❂26. Кто проклял хозяйку полярных сов

Ночь словно и не думала кончаться. Небо, всего час назад чистое словно зеркало, затянуло тяжёлым рваным покровом туч, и мелкий надоедливый дождик застучал по листьям, усиливая и так повисшее в воздухе уныние. Костёр разводить не было смысла: он бы сразу же потух из-за мутных тяжёлых капель дождя. Привлекать на свет дьявол знает какую хтонь тоже не хотелось, поэтому мы сидели молча вплотную друг к другу, плечом к плечу, чтобы согреться в ожидании рассвета. От Энхуу пахло кровью и совиными перьями. Время от времени я косила глаза на повязку, пытаясь определить, как сильно рана под ней кровоточит. Энхтуя поймала мой взгляд.

– Это выбило меня из равновесия, – проговорила она, глядя ровно в пустоту перед собой. – Это... было больно.

– Всё ещё болит? – я инстинктивно потянулась к ней, но вовремя остановила порыв. Глупо было такое спрашивать.

– Дело не в этом. Из-за сильной боли я теряю контроль и обращаюсь в кое-что... неприятное. Но сегодня... сегодня этого не произошло, – прошептала полярная сова глухо, словно чувств стало так много, что они задушили голос.

– Может, дело во мне. Сила шаманского проклятия тоже слабеет, когда я рядом.

Сова снова опалила меня горящим цитрином, заставив спрятать глаза. Я поняла, что краска заливает лицо и встряхнула головой, чтобы растрепавшиеся волосы закрыли его. Впервые за ночь пришло облегчение от того, что ещё так долго до первых лучей рассвета, и мрак изнанки надёжно скрывает то, как пылают щёки.

– Энхуу... а как ты получила своё проклятье? – рядом послышался шорох, и я поспешно скомкала едва заданный вопрос, перепугавшись, что сова сейчас уйдёт. – Я имею в виду... Это, наверное, не моё дело. Можешь не отвечать.

– Да нет. Слишком долго я избегала своего прошлого. Настало время уже ответить.

❂ ❂ ❂

Воздух гудел, как натянутая струна, наполняя тундру звенящей пронизывающей пустотой. Она казалась бескрайним океаном, по которой бесами метались злые полуночные вихри. Маленькая человеческая фигура лежала на снегу, словно сломанная кукла. В пурге шаманка потеряла дорогу, упустила нужный поворот и забрела только глубже в тундру, где растратила последние силы. Она умирала. Метель забирала у неё жизнь, выпивала тепло, оставляя лишь хрупкое мерцание жизни, гаснущее, словно искра на ледяном ветре. Даже онгонов распугал такой холод, и здесь, в самом сердце полярной ночи, надеяться было не на кого. Безжизненная усмешка коснулась губ: было бы чертовски забавно закончить здесь после всего. Но чёрт возьми, как не хочется. На зубах острыми комьями то ли снега, то ли скрипели проклятия. На вкус они были как кровь. И вдруг – может воспалённому сознанию это только показалось – в воздухе промелькнул едва уловимый аромат зимних ягод. Нет, не показалось, вслед за ним по земле прокатилась волна тихой величественной силы, подтверждая чужое присутствие. Какой-то дух почуял ослабевшую удаган и пришёл сожрать. Пальцев она уже давно не чувствовала, но всё равно потянулась к груди, туда, где в кожаных ножнах был спрятан тонкий бурятский нож. Дух босыми ногами ступил на снег, неуязвимый для холода, и шаманка подняла на него угасающий взгляд, который выхватил из сумрака лишь детали. Кожу, бледную, словно первый снег, глаза – два осколка солнца посреди льда. Пальцы, стиснутые на рукояти ножа, безвольно разжались. Дева с Дальнего берега была прекрасна. Такой и сожрать себя дать не жалко. Её руки, холодные и хрупкие, коснулись лица шаманки.

– Что же твои духи тебе не подсказали, как выбраться из моих владений?

От её прикосновения исходил не только холод, но и древняя, глубинная сила. И сила эта вливалась оживляющим дыханием в умирающее тело, как ручеек сквозь лед, возвращая жизнь, согревая душу, направляя её обратно из сумрака смерти на Ближний берег. Сквозь вой полуночных ветров слышался тихий шелест птичьих крыльев – это совы кружили вокруг, оберегая сон удаган, возвращающейся к жизни.

***

Кожаное ведёрко опустилось в бегущий поток, зачерпнув из ручья чистой воды. Эрдени выпрямилась и упрямо стряхнула с рукава белое совиное перо.

– Почему ты всё время преследуешь меня? – бросила через плечо.

– Я ещё не получила свою плату, – удивлённо отозвалась хозяйка полярных сов. Разве такие вещи надо объяснять шаманке?

Когда принимаешь помощь на Той стороне, будь готов сполна отблагодарить того, кто её предоставил. Если слишком долго заставлять духа ждать, он возьмёт свою плату сам. Такую, какую посчитает нужной. И можешь не переживать, в накладе он себя не оставит. Такие вещи заклинателям хорошо известны. Но удаган отвечает:

– Мне нечем тебе платить, – и звучит это так, будто ей совсем не страшно, будто она даже чуть-чуть смеётся. – Какие вы, духи, корыстные. За всё-то у вас плата полагается.

– Это не корысть, всего лишь круговорот жизни, естественный порядок вещей. 

– Я не просила себя спасать, – Эрдени ускорила шаг, направляясь к дому. 

