подъезда.

– Они завтракали, Дарья Николаевна. А мальчику уже двадцать лет, сам выберет, куда ему поступать, если захочет.

На столе стыл омуль. В телевизоре ведущий новостей беззвучно открывал и закрывал рот, как его собрат в кузове снегохода тем же утром. Книжные полки большой комнаты трещали под тяжестью наследственной библиофилии и теснили ширококостных гостей, но на семейном совете места хватало всем. Только старая кошка Сима в пылу ожесточенных диспутов забиралась на подоконник – подальше от библиотечной пыли и жара непримиримых противоречий.

Дедушка, вылитый создатель первого закона фотоэффекта без бороды и усов, зато в таких же столетних очках с толстыми стеклами, пил травяной чай из особенного бабушкиного летнего сбора, выращенного на балконе.

– Если захочет! Так бездумно растрачивать блестящие способности, он ведь и слышать не хочет о поступлении. На нашей кафедре его с руками оторвут.

Кире не хотелось прослыть предателем, но ей не оставили выбора.

– Этот психованный просто с Южного уезжать не хочет.

– «Психованный» тебя слышит. Все еще дуешься?

В отличие от дяди Карлуши Лис с первого своего семейного совета занял кресло, отрезанное от всех путей к незаметному бегству. Сложив ноги, подобно первому арктическому йогу, он пил фирменное бабушкино какао и глядел в окно. От разговоров о поступлении он весь съеживался, выбрасывая затравленные взгляды-колючки в потолок или в спящую Симу.

Первое собрание, посвященное поступлению «старшенького» в университет, состоялось два года назад, но Лису подсобил аномальный, даже по южнинским меркам, холодный фронт в начале мая. Выпускные экзамены перенесли из-за объявленной трехнедельной актировки, а возиться с безымянным мальчиком в июне школа не стала. В следующем году, когда дедушкиными титаническими усилиями на материке помогли с временными документами, Лис с треском завалил каждый предмет.

В двухчасовую потерю памяти не поверил никто, зато на фоне тех событий годовая четверка Киры по русскому языку осталась незамеченной.

– Я не дуюсь.

Что не было правдой. Лис навлек на себя праведный кошкинский гнев тем же утром, когда после завтрака слинял из дома, вместо того чтобы выгулять Мишку. Он прекрасно знал, что каждое второе воскресенье месяца в десять дедушка разрешал ей час смотреть «MTV» в квартире Бердяевых-старших.

– Зачахнет он в вашем МУДНО. – Небритый Карлуша пил кофе и говорил будничным тоном, но на скуластом лице пятнами проступала затаенная обида за «худшие семь лет жизни». Больше его раздражали только рассуждения о лингвистической относительности и упоминания Витгенштейна всуе. – Это уже давно не «житница научных кадров для Арктики», а скорее наоборот.

– Куда его еще примут без аттестата? Без документов?

– Это лишь доказывает, что МУДНО не стоит его времени.

По сложившейся традиции в спор двух Бердяевых вмешивается третий. Платон Вангорыч одновременно расправлялся с омулем и размякшей веточкой крапивы, застрявшей меж зубов. Отец двух дочерей, в ком суровый облик арктического рыбака гармонично сочетался с нежной любовью к философии, занимал должность главного инженера на бывшем градообразующем предприятии. Почти через год после появления в их доме половозрелого сироты без имени-отчества и задокументированного прошлого, он устроил его чистить омуля, муксуна и нельму на рыбзавод в неполную шестичасовую смену.

– Лис у меня неплохо справляется. Если уж совсем на материк не хочет, пусть остается. Я его потом на административную работу переведу.

Дедушка скривился так, будто надкусил лимон.

– Лучше пусть в НИИ полы моет, чем такие мозги уйдут на чистку рыбы. Он уже помогает мне с расчетами.

На прошлой неделе Лис в полтора часа решил сборник задач по математике за восьмой класс, когда проиграл Кире в камень, ножницы, бумага.

– Устроишь его на закрытый объект с пропускным режимом? Если наши бдительные стражи однажды закрыли глаза на то, что он из ниоткуда попал на остров, второй раз так легко мы не отделаемся, пап.

Историю появления на Южном Лиса доподлинно знали только Бердяевы-Кошкины. Семнадцатилетний найденыш первую неделю не говорил вовсе, чем породил среди островитян расхожий слух о приезде немого дальнего родственника с кошкинской стороны. Когда к нему вернулась способность составлять односложные предложения, выяснилось немногое. Он не помнил ни своего имени, ни как оказался в закрытом поселке за полярным кругом.

О пропавших без вести подростках на материке не объявляли, а гипотетическая родня не спешила объявляться. Так семейный совет решил оставить его на правах внебрачного сына Вангора Бердяева с материка.

