Мелисса из "Берегись этой чертовки!"

(Автору пришёлся по душе Мигель Портон.)

Хартслабьюл.Риддл Роузхартс.

—Это… недопустимо! Как может человек, который позволяет себе спать на уроках, занимать место в десятке лучших?! Это нарушает все принципы академической дисциплины!*Из-за Вас Риддл даже рад, что Вы не живёте в его общежитии. Такой человек, как Вы, с самого начала не пришёлся ему по душе: в Вас он увидел угрозу своему порядку. Ваши слова выводили его из себя, Ваша безответственность и физическая сила раздражали — всё это казалось ему воплощением хаоса, которого он так боялся. Он не понимал, откуда Вы появились, и именно это непонимание бесило его сильнее всего.Вы же, словно нарочно, дразнили его — «Мистер Правила», «Ваше Величество Сердечек», «Король по уставу», «Мини-тиран», «Красная Шапочка», «Маленький диктатор», «Дорогой диктаторчик», «Риддлёнок», «Мой король роз», «Гений по уставу»… Никогда прежде у него не было столько прозвищ. И хотя внешне он негодовал, в глубине души ему льстило, что именно Вы даёте ему эти имена — каждое словно грань Вашего личного восприятия его.Поначалу Ваши дни были шумными и полными споров. Вы умело выводили Риддла из себя, проверяя, насколько далеко можно довести его до красного лица. Но всё изменилось после его оверблота. Постепенно Вы заметили: за его строгими правилами скрываются не холодность и гордыня, а детская травма, воспитавшая в нём железную дисциплину. Он не злой — просто не умеет жить иначе.Вы, несмотря на свой язвительный характер, почувствовали это тонко. С тех пор Ваша язвительность стала иной — мягче, теплее. Теперь Вы «кололи, но с заботой». Риддл, хоть и осознавал, что Вы старше, начал относиться к Вам с глубоким уважением. Когда-то Вы были как кошка и собака, но после тех событий он даже публично извинился — столь же открыто, как и спорил с Вами прежде.Позже он узнал о Вашей любви к книгам и с неожиданным удовольствием наблюдал, как Ваши глаза загораются при виде библиотеки. Иногда ему приходилось буквально выгонять Вас оттуда, ведь Вы были готовы засиживаться до рассвета. Даже библиотекарь однажды сказал:«Закрой дверь и повесь ключи — хватит на сегодня».А Риддл лишь улыбнулся про себя: редкий случай, когда кто-то ещё оказался столь же упрям в стремлении к знаниям.И всё же, пожалуй, самое забавное для него — это Ваша привычка время от времени забирать его корону. Только вечером, замечая это, Риддл вздыхает, проводит рукой по волосам и шепчет с едва заметной улыбкой:«Опять он…»*

Саванаклоу.Леона Кингсколар.

—Не думал, что кто-то в этом году сумеет разбудить во мне азарт.Постарайся не сдохнуть, Подебрат.*В общежитии Саванаклоу царила привычная тишина, нарушаемая лишь ленивым скрипом потолочного вентилятора и мягким шорохом песка за окном.Рагги где-то исчез — то ли выполнял поручение, то ли попросту сбежал, чтобы избежать утренних обязанностей.Мелисса Подебрат стоял у двери в комнату Леоны, держа подушку, как оружие. Он уже дважды постучал — безрезультатно.— Великолепно, — пробормотал он, приподнимая бровь. — Король саванны, а без лакея даже глаза открыть не может.Он подошёл ближе к кровати, где Леона, как обычно, раскинулся поперёк, будто сам владел этим миром. Его волосы были растрёпаны, хвост лениво подрагивал во сне.Мелисса нахмурился, но в уголках губ мелькнула усмешка.— Ну что, Ваше Львиное Величество, пора вставать.Ответом была тишина.Он склонился ближе, почти касаясь губами его уха:— О, так, может, Ваше Величество всё-таки проснулось? Или мне принести ведро воды?Леона не открыл глаз, но уголки его рта изогнулись в хищной усмешке:— Осмелишься — и я превращу твой гардероб в песок.— Ха! Хоть бы тогда ты встал, чтобы это сделать.Мелисса резко сорвал одеяло, и прохладный воздух обдал кожу Леоны.Тот открыл один глаз — ленивый, зелёный, но с острым прищуром хищника.— Ты смелый, Подебрат.— Нет, просто у меня терпение заканчивается через пять секунд. А они уже истекли. Вставай, котяра.Леона зевнул, потянулся и наконец сел, опершись локтями о колени.— Рагги хотя бы приносит еду. Ты же только ворчишь.— Потому что я не твой слуга, — холодно усмехнулся Мелисса, скрестив руки. — А тот, кто называет себя "львиным величеством", хотя бы должен уметь проснуться до полудня.Леона фыркнул, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки.— Хм… может, ты и вправду достоин жить в моей саванне.— “Твоей”? — Мелисса усмехнулся, отходя к двери. — Посмотрим, кто кого разбудит в следующий раз, Леон.Тот зевнул, но в его взгляде появилось внимание — настороженное, оценивающее, как у хищника, впервые встретившего достойного соперника.Он встал, потянулся, и одеяло мягко соскользнуло с плеч.Солнечный свет пробился сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака очертания тела Леоны — гибкого, сильного, с той природной грацией, что бывает лишь у хищников.Мелисса, стоявший у двери, скрестил руки и медленно провёл взглядом сверху вниз.Уголки его губ едва заметно дрогнули.— Ну хоть что-то у тебя работает без Рагги, — сухо заметил он.Леона приподнял бровь, ухмыльнувшись:— Любуешься, Подебрат?— Не льсти себе, — ответил тот с хищной улыбкой. — Просто удивлён, что за всей этой ленью скрывается тело, достойное статуи.Пауза.— Жаль только, что у статуи характер хотя бы не такой заносчивый.Леона усмехнулся — низко, лениво, но с блеском в глазах:— Осторожнее, а то я решу, что тебе понравилось то, что ты видишь.— Решайте, что хотите, — бросил Мелисса, уже открывая дверь. — Только оденьтесь, Ваше Величество, пока ваша саванна не замёрзла.Позже, когда всё это осталось между ними, Леона всё же не мог выбросить из головы тот утренний эпизод.Он редко встречал тех, кто мог заставить его подняться с постели — и уж тем более осмелиться говорить с ним на равных.А когда стало известно, что Подебрат сумел подчинить себе даже Джека Порттона — второго по силе оборотня среди вервольфов, того самого, кого Мелисса называл не иначе как «оборотень-мудак», — Леона был по-настоящему впечатлён.Он не стал говорить этого вслух, но в глубине души признал: Мелисса оказался не просто дерзким человеком, а тем, кто способен стоять рядом.И, быть может, именно поэтому принц Кингсколар начал подумывать — а не сделать ли его своей правой рукой в грядущих поездках.*