В юрте пахло дымом костра, свежевыделанной кожей и травами. Шаманский бубен лежал у входа, оберегая жилище от нежеланных гостей. Принесённая вода, наполнила жилище жизнью и свежестью, словно дыхание самой степи. Энхтуя удивлённо заглянула шаманке через плечо, оглядывая пустое пространство. Странная это была юрта, словно не человеческая. Ни отца в ней не было, ни мужа. Ни души.

– Ты одна живёшь?

– Идём.

Ничего не объясняя, Эрдени позвала за собой хозяйку полярных сов. Весь простор до самого горизонта ещё заливало солнце, но холодный ветер гулял уже гулял по степи, предвещая скорое наступление осени. Энхуу шла за шаманкой, и лёгкие шаги её были почти бесшумны, на белых как снег волосах лучи заходящего солнца казались жидким огнём. Это было красиво.

– Вот, – Эрдени остановилась на вершине холма и указала вниз.

Внизу раскинулось стойбище – несколько юрт, окружённых низким плетёным забором от ветра. Из труб вился дым, густой и пряный, пахнущий бараниной и сушёным чабрецом. У входа в одну из юрт возились дети, их смех долетал сюда обрывками. Собаки, лохматые и чуткие, подняли головы, учуяв чужих, но не лаяли – шаманку они знали. Стоявшая в стороне юрта удаган была меньше других, её войлок потемнел от времени, а над дымником не вился струйкой дым от тёплого очага.

– Почему твоя юрта так далеко? – спросила Энхуу.

Эрдени не ответила сразу. Её лицо, молодое и бледное, оставалось неподвижным, будто бы неживым.

–  В стойбище говорят, что я чёрная шаманка, –наконец произнесла она, – и что онгоны у меня злые.

Энхуу молчала, но её глаза сузились – она знала цену слухам.

– Когда духи рода делали из меня удаган, – продолжила шаманка, – они не досчитались в моём теле костей, – она повернулась, и в её взгляде было что-то такое, от чего даже Энхуу, с самого своего рождения живая в Нижнем мире и знакомая со всеми его мрачными тайнами, почувствовала холод меж лопаток. – За каждую недостающую... они забрали души родственников, – ветер стих, будто притаился. – Забрали всех, – в наступившей тишине прошептала Эрдени. — Всех. До единого.

И тогда Энхуу поняла, почему шаманка живёт одна.Где-то внизу, в стойбище, засмеялся ребёнок – звонко, беззаботно, не ведая ещё, что солнце вот-вот опустится за горизонт, и за холмом клубятся уже, разрастаясь, глубокие предзакатные тени.

– Обычно в племени рады иметь шамана. Но они бы предпочли, чтобы меня не было. Они притворяются, что не знают дорогу сюда. Хотя, когда им что-то от меня нужно, память их не подводит, – Эрдени ещё раз взглянула с холма на стойбище. Там одна девица давно уж на сносях, и скоро подойдёт ей время рожать. Тогда из стойбища за шаманкой пришлют. Она обернулась к духу, ожидавшему от неё расчёта. – Я заплачу тебе в когда луна взойдёт и опустится девять раз.

***

Плата была прекрасная. На девятый заход луны, как и было обещано, в ладони Энхуу легло украшение – серебряный гуу. Тончайшая чеканка изображала бурятский узор: завитки рогов, символ изобилия и вечного круговорота жизни. В центре сиял сердолик, огненно-красный, как закат над степью, обрамлённый мелкими гранатами, тёмными, как запекшаяся кровь. По краям звенели крошечные подвески – серебряные листья и бубенчики, которые должны были шептаться при каждом шаге, отгоняя злых духов.Это была не просто драгоценность – это был оберег, передававшийся в родах из поколения в поколение. Такие носили жёны и дочери знатных нойонов, и по тому, как холодное серебро сразу же согрелась в руке Энху, она поняла, что это не просто украшение, а сгусток чьих-то судеб, переплетение человеческих клятв, желаний, проклятий. Подвеска, казалось, пульсировала в ладони — будто в ней билось крошечное, но живое сердце. Энхуу сжала её так крепко, что почти перестала ощущать собственные пальцы. Такие подарки высоко ценились в мире духов. Плата стоило того, чтобы ждать.

– Тебе бы больше подошло золотое, – отстранённо заметила Эрдени, и в её голосе послышалась тень усталости, она камлала всю прошедшую ночь.

Больше бы подошло золотое, но золото – грязный металл, буряты его не признают и в юртах не держат.

Серебряный узор мерцал на груди Энхуу, будто лунный свет, пойманный в сеть из камней и металла. Эрдени наблюдала за ней украдкой – как хозяйка полярных сов поворачивала голову, ловя отблески на полированном серебре, как её тонкие пальцы скользили по чеканке, будто читая историю, выжженную в металле. Взгляд задержался на плавном изгибе шеи, где серебряный оберег лежал, каплей мерцающего света, на странной, нечеловеческой грации движений, которая была одновременно пугающей и...«... прекрасной», – мелькнуло у шаманки неожиданно, и она тут же сжала зубы, будто поймала себя на чём-то запретном.Удаган, которая все свои мысли должна контролировать перед духами, вдруг позволила себе... заглядеться? Эрдени резко отвела глаза, словно обжёгшись, но мысль уже пустила корни: что-то в этой холодной красоте было правильным, как узор на старинном клинке, как линия горизонта перед грозой.