– Ничего не хочешь сказать? Лис? Ради кого я тут распинаюсь?

В изношенной черной футболке с «Iron Maiden» Лис по-прежнему смотрел в окно сквозь спящую кошку и не откликался на призывы внешнего мира. Перед редкими поездками на материк Карлуша каждый раз обещал ему футболку или плакат с «Нирваной» из-за сходства нечесаных соломенно-желтых волос по плечи, но привозил только фирменный алкоголь и блоки сигарет. Двухдневная щетина на лице найденыша выглядела так, будто он, измазавшись в меде, окунулся в чан с хлопьями арктической пушицы.

– Я не уеду, мне тут хорошо. – Лениво потянувшись, Лис протер руками глаза, льдисто-голубые, и встал с кресла. – Спасибо за ужин, Дарья Николаевна. Кир, тебе не пора с Мишкой гулять случаем?

– Издеваешься? Стоять! Не дайте ему уйти!

Как быстроногий Ахиллес никогда не догонит черепаху, так Кире во время семейных сборищ никогда не выбраться из большой комнаты раньше Лиса. Ей пришлось забраться с ногами на диван, проваливаясь в мякоть продавленных подушек, спотыкаясь о родительские колени и упреки по пути. Вдобавок впереди маячил последний рубеж из Карлуши, который всегда играл за найденыша.

Лис же с грациозностью юркой швабры неторопливо обошел стол, стулья со старшими Бердяевыми и первым выскочил в прихожую, свистнув с крючка черное пальто Карла Вангорыча. Кире же для этого маневра потребовалось дополнительное время – отвязаться от младшей, не терпевшей догонялки без своего участия, и пообещать не уходить к проливу.

Прабабушка Ася из кухни подбросила свежую примету из закромов древней арктической мудрости – майский лед не выдержит двух, а замерзшее тело, дай бог, всплывет только к ноябрю.

Из подъезда в белый двор, залитый обманчиво-ярким солнцем. Пока не поднялся ветер, у Киры был шанс отомстить, если ускориться. По-весеннему свежий воздух мягко обдувал лицо, будто извиняясь за последнюю апрельскую пургу, когда к дедушке с бабушкой им с Юлькой пришлось добираться на четвереньках, хватаясь друг за дружку, чтобы не унесло на материк через пролив.

На заснеженной улице, стиснутой пятиэтажками, ни одного свидетеля, да и у нее не осталось времени на допросы с пристрастием. На острове было не так много укромных мест. Кира же знала каждое. Не стоило только показывать их Лису три года назад – не пришлось бы гнаться за ним по всему поселку, подкармливая слухи об издевательствах над «материковым» бастардом в семье.

– Софья Алексевна, нашего барбоса песец покусал. Посмотрите, а?

У здания поселковой администрации, окрашенного в стиле заполярного авангардизма, ей махал дядь Боря, водитель одного из четырех «гражданских» вездеходов. Поздоровавшись, Кира продолжила погоню. У нее не было ни сил, ни свободной минуты в сотый раз объяснять разницу между терапевтом и ветеринаром (последних на Южный завозили раз в полгода авиацией). И уж тем более доказывать принципиальное различие между ее высокой длинноволосой мамой, чье чувство стиля не затупилось в условиях вечной мерзлоты, и ее собственным метром с кепкой в папиной дубленке.

Сколько она себя помнила, вопрос, что на голове у Киры, задавался островитянами не в пример чаще, чем вопрос о непосредственном содержимом этой головы. Зимой на острове вторичные половые признаки со спины определяли по одной длине пуховиков, а летом, в двухмесячную передышку от меховых шапок – по длине волос. Получив недвусмысленные инструкции от Бердяевых-Кошкиных, озадаченные южнинцы потихоньку запомнили, что старшая по собственной воле стрижется под мальчика.

За малой теплоэлектростанцией, обнесенной железобетонным ограждением, Кира издалека заметила беглеца. На подходах к Северному НИИ теоретической и экспериментальной физики, где больше полувека трудился дедушка, местные редко появлялись без рабочих пропусков и четко формулируемых оправданий. Еще со времен высадки первой полярной экспедиции так называемые первые островитяне сторонились тех, кто возводил на их пустынной земле диковинные леса из радиовышек, а ловле рыбы предпочитали поиски незримых глазу частиц.

Лис неподвижно стоял у «говорящей» стены. О предстоящей атаке он и не догадывался, недооценив выносливость ребенка, выросшего в условиях вечной мерзлоты. Потому не успел подобрать площадку для падения – вместо мягкого сугроба попался пласт замерзшей земли.

