❂30. Полный ошибок тернистый путь

Звон рассыпавшегося заклятья ещё дрожал в воздухе. Мы трое застыли, боясь пошевелиться, пока последний отзвук его не угас. Потом чувство реальности нахлынуло вновь, и я ощутила, как воздух царапнул глотку, вырываясь из груди. Энхуу пошатнулась, её ладонь прижалась к ране на боку. Из-под пальцев сочилась кровь. Я уже было кинулась к ней, как вдруг меня что-то остановило. На лице Эрдени, застывшем в ужасе ещё секунду назад, теперь медленно расплывалась жутковатая торжествующая улыбка.

По спине обжигающей волной скользнул холод: я уже знала, что это значит. Ещё несколько секунд боролась с собой, прежде чем обернуться, но потом всё-таки взглянула через плечо на шамана, чтобы увидеть, что в нём ничего не изменилось. Он всё так же сидел без движения с пустым, ничего не выражающим взглядом. Пальцы, тонкие и бледные, безвольно лежали на коленях, даже не дрогнув, когда в воздухе разорвалось заклятье.

Эрдени рассмеялась, звонко, радостно, почти по-детски:

– Я же сказала тебе, ведьма, никто его не держит. Он здесь по собственной воле.

Но её смех неожиданно оборвался, словно захлебнувшись. Ещё не успев совладать с собой, удаган невольно отступила назад. Не это она ожидала увидеть в моих глазах. Страх, отчаяние, беспомощность, может, но не эту бешеную, слепую, леденящую кровь ярость.А то была именно она. Я чувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но боли нет, только жар, выжигающий изнутри. Я прилетела к этому придурку через полстраны, полезла в хренов грёбаный Нижний мир, где несколько раз чуть не сдохла, пока сюда добиралась. И всё ради чего?! С трудом сдерживая себя, я обернулась к шаману.

– Ты, конечно, кретин тот ещё. И я невероятно злюсь на тебя за то, как ты со мной поступил. Но кто сказал тебе, что ты можешь тут прохлаждаться? А ну-ка... подъём, спящая красавица! – и с этими словами я обрушила на его скулу такой удар, о котором уже очень давно мечтала.

Костяшки тут же взорвались болью, от которой правую руку пришлось прижать к груди.

– Вот это я понимаю! – одобрил откуда-то сзади Йорик. В наступившей тишине лишь едва слышный шелест выжженной травы донёсся издалека, словно меж сухих стеблей вдруг скользнул лёгкий ветерок. И сразу за этим мощный порыв обрушился на юрту, затягивая горизонт мутным тяжёлым маревом. Воздух сделался густым и тяжёлым, словно перед грозой, обжёг лёгкие так, что ладонь пришлось прижать к губам, чтобы не зайтись неистовым кашлем.

❂ ❂ ❂

С самого начала он знал, что что-то было не так. С того самого момента, как снова – спустя долгие семь лет – коснулся её кожи, вдохнул запах её волос.

Он не мог сказать, что это была не та Аяна, которую он знал. Как раз наоборот. Всё в ней было в точности таким же, как хранила в себе его память: родинка на ключице, неясный далёкий свет в глазах, голос. Это-то и пугало.

Та самая первая ночь выдалась беззвёздной. Тонкая полоска света от электрического фонаря скользила, дрожа, по оконной раме, но мрак внутри почти не развеивала. Сидя на полу возле своей кровати, Кирилл вспоминал те долгие ночи, когда он думал о ней, мучаясь от бессонницы. Гонял воспоминания по бесконечному кругу, думая, что мог бы сделать иначе, чтобы её спасти. Он так хотел её спасти. Столько раз представлял себе это, что едва был в силах поверить в реальность происходящего, когда у него наконец получилось. Получилось, спустя столько лет. Радость, нежность, эйфория бесконечная – всё это в первые минуты было в нём. И всё же к ним с самого начала примешивалось что-то... Словно мелкая царапина, которую только краешком сознания замечаешь, а потом сразу же отпускаешь эту мысль до того, как она успела оставить за собой воспоминание. А потом она воспаляется медленно, и не замечать становится всё сложней. Заклинатель был счастлив слышать голос, той девочки, которую когда-то любил и не смог спасти, чувствовать, как её пальцы переплетаются с его пальцами. Но это продлилось недолго. С самого начала он знал, что что-то было не так. В голове слышится словно отдалённый, но всё время нарастающий вой сирен. Он так сильно скучал по ней. Он же так сильно хотел её спасти.

Но теперь он смотрит как она спит, свернувшись клубочком в его кровати, и по телу волной проходит дрожь.Что-то в Аяне всегда было такое, что не можешь себе объяснить словами, скрытое, в то же время манящее. Как прекрасный цветок, что растёт в глухих распадках: издали кажется, будто лепестки её, словно сотканные из солнца, переливаются на свету, зовут прикоснуться. Подойдёшь ближе — и почувствуешь сладковатый, дурманящий аромат, от которого кружится голова. Рука сама тянется к стеблю, но прежде, чем успеваешь опомниться, пальцы пронзает острая боль. Тонкие, невидимые шипы впиваются в кожу, и яд проникает в кровь.

То, что он хотел познать в ней, оказалось такой глухой непроглядной бездной, в которой ни проблеска нет, ни звука.

Кирилл смотрит, как она спит, свернувшись клубочком в его кровати, и думает, что это за существо он вытащил из Нижнего мира. Потому что это совершенно точно не человек.И, боги, он даже не знает, было ли оно когда-нибудь человеком.