Хозяйке полярных сов нравились люди, но этот человек был... особенным. Шаманка, которая не испытывает присущего людям трепета перед духами, но общается с ними на равных, спокойно и ровно. Независимо. Таких людей Энхтуя до того не видела, и было в этом что-то странное, незнакомое, что-то неудержимо для неё притягательное. И ещё эти руки... Руки Эрдени были испещрены тонкими шрамами – белыми нитями старых порезов и багровыми полосами свежих. Энхуу знала, что Эрдени часто приходится платить духам кровью, потому что другой платы у неё нет, и от этого ей становилось не по себе.

Энхуу начала приходить чаще, хотя удаган, даже зная о благоволении небесной девы, никогда её не звала. Хозяйка полярных сов появлялась по вечерам, когда Эрдени грелась у костра, глядя на огонь невидящим взглядом, и щурилась от дыма. Энхтуя молча садилась рядом, слушая, как потрескивают угли. Иногда шаманка бросала в огонь щепотку табака – подкормить духов. Иногда просто сидела, обнимая себя руками. Энхтуя стала сопровождать юную удаган к реке, когда та таскала воду в кожаных вёдрах. Шла чуть позади, наблюдая, как напрягаются тонкие мышцы на руках Эрдени, как капли падают с мокрых ладоней.С тех пор на Дальнем берегу хозяйка полярных сов всегда её встречала. Энхуу были известны тропы, невидимые для людского глаза. Она проводила шаманку мимо оврагов, в которых дремали голодные тени; мимо озёр, где тонули иные незадачливые шаманы. Эрдени эту помощь принимала спокойно и с достоинством, платила исправно. Синяков и ссадин на её коже постепенно становилось всё меньше, а вот недоверие не угасало. Удаган всегда оставалась настороже, близко к себе не подпускала, ничего не просила и не ждала. Смотрела всегда с отстранённым вежливым равнодушием.

Лишь иногда, когда Эрдени дремала у очага, Энхуу неслышно опускалась рядом и смотрела, как тени от огня скользят по её лицу, смягчая черты, делая их почти детскими. В эти мгновения хозяйка полярных сов позволяла себе то, что не было ей позволено ни в какое другое время – лёгкое прикосновение к виску, едва уловимое движение пальцев вдоль линии подбородка.Эрдени, даже во сне чувствуя это, непроизвольно задерживала дыхание, замирая, будто боялась спугнуть мимолетную нежность. Её веки чуть вздрагивали, но не открывались – словно ночами существовало между духом и человеком негласное перемирие.Наутро обе притворялись, что ничего не произошло.

***

Поздней осенью к Эрдени обратились с просьбой вылечить заболевшего ребёнка, да слишком поздно. До последнего не хотели идти к чёрной шаманке, у разных заклинателей просили помощи, даже у ламы из монастыря, да бестолку. Когда пришли наконец, было уж поздно. Вечер уже сгущался над степью, когда к одинокой юрте подъехали двое. Мужчина, сгорбленный от горя, вёл под уздцы усталую лошадь, а в седле, прижав к груди завёрнутого в одеяло ребёнка, сидела женщина. Лицо её было мокрым от слёз. Стоя у входа, просители вновь снова заколебались, позволив страху овладеть собой. Оба смотрели на едва приоткрытую дверь шаманской юрты, но никто не решался сделать к ней первый шаг.

– Войдёте или там стоять будете? – раздался из темноты низкий, спокойный голос. 

Преодолев наконец робость, они вошли внутрь, где пахло дымом, сушёными травами и – они не хотели бы признаваться себе в этом до последнего – кровью. Костёр, подле которого сидела хозяйка, почти угас, лишь угли тлели в подступающих сумерках.

– Поздно пришли, – хмыкнула шаманка, даже и не взглянув в их сторону.

– Мы всюду искали помощи, но никто не помог, – запинаясь, проговорила женщина и только крепче прижала свёрток к груди. – У нас одна надежда осталась – на тебя.

– М-м-м... Напоследок эту надежду оставили, потому что в стойбище говорят, что если помощи у меня попросите, то по ночам приходить стану? Что плату душами беру? – горечь в голосе скрыть ей не удалось, она пронизывала его весь.

Родители потупились. Шаманка усмехнулась – без радости.

– Раз пришли, стало быть, и такую плату теперь готовы отдать?

– Эрдени, любую, – мужчина вдруг упал на колени, протягивая к ней руки.

Они не соврали, надежда у них и впрямь осталась последняя. Эрдени, минуя протянутые к ней руки, молча подошла, слегка откинула край одеяла и положила ладонь на лоб ребёнка. Её пальцы на мгновение дрогнули.

– Ещё дышит... – пробормотала она. – Ладно. Я буду камлать, хотя, кажется, что уже и незачем. В это время вам нельзя будет выйти из юрты, и никому нельзя будет войти. Ослушаетесь запрета – тогда смерть заберёт своё, и никто вам уже не поможет.

Родители притихли. Удаган достала из мешочка щепотку чего-то горького, бросила в огонь, и тяжёлый дым сразу пополз по юрте. Шаманка взяла бубен, провела по нему пальцами, медленно, нежно, будто разом забыла о своих просителях. Подсушив его над разгоревшимся огнём, она ударила колотушкой по натянутой коже, и бубен отозвался глухим утробным уханьем, заглушая первые слова камлания.

