❂27. Капли крови

Рассказ завершился. Всё встало на свои места. Энхуу сидела, обняв колени, её волосы взъерошились от ветра, из-за чего она правда очень походила на птицу даже в человеческом своём облике.

– Знаешь, что самое худшее, – невесело хохотнула полярная сова. – Я думаю, если бы она пришла ко мне, если бы согласилась исправить сделанное... я бы её простила. Но она не пришла.

Воздух с хрипом вырвался из груди, и я невольно впились пальцами в ствол поваленного дерева, на котором сидела – кора осыпалась, оставляя в воздухе горьковатый смолистый запах.

– Энхтуя, я всё хотела спросить тебя... а что это за проклятье?

– Лучше тебе не видеть.

– А он видел?

– Видел. – отрывисто ответила она, и я подумала было, что больше сова ничего не скажет, но та вдруг набрала в грудь воздуха, потом медленно, будто нехотя, выпустила его. Было видно, что она колеблется, поэтому я сидела тихо, давая Энхуу собраться с мыслями. – Василиса, я превращаюсь в голодное чудовище каждый раз, когда мне больно, когда страшно, когда я теряю слишком много силы за раз. И я не знаю, что с тобой не так, но все вокруг это чувствуют. И с тех пор я больше не работала с людьми, я всё больше их... ела. Дедушка не был против, он говорил, что камы сами виноваты, – она повернулась ко мне, и вдруг её черты поплыли, воздух словно зарябил вокруг, обнажая за знакомым образом что-то нечеловеческое. – Но беда в том, что голодному зверю внутри меня всё равно, кого... – её голос стал хриплым, многослойным, я инстинктивно отпрянула, дерево подо мной заскрипело. – Так что иногда перепадало и духам. Поэтому мне нельзя появляться во дворце Эрлик-хана без лишней надобности. Да и в Верхнем мире тоже нельзя. Я с тех пор живу вдали от дорог, – её худая бледная фигура снова стала чёткой, от начавшейся трансформации остался только странный нездоровый блеск в глазах. – Отец пообещал Эрлику, что, если проклятие вырвется из-под контроля, он своими руками отправит меня на Изнанку. Или убьёт. Один раз это даже почти произошло. Но тогда Кирилл вытащил меня обратно на свет. Он стал первым за долгое время, кому я поверила. Я не могу его подвести.

В её голосе послышалась решимость, которая даже пугающей бы показалась, если бы я не чувствовала в себе такой же. Разговор зашёл о Будаеве, и я в очередной раз подумала, что злюсь на него. Он был единственным, что в её жизни вообще имело значение. Как он мог так её подвести? Я вздохнула протяжно и потянулась, чтобы сбросить оцепенение. Под воротник тотчас змейкой скользнул холод, который злее всего бывает на исходе ночи. То ли чтобы отвлечься от него, то ли от безделья больше, я всё-таки спросила, старательно глядя в сторону:

– Что в нём такого особенного, что заставило тебя снова поверить людям?

– Не знаю, – полярная сова повела плечом. – Всё. То, что ты не можешь выставить на мороз из чума того, кого уже один раз прижал к груди, то что он был ребёнок почти, то, что он такой... простой. Раненый шаман в тундре, далеко от дорог и добрых духов. Я была такой голодной в ту зиму, легко могла бы его сожрать тогда, а он даже не понял. Говорил мне, что я «хорошая». А в чуме такой запах его крови стоял, что я... – голос сорвался, Энхуу зажала ладонью рот. – Он такой дурак.

Я фыркнула под нос, с трудом пытаясь сдержать улыбку. Дурак и есть.

– Значит, человеческая кровь нравится духам... – пробормотала задумчиво, делая вид, что не было у нас раньше этого разговора. – И что она вам даёт? 

Думала, может удастся разговорить полярную сову, узнать у неё побольше, но на этот раз она ответила неохотно и коротко, и голос у неё был, что колючий снег.

– Много чего. Даёт силы, лечит раны.

Своих слов про привязанность она не повторила, но и того, что сказала Энхтуя, было достаточно, чтоб мне неодобрительно хмыкнуть. Лечит она раны, значит. Конечно, это ведь такая маловажная деталь, о которой стоит лишь вскользь упомянуть и вовсе не тогда, когда следует. Энхуу всё ещё злилась на меня, и была права. Я ничего не знала про Нижний мир, когда сюда полезла. Не понимала, что привязываю к себе полярную сову почти против её воли, предлагая ей то, против чего она не может устоять. 

– Прости, Энхуу. Я правда не знала, что делаю. Хотела помочь, облегчить твой голод, а принесла только больше боли.

– Это приятное чувство, – полярная сова медленно покачала головой, и взгляд её подёрнулся поволокой.

– Но если бы ты могла выбирать, ты бы ведь его всё равно не выбрала. Так что, если бы я не предложила...

– Смертные все такие спесивые? – Энхтуя усмехнулась, и в этой усмешке мне почудилось вдруг что-то хулиганское. – Всегда думают, что им под силу нарушить ход великого круговорота. Был торг – был обмен. Не более того.

– Ну, раз уж сделанного не исправить, может ты... может возьмёшь ещё моей крови, чтобы быстрее затянулась рана? В конце концов, ты из-за меня её получила. Да и потом, зачем терпеть боль, которую можно вылечить? К тому же, нам скоро снова отправляться в путь, и если снова придётся биться... – я принялась сбивчиво искать оправдания, но полярная сова вскинула на меня чёрные, как две бездны глаза, и я поняла, что уговоры тут ни к чему. – Понятно, – усмехнулась с облегчением, – где там твой нож?