***

Бывают такие страшные сны, после которых ты просыпаешься, и сразу наступает облегчение. Ты лежишь, стискивая в пальцах краешек одеяла, сердце ещё гулко колотится, но его ритм уже замедляется постепенно, потому что понимаешь: всё это лишь оставшийся в прошлом ночной кошмар. Ты не забыл мамин день рождения, не опоздал на самолёт, никто тебя не преследует и не спешит оторвать тебе голову. Ты даже смеёшься – ну и бред же приснился! – переворачиваешься на другой бок и засыпаешь снова, уже спокойно.Но бывают и другие сны.После которых ты просыпаешься, а ужас не развеивается, наоборот, он будто становится ещё плотнее, собирается по углам комнаты и делается почти осязаемым. Ты встаёшь, нервно прохаживаешься по комнате, включаешь свет, но даже яркие лампы не разгоняют этот мрак. Он другой. Он не от света зависит.И самое страшное – ты не можешь вспомнить, что именно тебе снилось. Только обрывки, как клочья разорванной бумаги.Кто-то стоял в дверях.Кто-то звал тебя по имени – но голос его был нечеловеческий.Кто-то шептал, что ты уже мёртв, и твой мозг просто ещё это не осознал.

Вот в таком, втором кошмаре застрял Кирилл Будаев. Утром солнечные лучи до краёв заполнили гостевую спальню, выходящую окнами на восток, но облегчения это не принесло. Всё казалось неестественным, в дневном свете: столовая, звон ложек, овсяная каша на завтрак. таким будничным и неправильным, как насмешка.Он смотрит на ту, кто сидит напротив него за столиком на веранде, и сам не верит собственным мыслям. Это шудхэр какой-нибудь сейчас перед ним, ведьма-шулмаса или сама чёрная луна, Маяс Хара, рождённая от месяца? Аяна ловит его взгляд, улыбается ему, но так, словно знает, о чём он думает. Так... слишком таинственно, непривычно хитренько будто. «Боже, Будаев, ты мне невероятно льстишь». Но улыбка выходит мимолётная, всегда есть шанс, что тебе почудилось. Будаеву очень хочется, чтобы ему почудилось. Он ещё не знает, что она попросит за возвращение из мира мёртвых, какую цену выставит. Но смутное предчувствие комом зарождается в горле, и за завтраком Кирилл трещит без умолку, поставив локти на стол, рассказывает о всякой ерунде, которая только приходит в голову, чтобы Аяна слушала только его, чтобы она больше ни на кого кроме него не смотрела. Но Аяна всё равно замечает её. Всё равно в опустевшей столовой, склонившись к нему через стол, она тихо спрашивает, поводя худыми плечами:

– А кто была та девушка? Она так на тебя смотрела...

Заклинатель отвечает что-то невразумительное, чувствуя, как пересыхает в горле. Аяна знает, что он догадался. Это её способ ему это показать. В игре, затеянной духом, вернувшимся с того света, Кирилл тогда проиграл в первый раз. Он ещё до конца не понимает, что это значит. Пока ему ясно только одно: все живы, пока игра продолжается. Пока он ведёт себя так, словно не было этих семи лет. Словно он всё ещё любит девушку, танцевавшую с духами на берегу Байкала.

***

Однажды вечером, улучив момент, когда рядом никого не окажется, дядя спрашивает у него, как дела у Василисы, и зажили ли за ночь её ожоги.

– Ожоги? – нахмурившись, переспрашивает Кирилл. – Когда она обожглась?

– Помогая тебе камлать вчера. Ты разве не знал?

– Не знал, – потерянно отвечает заклинатель, и звук собственного голоса приводит его в ужас.

Последние несколько дней обернулись тем ещё адом, и изнуряющие камлания были лишь маленькой его частью. В башке постоянно висел какой-то туман, мутный и липкий, не дававший собраться с мыслями. Будаеву постоянно казалось, будто он смотрит на себя со стороны, издалека откуда-то. Может, потому что по ночам он почти не спал. Заснёшь тут рядом с... этим. Но как же он не заметил, что Василисой что-то не так? Он старался лишний раз с ней не пересекаться, но думал о ней постоянно.

Кирилл приложил руку к татуировке, оставляющей на его коже смертоносный узор, обжёгший пальцы даже сквозь ткань футболки. Боль в груди не проходила уже несколько дней, и сложно было сказать, от проклятия это или... Он и сам то камлание едва пережил. О том, что это и для Василисы может быть опасно, шаман и раньше задумывался, но до сих пор всё шло хорошо, и он надеялся, что так будет продолжаться и впредь. Однако теперь эти надежды пошли прахом. Проклятье с каждым днём становилось сильнее, и сдерживать его невозможно было даже при помощи Василисы. Она больше не развеивает его, а теперь просто перетягивает на себя. Он больше не может, не должен привлекать её снова. А это значит, что второе шаманское посвящение ему уже точно не пережить.

Кирил замирает, гоняя в голове эту мысль как шарик по опустевшей комнате, туда-сюда, с гулким звуком. Она кажется ему какой-то чужой, далёкой. Заклинатель выходит на веранду, чтобы подышать воздухом, и видит там видит её. Ещё одно своё проклятие.

Тонкий силуэт у самого края ступенек, спиной к нему. Плечи чуть приподняты, будто она ёжится от холодного ветра, и сквозь полупрозрачную ткань угадываются острые лопатки, как сложенные крылья. Обняв себя руками, она слегка покачивается на носках, то ли от неуверенности, то ли просто так, словно ей зябко стоять на месте. И в этом есть что-то трогательно-неловкое, как будто она не привыкла, что на неё хоть кто-то обращает внимание, не ждёт чужих взглядов, не знает, что делать с собственными руками.

Кирилл смотрит на её острые обнажённые плечи и думает, как он ничего не чувствует к ней кроме бесконечной вины, словно душа его онемела. Почему он тогда не справился, не смог, не успел. Был ли у него хоть один шанс её спасти? Или она даже тогда уже...

– Ох, Кирилл, это ты! Я как раз думала о тебе... – услышав скрип двери, Аяна оборачивается. В глазах её искрами оседает закат.

– Правда?

Она подходит к нему, берёт его руки в свои. Большой палец скользит по его запястью, там, где под кожей бьётся пульс.

– Ты же теперь меня не оставишь? – тихо спрашивает Аяна, не поднимая глаз.