***

Эрдени оказалась права – камлать уже было поздно. Как бы щедро ты ни задаривал своих онгонов, как бы быстро они не носили тебя по Нижнему миру, если духи болезней уже утащили украденную душу к себе в логово, когда они уже вкус её ощущают у себя в пасти – поди договорись с такими, попробуй откупись от них. Нормальному шаману остаётся только пожать плечами и вернуться к живым, своя шкура-то всё равно дороже. Но когда в стойбище говорят, что ты чёрный, то можешь уже и не возвращаться. Сейчас этот ребёнок умрёт прямо у родителей на руках, и все будут говорить, что это ты её забрала и скормила своим онгонам. И что, если б только родители к тебе не пошли, дитятко бы их протянуло ещё лет сто. В стойбище и так уже ползут самые неприятные слухи, твою юрту и так уже обходят, словно чумную, но после такого жизни они тебе уже точно не дадут. Поэтому Эрдени тянется к поясу и сжимает покрепче в ладони маленький бурятский нож.

***

Несмотря на раны, она выбралась из тёмного чертога, где дух болезни держал душу ребёнка в железной клетке. Выбралась вместе с этой душой, маленьким огоньком, греющим ладони. Вернулась в своё тело, чествуя, как на боку проступает рана, окрашивает кровью шаманский плащ. Нижний мир – это не сказка с хорошим концом. Там всё всерьёз. Она едва успела вернуть душу ребёнку, прежде чем потерять сознание. Ощущая, как по краям подступает к ней темнота, она успела подумать о том, что не хочет, так сильно не хочет умирать. Но на Ближнем береге некому было выхаживать её травами и заговорами. И в юрту её заходить боялись.

***

Эрдени открыла глаза, и первое, что она увидела – низкий полог из оленьих шкур, пропускающий тусклый свет. Боль ещё была злой, но уже не рвала сознание на клочья. Удаган попыталась пошевелиться – и тут же ощутила тепло подле себя, лёгкое, уютное. Чужое. На Ближнем берегу у неё и впрямь никого не осталось. Но на Той стороне...

Энхуу сидела рядом, склонившись, её пальцы замерли в воздухе, будто она только что поправляла одеяло. Золотые глаза хозяйки полярных сов расширились, в них мелькнуло что-то живое. Эрдени осторожно приподнялась на локтях, мутным взглядом оглядывая чум хозяйки полярных сов.

Мягкий свет очага дрожал на стенах из плотно подогнанных оленьих шкур, окрашивая пространство янтарь и мёд. Где-то рядом потрескивал огонь, над ним на треноге висел медный котелок, откуда доносился насыщенный аромат бульона. В углу, на мягкой подстилке из шкур, дремали две белые совы, нередко сопровождавшие Энхуу. Одна из них приоткрыла круглый жёлтый глаз, оценивающе посмотрела на очнувшуюся шаманку, затем снова уткнулась клювом в перья. Воздух был наполнен смесью запахов – дымного чая, тлеющего берёзового трута, сушёной рыбы и чего-то ещё, неуловимого, что Эрдени опознала как запах самого духа – холодный, как снежная тундра ночью, с едва уловимыми нотами осоки и мха. И ягод. Внутри было тепло и уютно, несмотря на ледяное дыхание тундры за стенами. Как... как дома.

– Что это ты выдумала, – хозяйка полярных сов смахнула украдкой слезу, – рано тебе ещё умирать.

Шаманка уже набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, но горло сдавило спазмом, и она вдруг поняла, что плачет. Эрдени даже попыталась засмеяться сквозь слёзы – привычный защитный жест, насмешка над неожиданной слабостью, – но вместо смеха получился только сдавленный стон.Она так привыкла к своему одиночеству, привыкла рассчитывать только на себя, она себе и думать не разрешала о чьей-то помощи. Всю жизнь – сжатые зубы, сведённые от боли сухожилия, кровь на ладонях. «Выдержишь, потому что выбора у тебя нет». Долгие годы она ночами сама перевязывала себе раны, а днём притворялась, что ей не больно. Она даже представить себе не могла, что кто-то вдруг окажется рядом. Что кто-то останется. Что можно не драться, не сбивать кулаки в кровь, что можно просто... упасть – и тебя поймают.

Она прижалась к Энхуу, уткнувшись лицом в её плечо, и тихо, беззвучно, заплакала, не в силах совладать с собой и сдержать охватившую дрожь. Хозяйка полярных сов сидела, не смея пошевелиться. Столько дней она ждала, когда спадёт с удаган броня, когда та перестанет притворяться, что ей ни в чём не нужна чужая помощь. Но теперь, когда это случилось, она не знала, что делать. Её руки застыли в воздухе, будто боясь коснуться, чтобы не спугнуть.

Потом Эрдени отстранилась, резко, как будто спохватившись. Вытерла щёки тыльной стороной ладони и внимательней всмотрелась в лицо Энхуу. И правда было о чём беспокоиться – потусторонний дух выглядел измождённым. Синева под глазами, нездоровая прозрачность кожи. Как будто кто-то вытягивал из неё жизнь по капле.

– Сколько дней ты уже так?

– Два раза по семь, – тихо ответила Энхтуя.

Два раза по семь – в чуме, приглядывая за раненой шаманкой. Не отходя даже поохотиться. Эрдени нахмурилась.

– Это очень много.

Эрдени вскрывает своё запястье ножом, прежде чем Энхуу успевает это предотвратить. А когда дело сделано, уже поздно исправлять, потому что две недели – это правда очень много, и Энхуу припадает губами к ране, не успев ни о чём подумать.

Замерев, шаманка смотрела, как на глазах преображается хозяйка полярных сов. Как серая кожа наполняется вновь цветом – не человеческим румянцем, а словно тихим перламутровым сиянием, будто по коже ползёт лунный свет. Даже волосы, тускло ниспадавшие по плечам, будто впитали силу и переливались теперь, как иней на рассвете. Наконец Энхуу оторвалась. Капля крови замерла у неё на губе, алая на фоне белой кожи. Она облизнулась медленно, глядя в пространство расфокусированными широкими зрачками, словно немного пьяная. Некоторое время они молчали. Обе знали, что это не плата.Это был дар.