От выразительного звука, которым найденыш без шапки обозначил свое поражение, Кире стало даже чуточку совестливо. В тринадцать она была достаточно крупным ребенком, да и дворовые побоища научили не играть в поддавки с кем-то больше себя. Иными словами, Лису досталось сильнее, чем он того заслуживал.

– Ты как? Я думала, ты тут обманный маневр готовишь... – Отряхивая любимое пальто Карлуши, она совсем забыла о мести. – Сильно ударился?

– Чтобы я точно поступил в МУДНО, тебе надо было покрепче меня приложить.

– Я ж не специально! То есть, специально, но у меня не было плохих намерений.

– История не считается с чистотой намерений, знаешь ли.

Пока Лис, по своему обыкновению, занудствовал, все еще лежа созерцая ограждение мини-ТЭЦ, Кира вынимала из волос, тоже вводивших в заблуждение бедных островитян, комья грязи и снега, как арктическая мартышка, не выполнившая дневной план по сбору блох у собратьев.

– На что ты там смотришь. Новое послание?

– Угу. Что думаешь?

На бетонном ограждении жители Южного предавались ностальгии по наскальному обмену информацией. Меж знакомых с детства анонимных признаний и строчек песен группы «Кино» издревле велся спор двух философских школ, навеянный длинными полярными ночами и избытком на острове безработных с высшим образованием. Старожилов возмущала кадровая политика НИИ и уступчивость поселковой администрации, штампующей пропуска для материковых спецов без разбору. Их оппоненты, осевшие вахтовики и новые переселенцы, не видели ничего крамольного в дозированном впрыскивании «свежей крови» в одеревеневшие жилы.

Несколько лет назад анонимное противостояние скучающих рыбаков и работников института вышло на принципиально новый уровень. Кто-то, вооружившись редким терпением и крепким зубилом, вытесал в бетоне односложный призыв «ПРОСПИСЬ» в полтора метра высотой. Некоторые подозревали, что это совестливый начальник смены в НИИ решил внести смуту в два вражеских лагеря, дабы наскальные споры наконец переместились в трехмерное пространство, подальше от охраняемого объекта.

Теперь же в букве «О» размашисто-черно поверх объявлений о пропаже удочек было выведено.

                                 БОГ БРОСИЛ КОСТИ

– Папу надо спросить. Опять какая-нибудь философская тягомотина.

– Не думаю. – Она помогает ему подняться, не отряхнув перед этим руки в снежно-грязных разводах. – Очень смешно, Кира. Теть Соня решит, у меня опять проблемы с местной шпаной, вот я ей расскажу, что ты возглавляешь ее с класса четвертого.

– Давай рассказывай про надпись. А то намылю и скажу баб Асе, что ты на пролив ходил и провалился. Хоть одно ее пророчество сбудется.

На протяжении трех лет после появления в семье Лиса хранительница островного фольклора рьяно уверяла всех соседей и продавщиц в ларьках, будто увидела это во сне. Правда, Бердяевым-Кошкиным содержание сего вещего сна она открыла лишь спустя неделю, когда ее дочь бросила попытки откормить найденыша и возложила на себя миссию его разговорить. Получилось куда успешней.

– Думаю, тот, кто это писал, имел в виду слова Эйнштейна. Он писал Бору, «бог не играет в кости». Речь шла о квантовой механике, точнее, принципе неопределенности Гейзенберга, то есть о невозможности одновременно зафиксировать скорость и местонахождение квантовой частицы. Эйнштейн придерживался детерминизма, он верил, «в полную закономерность в мире объективного сущего». А квантовая механика утверждает – ничего не предопределено. В философском смысле это может означать, что мы, как, допустим, электроны, в большей степени подвержены случайностям.

– Хочешь сказать, Эйнштейн додумался, что ничто не может обогнать скорость света, но не верил в свободу выбора?

Дедушкины уроки физики Кира помнила отчетливо, учитывая, как ревностно патриарх семьи относился к воспитанию будущих ученых, не гнушаясь редкими, но щедрыми денежными поощрениями.

Найденыш посмотрел на нее с бердяевской лукавой серьезностью, заматывая косматым шарфом голову, занятую вопросами детерминизма и надеждами на то, что баб Даша отложила ей парочку котлет к полднику.

– Если у человека от рождения связаны руки, главный вопрос не в том, как их развязать, да и возможно ли, а в том, кто или что держит веревку. И свободны ли его руки.

До дома было всего два с половиной километра пути, но, за вычетом незапланированной игры в снежки, проспоренного забега до рыбзавода, десятиминутного спора о том, кто же все-таки пришел первым, и похода в магазин с пятисоткой, найденной в карманах дядиного пальто, вернулись они лишь к вечерним новостям.

Семейный совет постановил отложить поступление Лиса на неопределенный срок.