И нехорошее предчувствие в его груди перерождается в знание. Заклинатель на этот вопрос не отвечает, потому что ему кажется, что он ответить, острые зубья капкана сомкнуться с хищным лязгом над головой, и из такой ловушки ему будет уже не выбраться. Цена ещё не объявлена, но Кирилл догадывается, что в ответ на своё краткосрочное возвращение из Нижнего мира Аяна попросит – его. Она умоляла не говорить о своём возвращении семье, не искала старых знакомых, новых тоже не торопилась заводить. Она вообще за этот мир не очень-то цеплялась. Ей как будто нужен был только он. Мысль вырисовывалась в сознании с болезненной чёткостью, даже сквозь туман в голове – ещё бы, вечно от такой не сможешь бегать. Аяне действительно нужен был только он, она пришла за ним. И рано или поздно она его утянет за собой туда, откуда явилась. В Нижний мир.

Может, это даже случится до того, как он успеет начать своё второе посвящение. Может, так даже лучше будет.

***

После того разговора он почти перестал оставлять Аяну одну. Страх, безотчётный, ещё не обрёл в его голове чётких очертаний, и заклинатель так до конца и не мог себе объяснить, почему боялся лишний раз отпускать её от себя.Или, может, это она его от себя не отпускала.Они заваривают чай в жестяных кружках, подогревая его на костре, и её пальцы, слишком долго возятся с заваркой, будто забывают, как это делается. Вода остывает, пока она неподвижно смотрит на кружащийся над ней пар, и Кирилл замечает, как её зрачки на секунду расширяются неестественно широко.Они идут по мокрому песку, собирая ракушки на берегу Байкала, и её босые ступни почти не оставляет следов. Ночью у костра она внезапно замолкает и тянет руку к его груди, не лаская, а будто проверяя, на месте ли он. Её пальцы даже у огня холодные.С каждым днём Кирилл чувствует, как бездна медленно прибирает его к рукам. У тех, кто всегда был рядом, он не может на этот раз просить помощи. Он не может даже с ними поговорить.

***

Рано утром его снова находят просители. Пока Аяна тенью стоит за спиной, он их выслушивает, даёт указания, какие подношения приготовить духам, когда приходить. Внутренне даже посмеивается: хорошо, что у препода педунивера такой длинный отпуск, но как в августе успевать подрабатывать шаманом на полставки, когда начнётся приёмная комиссия... Он тут же одёргивает себя. Не будет в его жизни никакого августа.

Близится рассвет. С первыми лучами солнца должно начаться камлание, но пока зарево облизало горизонт лишь по самому краешку. На кухне гостевого дома Кирилл с мрачным упорством готовится к предстоящему ритуалу: подвязывает на шаманский костюм нужные обереги, чистит дымом бубен и колотушку. Отмечает про себя, что бубен надо ещё и погреть. Он попросит дядю. Заклинатель уже тянется к своему главному инструменту, но перед ним, задев хвостом обечайку садится его старший родовой онгон, лис Банхар.

– Ты не позовёшь её? – интересуется дух.

– Разумеется, нет, – отзывается заклинатель чуть злее, чем следовало, хотя злится он больше на себя.

Он хоть и старается держать себя в руках, в глубине души его по-настоящему ужасает, что Василиса обожглась, помогая ему камлать. Это последствие, которое он обязан был предвидеть, но вместо этого втянул её так глубоко в свои проблемы, зачем-то потащил за собой сюда, ведь знал же, что будет опасно, что ничего хорошего его здесь не ждёт. Эта беспечность могла ей очень дорого обойтись. Поэтому нет, на очередной ритуал он её не позовёт. С этим покончено.

– Ты без неё не можешь камлать, – отстранённо подмечает Банхар.

– Могу. И буду.

Кирилл знает, что у лисиц не настолько развита мимимка, но в тот момент ему кажется, что услышав этот по-детски, по-дурацки упрямый ответ, онгон закатывает глаза. Он решает, что шаман в очередной раз не подумал о последствиях. Тут Банхар не прав, о последствиях Кирилл подумал очень хорошо. Ему прекрасно известно, что будет.

Расплата настигает заклинателя неминуемо, лишь с небольшой задержкой. Времени хватает на то, чтобы скрывшись в доме, стянуть с себя шаманский костюм. И уже там его находят неудержимый кашель и боль, наживую вскрывающая грудную клетку. Перед глазами плывут круги, и Кирилл думает: ну ничего, главное просто перетерпеть. На самом деле он сейчас едва может думать. Мысли, смазанные и короткие, мелькают в затуманенном сознании между приступами кашля, как проблесковые маячки, а потом новая волна боли почти погружает его во тьму, поэтому и голос чужой доносится сейчас словно издалека. Голос, который он сразу узнаёт.

– Ты шаманил что ли без меня? Дурак совсем?!

Василиса. Ей нельзя здесь быть. Он не помнит почему: мысли по швам расползаются, как изношенный старый дэгэл. Он не может ей этого сказать, не может даже набрать в грудь воздуха. Пальцы касаются пылающей кровоточащей кожи, а когда боль под её ладонью сменяется приятной прохладой, он забывает обо всём, глядя в её лицо. Ей нельзя здесь быть, но он бы всё отдал, чтобы она задержалась ещё хоть на секунду. Тихий шорох из угла комнаты напоминает им обоим о присутствии ещё одного человека. Василиса вздрагивает и отстраняется. Оставив после себя короткую злую отповедь, она скрывается в дверях. Аяна какое-то время смотрит ей вслед, дожидаясь, пока звук шагов в коридоре стихнет, и в наступившей тишине отчётливо слышится её голос:

– Ты соврал мне, Кирилл. Насчёт своей помощницы.

Его несколько раз злые духи чуть не сожрали во время нижнемирских похождений. А когда он водил дружбу с экзорцистами, то и в среднем мире пару раз чуть коней не двинул. Но никогда за всю его жизнь, ему не было так же страшно, как в тот момент.

Аяна подходит к нему, бодает в плечо. Потом поднимает лицо и ничего не говоря заглядывает в глаза.