Эрдени потянулась, чтобы погладить сову по лицу. Губы тронула слабая виноватая улыбка.

– Энхуу, прости. Я не хотела тебя привязывать.

– О чём ты? – полярная сова прикрыла глаза, прижавшись щекой к её ладони. – Духи всегда жаждут быть привязанными к шаману.

Эрдени отвела взгляд. В её глазах отражалось пламя костра – два крошечных огонька, дрожащих в черноте.

– Ну не ко мне же, – она вновь попыталась улыбнуться, но в этот раз получилось что-то кривое, болезненное. – Посмотри на меня. Жалкое зрелище.

Эрдени знала правила, онгоны хорошо её научили. Ей хорошо известно было, что дух, привязанный кровью, не то, чтобы полностью теряет свою свободу, однако, всё же ему гораздо сложнее сопротивляться приказам привязавшего заклинателя, он будет инстинктивно защищать его иногда – в очень редких случаях, – даже ценой собственной жизни.  Шаманы всё больше себя щадили и старались лишний раз руки не кромсать, даже чтобы обзавестись на Дальнем Берегу новыми прислужниками. Эрдени духов кровью кормила часто. Сколько их уже было у неё – этих привязанных, обязанных? Она бы даже не назвала точное число. Но именно Энхуу, хозяйку полярных сов, удаган привязывать не хотела. Ей почему-то важно было, что она находится рядом по своей воле, приходит по собственному желанию.Вслух она этого не скажет. Не признается в этом даже самой себе.

– Противостоять зову вашей крови сложно. Но даже если бы мне дали выбор, – медленно проговорила Энхтуя, – я бы снова выбрала быть твоей.

В её голосе не было ни следа укора и сожаления. Да, она была связана теперь. Но какая это была сладость – эта нить, натянувшаяся между ними, эта тёплая тяжесть в груди, этот пробудившийся из глубины инстинкт. Она прижала ладонь шаманки к своей груди, где под холодной кожей теперь билось что-то новое – отголосок человеческого сердца.

– Ты думаешь, мы сопротивляемся этим узам? – её голос стал тише, сделался почти шёпотом. – Для нас это как... обрести дом, как почувствовать, что ты кому-то нужен. По-настоящему. Мы привязываемся навсегда. Даже когда шаман умирает – часть нас умирает вместе с ним.

Эрдени замерла почти в ужасе от слов полярной совы. Она знала, что духи любят вкус крови, что тянутся к ней и жажды своей преодолеть не могут. Но не подозревала, что для них эта связь – не просто взаимовыгодный договор, а нечто... гораздо большее.

– Я не та, к кому стоит привязываться, – она посмотрела на свои шрамы, на исхудавшие после болезни пальцы. – Ты со мной пропадёшь.

Энхуу рассмеялась – и в этом смехе было что-то почти человеческое. Отчаянное и горькое. Так смеются покорившиеся судьбе смертники.

– Слишком поздно, удаган. Потому что, кажется, я тебя...

– Замолчи, – шаманка едва успела вскинуть ладонь, прижав её к чужим губам.

Резкое движение отозвалось болью в боку, а потом в груди, и Эрдени беспомощно опустила руку, понимая, что опоздала. Хозяйка полярных сов не успела договорить, но всё уже было ясно. Энхуу прижалась лбом к её плечу, и Эрдени наконец осмелилась обнять её – эту странную, прекрасную полярную сову, её духа, который теперь навсегда будет искать тепло её рук, как путник – огонёк в степи.

***

Тьма уже плотно легла на степь, когда Эрдени наконец отпустила последние тени умершего. Руки дрожали от усталости, а в висках стучало – камлание длилось целый день, и к вечеру шаманка едва стояла на ногах. На этот раз позвали её в дальнее стойбище. Своего шамана у них не было, душу умершего некому было спровадить в Нижний мир, так она и повадилась бродить в ночи между юртами, вытягивать силу из живых и всё звать их за собой, заунывно, настойчиво. Тут уж не будешь разбираться, нос воротить, поедешь помощи просить и у чёрного шамана. Тем более, чёрный шаман для таких дел – заклинатель самый подходящий. Эрдени своё дело сделала, неприкаянную душу поймала и до самых врат в Нижний мир проводила, убедилась, что приняли, что больше живых беспокоить она не будет. Как водится, хоть удаган и отблагодарили щедро, на ночь ей остаться не предлагали, да она и сама бы не согласилась. Слишком много здесь было чужих глаз и чужого горя. Ей скорее хотелось в ночную степь, ощутить, как свежий ветер обжигает кожу, напоминая, что она здесь, что перешла черту, вернулась из небытия окончательно. Что боль в напряжённых мышцах, покалывание в онемевших пальцах, даже горечь на языке – это всё её, настоящее, живое. Она шла, намеренно ступая босыми ногами по жёсткой траве, вдыхая запах полыни и дыма, слушая, как где-то в темноте стрекочут кузнечики. Шла, покуда хватало у неё сил идти. А когда они иссякли, остановилась на ночлег под раскинувшимися над степью бескрайними небесами.