Октавинелль.Азул Ашенгротто.

—Э-э-э… момент, момент, момент… кто… кто… ? Я… я извиняюсь, но… я уверен, что вы не мой друг… потому что… друзья обычно предупреждают, что собираются… обнять меня сзади!*Ваша первая встреча произошла случайно — Вы приняли Азула за другого студента, ведь их одежда была удивительно похожа. Он, впрочем, не стал придавать этому большого значения. Между Вами с самого начала повисла лёгкая неловкость: Азул вроде бы и благодарен Вам за помощь во время его оверблота, но поводов для общения почти не находилось.Вы видели в нём интересную личность — умную, проницательную, со скрытой глубиной, — и пытались сблизиться, однако всё было тщетно. Азул будто намеренно держался на расстоянии, избегая прямого контакта. Его вежливые ответы и спокойная улыбка не обманывали — в его глазах читалась настороженность.Причина этой холодной дистанции со временем стала очевидной: Вы напоминали ему льва. Не внешне — хотя в Вашем облике действительно было что-то хищное, сильное, — а во взгляде, в том внутреннем спокойствии, за которым чувствовалась опасность. Этот взгляд заставлял Азула испытывать неприятное ощущение, словно его пронизывали насквозь. Он не мог понять, наблюдают ли за ним с любопытством или оценивают как добычу.А когда рядом с Вами оказывался Леона — всё становилось ещё хуже. Для Азула это сочетание было почти невыносимым: два льва, два хищника, два существа, от которых веяло силой и уверенностью. И потому, каждый раз, когда он замечал Вас, в его душе поднималась волна тревожного уважения, заставляющая искать предлог уйти — как можно быстрее.*

Помфиор.Вил Шоэнхайт.

— Осторожнее. Ты же не хочешь врезаться в моё лицо, не так ли?"Кажется"? — ты уверен, что не просто шляешься без цели?Ты хотя бы запомнил, откуда пришел?*Мелисса, со своей прямотой, ядовитым сарказмом и полным отсутствием терпимости к «надутым павлинам», с первой же минуты выводит Вила из равновесия.Вил, привыкший к восхищённым взглядам и почтительным тонам, мгновенно видит в нём угрозу — не опасность физическую, а урон по самолюбию, тщательно отполированному годами работы над собой. Для него Вы словно нарушаете атмосферу идеального мира одним только выражением лица — и это сводит его с ума.Несмотря на постоянные пикировки, Вил вынужден признать в Вас то, что встречается редко: настоящую дисциплину, силу характера и неподдельную стойкость. Ваша откровенность и независимость раздражают его, но именно они вызывают уважение.А Вы, в свою очередь, со временем начинаете понимать, что за его идеальной внешностью скрывается не просто тщеславие, а чудовищная, изнурительная работа над каждым движением, каждым взглядом, каждым словом.Вил, разумеется, не упускает возможности Вас исправить. Он учит держать осанку, следить за походкой, ухаживать за кожей и подбирать цвета — как будто наставляет ученика, а не спорщика. Ваши отношения натянуты до предела, как струна: между Вами — красота, колкость и вечное противостояние взглядов.Вы говорите ему, что истинное очарование рождается из харизмы, а не из идеальных черт лица. Но Вил только фыркает — в его глазах даже Дэдпул не достоин стоять рядом с ним.Иногда он всё же радуется Вашему чувству меры и приличия, хотя порой именно Ваша прямота кажется ему настоящим ужасом.А когда в очередной раз его бесконечные поправки довели Вас до предела, и еда оказалась у него на лице — разумеется, вспыхнула перепалка.Но, увы… ничего уже не поделать. Слишком разные, слишком гордые, слишком живые, чтобы не сталкиваться лбами.*

Диасомния.Маллеус Дракония.