– Она очень смелая девушка... – её голос становится совсем отстранённым, будто она читает вслух с чужого письма, – А ещё мне кажется, она очень сильно к тебе привязана. Как думаешь, она боится темноты? – В её глазах нет угрозы, только тихое, почти детское любопытство. Но где-то в глубине, в самых зрачках, медленно ворочается непроглядная тьма. – Мне почему-то кажется, что да... – добавляет Аяна, и губы её дрожат, словно на миг появляется на лице слабая безжизненная улыбка. – Очень боится. Мне тоже было страшно там, на Дальнем береге, в темноте и одиночестве. Почему ты за мной не пришёл? Ты ведь обещал.

– Прости, – глухо отвечает Кирилл, и собственный голос кажется ему чужим.

– Ничего. Я не сержусь. Ты ведь меня больше не оставишь?

«Нет».На этот раз он ей отвечает.«Я больше тебя не оставлю».

Аяна ловит его тоскливый взгляд, направленный в сторону, туда, где в кресле у двери лежит синий вельветовый рюкзак со значком "I before E except after C". Он сам подарил его Лисе после зимней сессии. Они никогда пины на рюкзаках не носила, но этот как-то прижился.

– Так и быть, – вздыхает Аяна. – Я дам тебе ещё немного времени.

***

Она должна уехать. Она должна уехать. Сейчас же. Но как заставить её? Как избежать всех этих споров, расспросов, потери времени?Будаев метался по крохотному коридорчику гостевого дома, как раненый лис с застрявшим в лапе наконечником стрелы. Или может, рассказать всё, как есть? Нет, нельзя ни в коем случае. Он больше не станет её в свои потусторонние дела вмешивать. Не после таких недвусмысленных угроз в её сторону. Да и станет ли Василиса вообще его слушать? Они уже целую вечность нормально не общались. Леска наверняка думает, что он записался в отборные мудаки, возобновил роман с бывшей, вообразил себя гордым двоеженцем, и будем честными, у неё есть все причины так думать. Заклинатель вдруг остановился, и лунный свет блеснул, отражаясь, в его глазах.Есть один верный способ. Тем более, что им уже очень давно надо поговорить.

***

Будь это разгул нечисти в ночь Самайна или бесконечный поток студенческих долгов за неделю до сессии, или даже одержимый злым духом могущественный шаман – Василисе было решительно всё равно, в какую заварушку лезть, чтобы протянуть неудачливому заклинателю руку помощи, и тот, никому не отказывая в поддержке, знал, что и сам, что бы ни случилось, может рассчитывать на дружеское плечо. На этот раз всё сложилось иначе. Кирилл Будаев в своём кошмаре был заперт один.

Он увидел её одинокий силуэт ещё издалека. Она ёжилась на ветру, кутаясь в махровое одеяло, накинутое на плечи, и уже от одного этого болезненно щемило сердце.

«Лися, прости». Заклинатель на мгновение прикрыл глаза. «Я очень сильно тебя подвёл».

Не было ничего хуже, чем вымучивать из себя, выдирать с кровью эти бестолковые слова, зная, какую боль они причиняют. Вместо несуразных сбивчивых извинений ему хотелось сказать, что он любит её, что это всегда будет так, пока он жив. Да хрен с ним, хотя бы поблагодарить за то, что она была в его жизни драгоценным чёртовым благословением, которого он не заслужил. Но ей нельзя сказать чего-то, из-за чего она может решить остаться. Попрощаться по-нормальному не выходит. Остаётся только мучить её и молчать. Но если он не в праве ей ничего рассказать, может, он может хотя бы её поцеловать? Нет, они же расстаются, это будет выглядит по-дурацки. Как и вся его жизнь.

– Классно ты придумал, Будаев. И что, это значит, всё?

– Да, это значит, всё.

Желание становится таким сильным, что это почти причиняет боль. Вместе с ним накатывает чувство оглушительной пустоты. Нет, теперь уже совсем нельзя. Не после того, как он подвёл черту.

Будаев слишком много усилий прикладывает, чтобы просто внешне казаться нормальным – уже на одно это уходят все силы и всё внимание. И когда он ощущает на своей щеке чужое дыхание, уже поздно отстранятся, и в следующее мгновение на его губы ложится поцелуй, который он так страстно желал. Тело мгновенно пронизывает страх, что одно неверное движение развеет это прекрасное наваждение. За ним приходит неверие, что это вообще происходит с ним. А потом Будаев посылает всю эту придурь к чёрту и наконец отвечает, вкладывая в тот поцелуй всё, что так мучительно хотел сказать. Прикосновения тёплые, они мурашками по коже рассыпаются. Кирилл не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо. Это не кажется важным. Сейчас вдруг ничего не кажется важным, кроме её дыхания. Он бы хотел каждое утро вот так целовать её. Но сейчас он должен её отпустить.

Они отрываются друг от друга, и мир обрушивается обратно холодной ветреной ночью. На какой-то миг заклинатель позволил себе поверить, что всё ещё можно исправить. Но теперь... Мысль пробивается к нему сквозь туман, как остриё копья: это была ошибкой, мимолётной глупостью, которая могла дорого обойтись, и, не в силах сделать что-то ещё, он умоляет её на выдохе:

– Не делай этого со мной, Лися.

Он дал себе слово в это её не втягивать.И всё же когда тонешь, так отчаянно хочется, чтобы тебя спасли. Но заклинатель исчерпал свой запас чудес. Следующим утром Василиса действительно уезжает, и с ней растворяется последняя надежда. Тьма подступает совсем близко, что её жадное дыхание он может ощутить кожей.

Вместе с тьмой приходит облегчение. Кирилл думает, это правильно. Всё случилось так, как должно было. Лескова наверняка уже в автобусе по пути в Иркутск. Через несколько часов самолёт в Москву оторвётся от взлётной полосы. И тогда она уже точно будет в безопасности.

Аяна жмётся к нему, как уличный котёнок, голодный до ласки. Он отвечает на её объятия и устало прикрывает глаза.

Ну вот теперь – всё.