Костер потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на лица. Эрдени сидела у огня, протянув к нему руки. Пальцы всё ещё немели от прикосновений к тому миру – даже сейчас ей казалось, что под ногтями застрял чёрный песок с Дальнего берега. Шаманка смотрела в огонь, будто в его пламени могла разглядеть ответ на вопрос, который не давал ей покоя весь вечер.

– У тебя что-то случилось, удаган? – Энхуу провела пальцами по её запястью, чувствуя под кожей учащённый пульс.

Весь вечер она следовала за Эрдени неотступно, но заговорить решилась только сейчас. Она не могла объяснить это себе, но в воздухе словно незримая угроза чувствовалась, да такая, что полной грудью не вздохнёшь. Шаманка ответила не сразу. Где-то в степи завыл ветер, и угли на мгновение вспыхнули ярче, осветив её лицо – усталое и задумчивое. Она сжала кулаки, ощущая, как под ногтями впивается в ладони собственная боль.

– Сегодня в стойбище я видела, как безутешно плакали родственники умершего в стойбище, как случившееся с ними было необратимо, – наконец произнесла Эрдени, Энхуу видела, как по её лицу скользит оранжевый отблеск костра, но не может скрыть бледность. – И самое худшее в том, что я это понимаю. Я смотрела, как все, кого я любила, уходили один за другим. И в какой-то момент я подумала, что ушёл последний, что больше не осталось тех, кого можно потерять. А потом поняла, что последней буду я, – удаган резко вдохнула, будто перед прыжком в ледяную воду. Глаза её вспыхнули в темноте, но не отражением костра, а новым внутренним огнём – яростным и отчаянным. – Я бы отдала всё, Энхуу. Больше, чем всё. Мои кости, мою память, само моё имя в устах живых. Я бы через любые запреты переступила. Стала бы чудовищем, если потребуется, только чтобы Эрлик никогда мою душу не получил, – костер затрещал, выбросив в ночь сноп искр, будто предостерегая, но в голосе Эрдени уже набирала силу, крепла опасная, исполненная ярости решимость. – Клянусь тебе, что найду этот способ. Даже если для этого придётся перевернуть оба мира, даже если в конце меня и человеком-то нельзя будет уже назвать. Я разорву этот круг, и пусть мне придётся переступить через все законы – и здешние, и потусторонние.

Пока шаманка говорила, она безотрывно смотрела в костёр, а когда подняла наконец глаза, увидела, что у Энхуу аж перья дыбом встали.

– Опасные мысли, удаган, – предупредила она мягко, стараясь, чтобы голос у неё не дрожал. – Нарушать естественный порядок вещей, значит, навлечь на себя беду, которую даже я не смогу отвести.

Она прижалась к заклинательнице всем телом, не зная, как объяснить ей своё беспокойство, надеясь, что она поймёт это и без слов. Эрдени спрятала лицо у неё на плече, закрыв глаза, напряжённые плечи упали, злость ушла.

– Я очень боюсь, Энхуу, – тихо призналась удаган, подтянув колени к груди. – Боюсь, что однажды мне тоже придётся сделать этот шаг в пустоту, ступить на Тот берег, чтобы уже никогда с него не вернуться. Оставить всё. Стать просто памятью. Призраком, которого кто-то будет звать в пустоту.

Хозяйка полярных сов почувствовала, как что-то натянулось у неё внутри, словно струна – та самая нить, что связывала её с шаманкой. Она чувствовала острую боль за своего человека, за упрямую шаманку Эрдени, такую хрупкую, смертную и живую. И между тем она была духом, которому древний инстинкт подсказывал, как опасен тот путь, который она себе выбирала, и как бы эти мысли и впрямь не отняли у неё всё, не завели в такое место, которого стоит бояться куда сильнее Нижнего мира и чертогов дедушки Эрлика. И страх этот был острым и обжигающим, как раскалённый металл.Но слова, слова, которыми можно было бы выразить всё это, к ней не приходили.

– Что бы ни произошло, я всегда буду с тобой, обещаю, – наконец прошептала хозяйка полярных сов, касаясь её щеки. – Но таков естественный порядок вещей.

Это продолжение далось ей ценой внутреннего надрыва. Слова жгли язык, как ложь, хотя и были правдой, самой неподдельной и искренней, самой нерушимой.

– Разве человеку не предначертано победить даже естественный порядок вещей, Энхуу? – в голосе Эрдени звучал не вызов даже, а дерзкая, отчаянная одержимость, пугавшая древнего духа полярной совы, видевшего на своём веку немало людей и немало судеб.

Вместо ответа Энхтуя прижалась губами к её губам – горячо, настойчиво, словно пытаясь выжечь эти мрачные мысли поцелуем. Шаманка отозвалась на ласку. И только когда звёзды уже густо усыпали небо, а костёр начал потихоньку оседать, они оторвались друг от друга, и притихшее дыхание сплелось с предрассветным воздухом. Но уже с того момента Эрдени знала – эти мысли никуда не уйдут. Слишком она долго выгрызала для себя эту жизнь, слишком долго выцарапывала её у судьбы когтями, чтобы однажды последовать за умершими. Ей нужен другой выход. Она будет его искать.

***

Оранжевые языки лизали сухую траву, чёрный дым клубился над горизонтом, всё полз, полз по земле, и жар стоял такой, что воздух дрожал, искажая очертания далеких холмов. Степь горела. То лето выдалось особенно жарким, всю траву высушило ещё в июле, и много дней не было дождя. Чтобы пожар разгорелся, хватило бы и случайной искры. Всё живое бежало от огня, даже духи-хозяева местности скрылись где-то в горах. Люди оставили своё стойбище ещё вчера, когда солнце поднялось из-за горизонта в недобром молочном тумане, предвестнике беды. Лишь одна юрта, та, что была вдалеке от остальных, так и осталась стоять.