Серебро клинка блеснуло в ладонях полярной совы, но перед тем, как передать его мне, Энхуу о чём-то задумалась, сжимая пальцы на рукояти. Я потянулась за ножом, но та вдруг одёрнула руку.

– Нет.

– Что? Почему? –  я опешила – сначала от неожиданного отказа, потом от последовавшего сразу за ним осознания, чего ей стоило отказать сейчас, больной, раненой, почти без сил. – Энхуу... ты чего?

– Как ты можешь предлагать такое тому, кто всерьёз хотел тебя убить?! –  воскликнула она в праведном возмущении, от которого у неё аж перья дыбом встали. –  Такая же дурёха, как и этот...

«Этот» – надо понимать, Кирилл.

– С кем поведёшься, от того и наберёшься, – с губ сорвался отрывистый смешок. – И потом... ты разве _всерьёз_ хотела меня убить?

Полярная сова отвела глаза. Она, кажется, сама не знала ответа на мой вопрос.

– Прости. Я в ужасе от того, что чувствую к тебе. От того, что не могу это контролировать.

– А что ты чувствуешь... ко мне? – спросила и поняла, что почему-то пересохло во рту, и сердце заколотилось так, что захотелось руку прижать к груди.

Энхуу замерла, спина её напряглась, белые перья на плечах взъерошились, будто она пыталась казаться больше, опаснее. И тишина, тяжёлая, как болотный туман, ползла в воздухе, всё ширясь, пропитываясь холодным изнаночным сумраком. Вынуждая в себе захлебнуться.

– Не заставляй меня отвечать, – наконец выдавила полярная сова, и в этих словах было столько беспомощного отчаяния, что я с новой силой впилась ногтями в кору старого дерева, опустив взгляд.

Стало ясно. Ничего хорошего.Я с самого начала знала это. Мои жесты, мои вопросы – всё, что я делаю, – отдаётся для неё эхом прошлого, от которого никогда по-настоящему не сбежишь. Не стоило и спрашивать. Небо на востоке медленно розовело, но на западе оставалось всё таким же угольно-чёрным, и лучи солнца не прорезали ещё дымку, клубившуюся над землёй. Лес замер в этом молочном мареве, странном оцепенении. Стволы берёз проступали сквозь туман призрачными силуэтами, и кора их в предрассветной мгле казалась сизой. Утро всё никак не хотело по-настоящему наступать, приходить на смену этой долгой, порядком измотавшей нас ночи.Энхтуя сидела, притихнув, не шевелясь. Я мягко высвободила нож из её пальцев и сделала неглубокий надрез на запястье. Капля крови скатилась по коже, оставляя за собой алый след, но упасть на траву не успела. Холодные пальцы обхватили моё запястье с пугающей осторожностью. Губы, мягкие и неожиданно тёплые, прикоснулись к надрезу. Первый глоток – и её веки дрогнули, будто от крепкого вина, обжёгшего горло.Я почувствовала странное покалывание там, где её язык коснулся кожи. Не боль – скорее лёгкий ток, пробегающий по коже. Она пила медленно, с закрытыми глазами, будто вслушиваясь во что-то. Казалось, даже сумеречный предрассветный лес затих вокруг нас. Только её губы едва заметно двигались, принимая каждую каплю, а пальцы всё крепче сжимали мою руку – уже не из необходимости, а от пробудившегося изнутри инстинкта.Когда Энхтуя наконец отстранилась, на губах остался ещё алый отблеск. Снежная прядь выбилась, упав на лицо. Словно в трансе, я потянулась поправить, но вовремя одёрнула себя и опустила пальцы. Сова расфокусированным взглядом проследила за моим движением.

– Почему убрала руку?

– Тебе ведь неприятно, когда я тебя касаюсь. Поэтому ты просила, чтобы я не...

Энхтуя устало прикрыла глаза, словно размышляя о чём-то.

– С тобой сложно, – наконец вздохнула она.

Её бледные пальцы скользнули по воздуху, а потом я почувствовала их на своей коже. Внутри что-то оборвалось, когда они медленно провели по моей ладони, оставляя невидимые следы. Я вздрогнула, но руку не отняла. Воздух вокруг внезапно стал густым, сладковато-пряным, как воспоминание о сне, которое не можешь поймать утром. Мягкие губы коснулись уголка моего рта – сначала едва, затем ощутимей, настойчивее. Эта осторожная ласка совсем не походила на тот первый поцелуй, до краёв наполненный горечью, но оттого пугала только сильнее, заставляя сердце колотиться с бешеной скоростью. Так, будто мне скоро понадобиться корвалол, а то и вся бригада реанимации. Руки скользнули под одежду, и волна мурашек тотчас последовала за этим прикосновением.

– Энхтуя, что ты делаешь?

Я рвано выдохнула, когда наконец смогла собрать мечущиеся мысли в слова, морщясь от того, как глупо они прозвучали.

– Тебе достаточно будет, если я скажу, что знаю, что делаю? – мурлыкающее лукавство, от которого только сильнее дрожь пробрала, и я почти зажала рот рукой. – Я хочу отблагодарить тебя за твою щедрость, человеческое дитя. Это будет хорошо.

И она не соврала. Это было хорошо.

Пальцы ещё дрожали, когда я провела ими по лицу, ощущая на губах привкус дикого мёда и собственной крови. Мы лежали в высокой траве, дурные, встрёпанные, мокрые от росы, в безуспешной попытке восстановить дыхание. Несмелым росчерком солнечный луч скользнул по лицу, заставляя зажмуриться.

Брезжил рассвет. Пора было отправляться в путь.