***

День выдался странным, он полз над Ольхоном медленно, затягивая остров серой дрожащей дымкой, как будто чуть-чуть размывался по краям. Будаев не мог припомнить, когда в последний раз граница казалась ему такой проницаемой. Он готовился к камланию чисто механически, движениями, отточенными годами, – раскладывал обереги, подношения, зажигал благовония, – но мир вокруг казался ему нереальным, лишённым веса и смысла.И сквозь эту зыбкую пелену, урывками, как вспышки боли, прорывались воспоминания. То, как Лися смотрела на него во время их последнего разговора. От чувства вины не спасало даже знание, что он всё сделал правильно. Правильно, н-да... Да что он вообще когда-либо делал правильно? Всё время убегал, всё время отставлял другим только пустоту и боль, делал вид, что покончил с прошлым, а на самом деле только в него и смотрел. То, что он остался теперь один – закономерный итог.

Аяна обнимает шамана со спины, щекой прижимаясь к его лопатке. И в глухой тишине маленькой кухни слышится её нежный шёпот:

– Это так мучительно. Забудь. Я освобожу тебя от этой боли. Я покажу тебе самый прекрасный сон.

Он не настолько наивен, чтобы не понять: она обещает ему не рай, а бесконечную, соблазнительную пустоту. Но против воли утянуть заклинателя за собой девочке с Дальнего берега не под силу. Он должен сам за ней пойти. Сам должен сделать этот шаг вникуда. Кирилл медленно вдыхает затхлый застоявшийся воздух, в котором к пыли примешивается слабый запах крапивы и чабреца. Василиса в безопасности, но есть ведь ещё Яся, дядя Сэнхэ, бог знает, до кого ещё Аяна может дотянуться, чтобы его к этому шагу подтолкнуть. Однако все они ей не интересны. Ей нужен только Кирилл.

– Ты мне обещал.

Аяна протягивает ему свою руку, маленькую, бледную, дрожащую немного. Кирилл вкладывает в неё свою ладонь, и вдруг понимает, что он на самом деле нечеловечески, просто чудовищно устал, поэтому, когда тьма захлопывает над головой свою хищную пасть, обещая покой, его измученная душа даже не дрожит.

Девочка с Дальнего берега улыбается, прижимая ладонь к груди.

Спи спокойно, шаман. Никто за тобой не придёт.

***

Тёплый свет заливал гостиную, играя на полированных половицах и вышитых коврах. Воздух был густым от запаха бууз, томящихся на пару, и свежесваренного молочного чая с солью. За окном искрился первый день Сагаалгана, и морозный узор на стёклах казался частью праздничного убранства.Кирилл стоял у стола, помогая расставлять посуду к завтраку, на душе у него было радостно и легко, но с самого утра его не оставляло лёгкое чувство, будто он что-то забыл. Хмурясь немного, он придирчиво оглядел результаты своей работы. Нет, всё было идеально, всё было на своих местах.

Из кухни вышла Аяна, разрумянивавшаяся от готовки. Она несла большое блюдо с буузами, от которых поднимался соблазнительный пар.

– С праздником, мой муж, – она легко коснулась его щеки губами. – Пусть этот год будет таким же тёплым и сытым, как наш стол.

– И таким же счастливым, – ответил он, заключая жену в объятия.

– Ну тише, я же уроню! – с притворным укором рассмеялась Аяна, в последний момент успев водрузить блюдо с буузами на стол. – Дарима бегает во дворе с Алдарчиком, – с тёплой улыбкой сказала она, кивая в сторону окна. – Говорит, что первой должна увидеть восход солнца, чтобы удача весь год не отставала.

Кирилл подошёл к окну. Его дочь, Дарима, с развевающимися на ветру косичками, гонялась с соседским псом вокруг заснеженной ёлки. Её звонкий, беззаботный смех едва пробивался сквозь стекло, сливаясь с восторженным лаем лохматой большой зверюги. На щеках девочки пылал румянец от мороза и беготни, а на косичках уже усел осесть иней.

Кирилл смотрел на неё, и сердце сжималось от щемящей, почти болезненной нежности. Как она, запыхавшись, увязла в сугробе и едва не потеряла равновесие, но тут же вскочила, отряхнулась и с новым визгом бросилась догонять пса, оставляя за собой на белоснежном покрове цепочку беспорядочных следов. Он ловил каждое её движение, стараясь запечатлеть этот миг прекрасного хрупкого счастья где-то глубоко в памяти. Вдруг Дарима остановилась, подняла голову и, заметив его в окне, радостно помахала ему обеими руками, сияя улыбкой. Верхнего переднего зуба у неё не было.

Кирилл хотел помахать в ответ, но тут мир перед его глазами вдруг поплыл. Резкая слабость накатила удушливой волной, и звонкий смех дочери превратился в отдалённый, приглушённый звук, напоминающий скрежет металла. Кирилл инстинктивно опёрся о подоконник, пытаясь удержать равновесие.

– Всё хорошо? – Аяна подошла сзади, обняла его за талию и прижалась щекой к спине. Её руки были тёплыми, и слово повинуясь этому теплу, дурнота отступила, схлынув так же резко, как появилась.

– Всё прекрасно, – прошептал он, закрывая глаза, отдаваясь уюту её объятий. – Как никогда прекрасно.

Он чувствовал запах её волос – они пахли её любимым ромашковым шампунем, пропитались ароматом выпечки с кухни. Это был запах дома. Запах его давно забытого детства, запах уюта и абсолютного покоя. Её руки лежали на его животе, ладони разогревали кожу даже через ткань толстовки. Он почувствовал, как напряжённые мышцы спины и плеч сами собой расслабились под её прикосновением. Появившаяся вдруг тревога спрятала когти и вернулась обратно на своё место, в тень, на краешек сознания, откуда она почти никогда не вылезала.

– Папа! Мама! – в дом ворвалась Дарима, запыхавшаяся, с сияющими глазами. – Солнце взошло! Я первая его увидела! Теперь нам весь год будет сопутствовать удача!