Запрокинув голову к небу, Эрдени танцевала в сухой траве. Огонь был ещё далеко, но волосы её, распущенные по плечам, уже пахли гарью. Она праздновала скорое приближение ада, чувствовала, как он уже почти касается её кожи. И не было ни одной живой души, которая бы её вразумила, от онгонов тоже ни совета не стоило ждать, ни приказа – духи огня боялись. Лишь один из них был сильнее своего страха. И пусть, чтобы добраться к ней, ему пришлось подпалить себе перья по краям, сейчас это было неважно.

– Умоляю тебя, моя прекрасная удаган, беги, ты ещё успеешь, – знакомый голос донёсся до Эрдени словно из небытия.

Пальцы впились в кожу шаманки, пытаясь встряхнуть, вернуть её к реальности. Эрдени лишь медленно подняла голову. Хозяйка полярных сов ожидала, что в них проступит сейчас узнавание, но в них была пустота, словно ревущий в степи огонь уже добрался до удаган и не оставил после себя ничего живого.

– А в чём смысл, Энхуу? – её голос звучал хрипло. – Мне предстоит второе посвящение и, видишь ли, у меня всё так же не хватает костей, – лёгкий, нервный смешок вырвался из её груди. – У меня больше никого не осталось. Так стоит ли мне бежать?

Горло шаманки сжалось, но слёз не было – только этот странный прерывистый смех, пугающий до дрожи.

Хозяйка полярных сов застыла беспомощно, пока разум её лихорадочно искал ответ: как вывести юную удаган из этого исступления, даже в подступающем безумстве такую прекрасную. Как вернуть ей силы жить и бороться за свою жизнь с прежней яростью. Ответ пришёл к ней, внезапный, простой, пугающий Энхуу тем, что при своей правильности он означал, что ей неминуемо придётся преступить закон, на секунду поступиться правилами, которые не дерзнул бы нарушить даже её отец, грозный Караш-бий, страж порога. Впрочем, узнай он, что это сделала его дочь, он бы наверняка от неё отказался и покарал бы жестоко. Но Энхуу тряхнула головой, отгоняя эти мысли.

Так ли плохо нарушение запрета, если никто от этого не пострадает, а Эрдени можно будет спасти. Обязательно можно будет спасти. Больше ничего не сказав, хозяйка полярных сов рванула Эрдени за собой – не в сторону убежища, не прочь от огня, а сквозь него, сквозь сам дым, сквозь пелену жара, на Дальней берег, в то место, куда даже духи боялись ступать без особого разрешения.Вместо степи перед ними раскинулось бесконечное чёрное озеро, гладкое, как застывшая смола. Его воды не отражали неба – потому что неба здесь не было, лишь низко нависающий туман, клубящийся, словно дым от степного пожар достиг и Той стороны.Словно бесконечная паутина в воздухе над зеркальной поверхностью тянулись бесконечные нити – насколько хватало глаз. Они спускались из тумана, тонкие, словно сплетённые из дорогого шёлка, переливающиеся то кроваво-красным, то тускло-серым отсветом. Каждая была привязана к деревянному столбу, поднимавшемуся из воды – одни низко, почти касаясь поверхности, другие уходили высоко вверх, теряясь в пелене тумана.

– Что это за место? – тихо спросила Эрдени, заворожённо глядя по сторонам. – Зачем мы здесь?

– Здесь хранятся отпущенные людям сроки, – прошептала Энхуу, не отпуская её руку. – Длинные и короткие. Ярко-алые нити – те, что ещё полны жизни. Поблёкшие – прожитые наполовину. Почти прозрачные – те, что вот-вот порвутся.

Энхтуя протянула руку, и её пальцы осторожно обвили одну из нитей – густо-алую, плотную, переливающуюся, как свежая кровь под солнцем. Она пульсировала в её ладони, словно живая.

– Видишь? – голос духа хозяйки полярных сов звучал почти нежно. – Она крепкая.

Эрдени замерла.

– Это...

– Твоя.

Нить дрожала, как натянутая тетива, излучая тепло – не обжигающее, как степной пожар, а ровное, глубокое, как биение сердца.

– Нет нужды рвать её раньше времени, – прошептала она. – Возвращайся и спасай себя, хорошо?

Шаманка молчала, лицо её было таким, как раньше, бесстрастным и задумчивым, будто слова полярной совы не совсем дошли до неё. И тогда Энхтуя подалась вперёд, порывисто обняла своего человека в последней отчаянной попытке вразумить его. Эрдени словно очнулась, вынырнула из забытия, её руки обвили хрупкие плечи Энхуу, пальцы скользнули по невесомой ткани её одежды, как будто она была единственным якорем в этом бесконечном море теней.

– Хорошо, – выдохнула Эрдени в белые, как снег, волосы полярной совы.

Энхуу закрыла глаза от облегчения и не видела уже, как уголок рта у шаманки дрогнул.Как пальцы её сжались в кулак.

❂ ❂ ❂

Дождь перестал, и редкие капли теперь срывались с мокрых листьев нарушая мрачную тишину. В предрассветных сумерках я чувствовала себя окончательно продрогшей. Энхтуя замолчала. Казалось, она уже и так сказала достаточно, и расспрашивать дальше я не смела, но рассказ не был окончен, и это заставляло меня сидеть в напряжении, ловить в темноте её сбившееся дыхание, ожидая момента, когда оно снова перейдёт в шёпот.