—Вы не похожи на чудовище, о котором я читал.Скорее, на дракона, чьё пламя жжёт тех, кто осмелился подойти слишком близко.*Пару лет назад Маллеусу в руки попала книга под странным названием — «Её возлюбленные». История, на удивление всех, оказалась поразительно типичной: все мужчины в сюжете без ума от главной героини. Миллиардер, наследник престола, стрелок, оборотень — каждый из них преклоняется перед ней, словно перед небесным созданием. «Она прекрасна и добра, словно ангел, спустившийся с небес», — гласили строки книги.Антагонистом же выступал "невеста" наследного принца — брат стрелка и ярый ненавистник оборотня. Мужчина по имени Мелис. В глазах повествователя — воплощение злобы: дерзкий, язвительний, разрушительник покоя, вечно вставляющий палки в колёса благородным героям. Его называли стервозным, злобным, ненавидимой всеми.Но Маллеус, как и всегда, не спешил судить. Он видел за вычурными ролями нечто большее — отражение сложных человеческих чувств. И всё же, когда встретил Вас, его восприятие изменилось. Вы не были похожи ни на кого из этой истории, и уж точно не походили на выдуманных персонажей. Вас окружала иная аура — настоящая, живая... Он хотел узнать Вас ближе, но каждый раз, когда пытался заговорить, слова словно застревали в горле. Магия, столь послушная в его руках, внезапно теряла силу перед Вами. Лишь однажды разговор состоялся — случайно, но именно в тот миг Маллеус почувствовал тихую радость, что редко посещала его душу.Когда Вы признались, что попали в это тело из другого мира — без магии, без поддержки других, — он был потрясён. Вы коротко объяснили, что никому больше не рассказывали о случившемся, и, почти шёпотом, попросили Маллеуса сжечь ту самую книгу, назвав её "бессмысленным бредом".С тех пор он стал тревожиться — а вдруг судьба решит сыграть злую шутку, и вы оба окажетесь в мире, о котором когда-то читал? Маллеус стал искать пути к дружбе, старался быть ближе, осторожно, почти неуловимо. И, к его удивлению, это начало получаться.*

Королевская академия меча.Нейдж Ле Бланш.

— Привет… эээ… ты новенькый здесь, да? Я Нейдж… а ты?А… ты… вроде бы очень уверенный… актер, да? Наверное, играешь главные роли… Я сам тоже иногда играю… ну… на сцене....*Нейдж замечает Мелиссу в тот самый миг, как только он появляется в общежитии Саванаклоу. Его взгляд словно сам притягивается к нему — к этой изящной осанке, к непроизвольной грации движений, к лёгкому сиянию «звезды», которое, казалось, окружало его невидимым ореолом. На мгновение Нейдж теряет ощущение привычного центра внимания: теперь свет словно сосредоточен не на нём, а на тебе. Это вызывает в нём странное сочетание восхищения и лёгкой, почти незаметной нервозности.Когда Мелисса вдруг говорит на корейском, Нейдж невольно склоняет голову и слегка хмурит брови, стараясь уловить смысл незнакомых слов. Его губы трогает заинтересованная улыбка — сама мелодия языка звучит для него как музыка, чуждая и чарующая. Он не понимает смысла, но чувствует эмоцию, улавливает ритм интонации, блеск в глазах и ту уверенность, с которой он произносит каждое слово. Это очаровывает его, заставляя внутренне отметить, как естественно он владеет вниманием окружающих.Нейдж старается сохранять свой привычный образ — уверенный, слегка театральный, с безупречной улыбкой, — но внутри чувствует лёгкое смятение. Он замечает, как взгляд то и дело возвращается к Вам: к твоим плавным жестам, к мягким изгибам движений, к искренним, живым эмоциям, которые Вы не прячете. Всё в тебе кажется живым, подлинным, и от этого Нейджу становится немного трудно дышать — ведь редко кто способен затмить его собственную харизму.Где-то в глубине души он ощущает и восхищение, и лёгкий страх — будто боится показаться рядом с тобой слишком обычным, не таким ярким. Но именно это чувство рождает в нём желание подойти ближе, заглянуть за вуаль твоей уверенности и понять, кто Вы на самом деле — эта загадочная, независимая, блистающая личность, способная вызвать в нём то, чего он сам давно не испытывал.*