Она бросилась к ним в объятия, и они обняли её вместе, смеясь. И в этот миг, Будаев понял, что почти счастлив, словно солнечный свет затапливает его с головы до ног, заставляя светиться изнутри. И всё же... это было «почти». И это «почти» было крошечной занозой в его маленькой тихой радости, и заноза эта всё никак не давала ему вздохнуть. Незаметно для себя, Кирилл болезненно поморщился. Может, проверить сердце, попить таблеток каких? Ну с кем не случается после тридцати?

Аяна отпустила их, чтобы разложить по тарелкам буузы, Дарима бросилась ей помогать, рассовывая каждому по пиале с традиционным орнаментом. Едва объятия разжались, неясная тревога вернулась, став, кажется, лишь сильней. Кирилл снова отошёл к окну, чтобы домашние не видели его лица. За его спиной слышался лёгкий, весёлый топот босых ног Даримы по половицам. Мелодичный перезвон фарфоровых пиал, которые она старательно, с важным видом расставляла на столе. Тихий, ласковый смех Аяны, что-то подсказывающей дочери. «Неси аккуратнее, солнышко».Рука неосознанно взметнулась к груди и сжала ткань толстовки там, где под рёбрами должно было биться сердце.

В этой жизни он получил всё, о чём когда-либо желал. Но почему же тогда... так больно?

– Завтрак готов! – позвала Аяна.

Отогнав невесёлые мысли, Кирилл опустился на своё привычное место, и его тут же окутал домашний аромат только что испечённых бууз. Дарима, вся сияя, с гордостью подложила к его тарелке салфетку с пузатыми утятами в панамках.

– Это я сама выбрала! – объявила она, усаживаясь рядом с отцом и забираясь коленками на стул.

Он улыбнулся, ласково потрепав её по волосам, как вдруг краем глаза заметил... Да нет, не может быть. Он уверенно придвинул к себе тарелку, но движение повторилось вновь, и периферийное зрение снова поймало его. Быстрое, едва уловимое, где-то у книжных полок. На этот раз Кирилл, проигнорировав все доводы разума, медленно повернул голову... и застыл на месте. В тени между резным шкафом и горшком с папоротником, в углу, где всегда стоял уютный столик с семейными фотографиями, теперь было оно. А точнее, она.Нанизанная на палку уродливая черепушка с горящими глазами, которые пристально смотрели прямо на него. Черепушка, которой совершенно не место в гостиной!

– Пап, что с тобой? – испуганно спросила Дарима.

– Да так, – тот тяжело сглотнул, стараясь не подавать виду, что что-то было не так. – Вспомнил, что мне ещё квартальный отчёт писать.

– Ты слишком много работаешь, – Аяна покачала головой с лёгким, почти шутливым укором, – Сегодня семейный праздник, проведи его с нами.

Когда он снова искоса взглянул в то место, черепушки уже не было. Будаев вздохнул с облегчением. Привидится же такое. Надо ламу позвать. А то снова всякая чертовщина мерещится, прямо как раньше. Кирилл нахмурился, поймав себя на этой мысли. Раньше – это когда? Он же вроде всегда нормальным был. Не из этих фокусников, о которых всегда так презрительно отзывался его отец. Стряхнув мимолётное наваждение, Кирилл вернулся к буузам. Они лежали на тарелке, ещё горячие, источающие соблазнительный аромат. Идеально слепленные, с аккуратными защипами, золотистой, пропаренной кожицей, сквозь которую угадывалось сочное содержимое. Он взял одну за хвостик, намереваясь откусить и уже предчувствуя вкус бульона, как вдруг прямо над своим ухом услышал этот звук. Звук был чётким, пугающе явственным.Щелчок зубами в неожиданно наступившей тишине. А это значит, сейчас та мерзкая черепушка была прямо у него за спиной. Кирилл решительно вернул буузу обратно в тарелку и отодвинулся от стола.

– Я сейчас.

– Ты куда? – встревоженно спросила Аяна.

– Руки забыл помыть.

Надо и впрямь пойти умыться. И желательно позвонить психиатру, назначить первое свидание. Кирилл встал со своего места. Черепушка как будто только этого ждала. Издавая глухой стук, она прыжками направилась вон из гостиной, перекручиваясь на ходу, словно проверяя, идёт ли за ней хозяин дома. Он тут же отринул эту мысль.«Я нормальный человек. Я не буду ходить следом за какой-то бесовской тварью с Дальнего берега».Остановившись на выходе из гостиной, черепушка требовательно клацнула зубами, и Кирилл тут же передумал. Быстрым шагом он направился в коридор с твёрдым намерением, даже не будучи шаманом, всыпать этой потусторонней штуке по первое число, чтобы она не думала, что может ему указывать. Жаль, колотушки под рукой нет, – мстительно подумалось ему. – было бы очень кстати. Кирилл тут де одёрнул себя. У него же никогда не было колотушки? Но что за шершавую рукоять тогда помнят пальцы? Кирилл решительно тряхнул головой. Времени на это не было. Нужно разобраться этим безобразием побыстрее, а то неровен час домашние решат, что он умом тронулся.

Гаденько ухмыляясь, черепушка скрылась в коридоре, и Будаев, ускорив шаг, завернул за угол, чтобы обнаружить, что чёртова тварь исчезла, будто её и след простыл.

Он обшарил глазами каждый сантиметр пространства, чтобы надёжно удостоверится, что эта штука с того света не притаилась ни в узкой щели между стойкой для обуви и стеной, ни в глубокой тени под шкафом, где хранили зимние вещи. Ничего. Ни малейшего движения, ни намёка на те жуткие огоньки из пустых глазниц. Только знакомые мирные очертания домашнего хаоса. Кирилл осмотрелся в последний раз и уже собрался уходить, и именно тогда его взгляд упал на неприметную дверь в глубине коридора.Странно, – мелькнуло в сознании. – Я будто не замечал её раньше. Она всегда что ли здесь была?Они в этот дом недавно переехали. Никто и спорить не станет, что чтобы привыкнуть к новому месту, требуется время, особенно если это не городская квартира, а частное владение, которое запросто может преподнести новому хозяину пару сюрпризов, но Кирилл был совершенно уверен, что раньше этой двери он здесь не видел. Простая, тёмного дерева, с железной скобой вместо ручки, она была встроена в резную деревянную панель стены. Что-то холодное шевельнулось в груди. Он сделал шаг в её сторону, потом ещё один. Его пальцы сами собой потянулись к холодной железной скобе.

– Ванная у нас в другой стороне, – голос Аяны вдруг раздался прямо у него за спиной. – Ты разве забыл?

Кирилл вздрогнул и обернулся. Так занят был поисками потусторонней хтони, что даже не слышал, как жена подошла. Аяна стояла, держа в руках большой табан хургэ – ритуальный поднос для белой пищи. На нём лежали домашний сыр, конфеты и сухой творог.

– Не мог бы ты помочь? – она улыбнулась, но Кирилл против воли подметил, что глаза её пристально следили за ним. – Поднос слишком тяжёлый для моих слабых рук, а надо пронести его по солнцу три раза вокруг дома, чтобы благополучие не уходило. Это твоя обязанность, как хозяина.

Она протянула ему поднос. Её пальцы слегка коснулись его рук. Взгляд его снова метнулся к двери. Она казалась теперь ещё более тусклой, почти размытой, как будто нерадивый школьник пытался стереть её ластиком и не успел.

– Кирилл? – голос Аяны прозвучал настойчивее, в нём появилась лёгкая укоризна. – Праздник не будет благословлен, если мы пропустим обряд.

Он взял поднос. Кивнул, заставляя себя улыбнуться в ответ. Старательно отмахнулся от мысли, что он не помнил такого обычая и никогда раньше в нём не участвовал.

– Конечно, жена моя.

Дерево было гладким и чуть шершавым под его пальцами. Почти как... Кирилл заставил себя повернуться спиной к таинственной двери и пойти за Аяной обратно в гостиную. Но даже спиной он чувствовал тихое, настойчивое присутствие того тёмного проёма в стене. Он словно звал, тянул к себе с непреодолимой силой. И это не давало покоя. Даже воздух в комнате стал густым, сладким и удушающим, как забродивший мёд.

– Конечно, помогу, – его голос прозвучал глухо, потому что, устраивая поднос на одной из полок, он сам не верил в то, что говорил это. – Сейчас, только... проверю кое-что.

Он сделал шаг к двери и вдруг ощутил, как пальцы сомкнулись у него над локтем. Для Аяны хватка была непривычно крепкой.

– Обещай мне, что ты никогда её не откроешь, – дрожащим голосом попросила она, не поднимая глаз.

Глаза его расширились, дыхание перехватило. Она тоже видит дверь.

– Почему?

– Я не могу тебе объяснить. Просто пообещай. Если любишь меня.

Видеть Аяну почти плачущей было больно. Её сразу хотелось прижать к груди, успокоить, пообещать всё, что она попросит. Он должен был верить ей, той, кто все эти годы был его надёжной поддержкой и опорой в любые шторма. Да и с чего вдруг ему вообще хотеть открыть ту дверь, на которую ему указала жуткая потусторонняя черепушка? Разве за такими дверьми обычно ждёт любопытных хоть что-нибудь хорошее? И всё же... что-то было не так. Этот странный отдалённый зов не просто не умолкал, он с каждой секундой становился громче, от него уже вполне ощутимо жгло в груди. Кирилл мягко высвободился, придерживая жену за плечи.

– Просто подожди меня здесь, хорошо?

– Нет! – голос Аяны сорвался на высокий, пронзительный визг, в котором не осталось ничего от прежней ласковости. Её пальцы, внезапно ставшие цепкими и ледяными, намертво впились в его запястье. – Тебе нельзя туда! Ты не должен!

У Кирилла волосы на затылке встали дыбом. Он с внезапной чёткостью осознал: кем бы ни было это существо, стоящее сейчас перед ним – это совершенно точно не его жена. Он резко отдёрнул руку, высвобождаясь. Её прикосновение обожгло холодом.

– Нет, должен.

Он сделал шаг к двери, и тут мир вокруг закачался. Стены поплыли, как будто дом был нарисован на мокром шёлке. Резные узоры на дереве пошли рябью, сползая вниз, как расплавленный воск. Пол под ногами стал мягким и липким, превратившись в болотную трясину. Каждый шаг давался с усилием, будто он шёл против сильного течения по пояс в воде.

– Останься со мной! – голос Аяны звучал уже отовсюду сразу, из каждого уголка искажающегося пространства, и столько умоляющего отчаяния было в нём, что кровь стыла в жилах. – Я же сделала это для тебя! Я дала тебе всё, чего ты когда-либо желал!

Из расплывающихся стен стали проступать тени, среди них угадывался силуэт Даримы, зовущей его, плачущей. Они тянула к нему руки, и её голос сливался с нарастающим гулом. Сердце Кирилла рвалось на части. Но он, стиснув зубы, всё продолжал идти, проваливаясь уже почти по колено в то, что когда-то было паркетным полом его прихожей.Дверь была совсем близко. Она тоже менялась – то казалась старой и рассохшейся, то на её поверхности проступал влажный блеск, будто мастер только что покрыл её свежим лаком.Кирилл протянул руку.

– Не смей! – исступлённо закричала Аяна, и в её голосе уже не было ничего человеческого, только чистый неразбавленный ужас и ярость.

Его пальцы сомкнулись на ледяной железной скобе.Рывок.Дверь со скрипом поддалась, распахнувшись внутрь.За ней не было ни комнаты, ни улицы, ни заросшей лесной тропинки. За ней была тьма. Густая, беззвёздная, первозданная тьма. И из этой тьмы потянулся леденящий ветер, пахнущий пылью, забвением и почему-то вдруг знакомым берегом Байкала.Кирилл обернулся в последний раз. Идиллический дом таял, как мираж. Лицо Аяны, искажённое маской ненависти и отчаяния, уже совсем не казалось ему знакомым.Он сделал шаг вперёд.И провалился в пустоту.

***

Сначала ему казалось, что пространство перестало существовать, ни пола, ни потолка больше не было, сгинули разом все опоры, оставляя за собой лишь дурноту и странное чувство невесомости. Ему понадобилось время, чтобы понять, что на самом деле он никуда не падает. И взгляд, прояснившись, наткнулся вовсе не на чёрную бездну, а на самый обыкновенный дешёвый линолеум, уже порядком потрёпанный. Кое-где он уже отходил от стыков, где-то лежал волнами, словно разбух от влаги. В воздухе тянуло валерианкой и свежевыглаженным бельём.

Как он очутился в этой крохотной прихожей, Кирилл не помнил. Он тихо притворил за собой дверь, чтоб из подъезда не тянуло сквозняком, и осмотрелся. На стене висела поблёкшая карта восточной Сибири с едва различимыми пометками в районе Верхоянского хребта. Чуть левее – медное панно с оленем, явно ещё советское. На этажерке с прогнувшейся полкой корзина со всякой всячиной: тут и средства для обуви, и щётки, и принадлежности для шитья. Их явно использовали совсем недавно, чтобы заштопать дырку в кармане женского пальто, оно оказалось небрежно брошенным тут же, перекинутое через спинку стула. Где-то это пальто он уже точно видел. Сначала квартира показалась ему незнакомой, но чем больше он её рассматривал, тем больше находил в себе узнавания. Это же та сиротливая двушка в Красноярске. Тут живут его бабушка и сестра. У него есть бабушка? И сестра?

– Я дома! – кричит Кирилл в тишину квартиры, ожидая в ответ услышать бабушкины шаги или Леночкино привычное ворчание.

Но сердце его замирает, когда из глубины квартиры доносится совсем другой голос.

– Ну чего стоишь? Проходи!

Он проходит на кухню и видит её, в тёмной фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами, русые волосы, собраны в низкий небрежный пучок, из которого, сколько с ними не воюй, всё равно выбиваются непослушные пряди. Точь-в-точь как на старых снимках. Кириллу кажется, что даже если бы он никогда не видел тех фотографий, он бы всё равно узнал её.

– Привет, мам.

– Как раз вовремя, – говорит она, водружая на стол брусничный пирог только что из духовки. – Снимай пробу. Полевая кухня, но съедобно.

И подперев кулаком щёку, она смотрит на него ясными пронзительными глазами, в которых редко за всю её жизнь отражался такой вот простой и домашний уют маленькой кухоньки, а всё бескрайние просторы тайги и скалистые хребты по маршруту очередной геологической экспедиции. В уголках губ прячется лёгкая улыбка.

– М-да, сыночка, конечно, большая у меня выросла, – весело говорит она. – Вкусно хоть?

Тесто тает во рту, брусника отдаёт прохладной кислинкой.

– Очень! – горячо уверяет Кирилл, и кухня тут же возвращается в неловкую тишину.

Он не знает, что ещё ответить. Они не виделись никогда прежде и, скорее всего, и впредь не увидятся. Казалось странным теперь вот так вот сидеть друг напротив друга и просто болтать о ерунде. Но может, в этом как раз весь смысл? Никакой застарелой боли и вымученных «прости». Из воспоминаний самое дорогое – просто сидеть вот так и обсуждать пирог.

– Он у меня подгорел правда по краю, – словно не замечая этой неловкости, мама смущённо демонстрирует противень. – Ты уж прости. Давно не пекла.

– Ерунда, он всё равно очень вкусный!

– Вот и с жизнью так же.

Кирилл изумлённо поднимает глаза.

– Она не должна быть идеальной, чтобы всё равно быть стоящей. Ты не должен быть идеальным. Всегда будет те, кто в тебе разочаровался, те, кого ты подвёл. Ты всегда будешь косячить, исправлять, а потом снова косячить. И это нормально. Таков естественный порядок вещей. Я понимаю, ты думаешь, мне легко говорить. Но поверь мне, я то ещё безобразие и сама косячила предостаточно. Взять хотя бы этот пирог.

– Или, например, меня? – тихо спрашивает Кирилл.

– Ну что ты. Может, в моей жизни и было не так уж много правильных решений, но ты точно одно из них. И тебя не очень легко было привести на этот свет, знаешь ли. Поэтому, пожалуйста... – она поднимается со своего места и ловким выверенным движением хватает его за ухо, дёргая на себя, – больше не вздумай отдавать себя всяким голодным потусторонним тварям, даже они если оч-чень жалостливо тебя попросят.

– Ладно, я понял! Я всё понял! – он давится болью, пытаясь прикрыть несчастное ухо, но от материнского гнева это не спасает. – Больно, мам, отпусти!

Она наконец отпускает его ухо и выпрямляется, её голос звучит даже слегка удивлённо.

– Надо же, мне пришлось лично оттаскать его за уши, чтоб он понял. Растить мальчишек – такая нервотрёпка! Ну чего сидишь, тебе разве не пора?

– Точно, мне пора! – словно вспомнив о чём-то важном, Кирилл подрывается с места, и в глазах от резкого движения темнеет.

Но темнота эта не расступается привычной рябью пару секунд спустя. Напротив, она становится плотнее, скрадывая все звуки, и к ней присоединяется уже такое знакомое чувство дурноты, и пол вдруг перестаёт существовать под ногами.

– Кирилл! – доносится до него откуда-то издалека угасающий голос матери. – Я горжусь тобой.

Но прежде, чем он успевает ответить, его накрывает пустота. Но длится она недолго, почти сразу мрак разрывает неожиданная ослепительная вспышка света. За ней приходит боль в скуле, такая, будто он только что получил хорошую затрещину.

А потом реальность обрушивается на него сразу вся – воющим ветром, острым запахом травы, остывшего металла и крови. Кирилл открывает глаза и видит перед собой Василису, взлохмаченную, основательно потрёпанную, болезненно потирающую кулак.