– Я хотела просто утешить её, позволив увидеть, что её судьба ещё долга, – её голос был глухим от груза воспоминаний, что она десятилетиями прятала даже от самой себя. – Но она меня обманула.

– Обманула?

Её лица почти не видно было во мраке, лишь глаза горели холодным золотом, тихим нездешним светом. В голосе послышалась едкая насмешка.

– Она знала об этом месте. Не знала лишь, где искать его. Ну так я ей показала.

– И что случилось... потом?

Энхуу закрыла глаза. Её пальцы впились в собственные плечи, как будто она пыталась удержать себя от дрожи.

– Она выкрала свою смерть. Дедушка был очень зол. Он отправил меня исправлять содеянное, приказал вернуть то, что принадлежало ему... Тогда я видела её в последний раз.

❂ ❂ ❂

Полярная сова летела над лесом. Он встречал её сырым, пронизывающим холодом. Первый снег, выпавшей накануне, укрыл землю словно рваной и мокрой ватой, свидетельствуя о том, что поздняя осень переходит наконец в зиму, и совсем скоро ночи станут ещё длиннее. Воздух был тяжёлым от влаги, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной сыростью. Сквозь голые переплетённые ветви деревьев пробивался тусклый свет угасающего дня. Тишина стояла неестественная, глухая. Ни птиц, ни зверей – будто лес затаился в ожидании чего-то. Энхтуя летела, не останавливалась – следы вели её вперёд, едва заметные отпечатки босых ног на влажном снегу, прерывистые, будто шаманка то бежала, то шла медленнее, словно совсем выбилась из сил. Иногда на снегу появлялись капли, тёмные и густые. Энхуу не хотелось думать, что это.Снег уже занимался снова, и она торопилась: если метель опять разразиться и скроет оставшиеся следы, будет уже слишком поздно её искать. И вдруг что-то мелькнуло между деревьями. Зоркий глаз полярной совы заметил движение. Тень. Знакомая. Энхуу взмахнула крыльями, бесшумно пикируя туда, где в зимнем лесу без дороги брела Эрдени. Снег уже припорошил её плечи, заплёл серебряные нити в чёрные волосы. Рукой она зажимала на плече небольшую рану, видимо, полученную от стража хранилища. Она не была серьёзной и почти уже не кровоточила. Полярная сова ударилась об землю за её спиной, вновь перекидываясь человеком.

Секунда понадобилась ей, чтоб собраться с мыслями, обуздать все чувства, бушевавшие в грудной клетке: страх за неразумного человека, самого шагавшего навстречу ужасной участи; жгучая злость от преданного доверия; радость и облегчение от того, что нашла её раньше, чем Эрлик начал свою охоту. Сова перевела дух, и её голос разнёсся по лесу, эхом отскакивая от чёрных, голых стволов деревьев.

– Что ты сделала, Эрдени?

Шаманка медленно повернулась.

– Это ты, Энхуу. Я знала, что ты придёшь, – замёрзшие губы тронула слабая улыбка, и в груди у полярной совы сразу же вспыхнула надежда.

Не может быть такого, что если человек один раз оступился, то ему нет теперь дороги назад. Они вернут украденное назад в хранилище, и девы Третьего неба омоют тело Эрдени в водах реки забвения, заставив навсегда забыть дорогу в запретное место. Она ещё сможет уговорить дедушку.

– Умоляю, моя милая удаган, идём со мной, всё ещё можно исправить!

Голос как-то странно оборвался к концу фразы, и тут же Энхуу про себя подметила, что, может, это уже неправильно, называть её «удаган» – онгонов при ней не было. После того, что сделано, все до единого отказались ей служить. Она уже не была шаманкой. Пусть внешне ничего и не изменилось, воздух вокруг Эрдени словно сгущался, становясь тяжёлым и вязким, каждый нерв заставляя звенеть тревогой. Она уже и человеком-то не была.

– Я теперь свободна, – улыбка снова тронула её губы, торжествующая, немного рассеянная, будто она сама до конца не верила в то, что произошло.

– Эрдени, умоляю, идём. Дедушка вот-вот пустит по твоему следу гончих псов. Он всего день формы дал мне, чтобы тебя найти. Я так его уговаривала!

– Это ерунда, я больше не в его власти, – спокойно отозвалась Эрдени. – Пускай попробует догнать меня, и у него ничего не выйдет. Не бойся, идём со мной, обещаю, они и пальцем тебя не тронут. Я знаю, как от них скрыться, – её голос звучал ласково, как никогда прежде, но, когда она протянула руку, чтобы коснуться Энхуу, та отпрянула инстинктивно.

Горло перехватило спазмом.

– Так нельзя. Ты должна вернуть то, что взяла из тайного хранилища. Дедушка создал души человеческие, создал жизнь и смерть, ему ими и распоряжаться. Нельзя нарушать естественный порядок вещей.

– Да будь он проклят, этот ваш естественный порядок вещей, что вы все так на нём помешались, – голос Эрдени сорвался на хриплый шёпот, полный ярости и боли. – Почему люди не могут выбирать, жить им или умирать? Почему всё за них решают духи, которые и в шкуре-то человеческой никогда не были?  Вы не знаете, каково это – любить эту грязную, жестокую жизнь так сильно, что готов отдать за неё всё. А потом вдруг понять, что тебе даже этого выбора не оставили! Что твоя судьба – всего лишь ниточка в чужих руках! У нас нет права решать – бороться нам или сдаться? Жить или... – её голос дрогнул, – или хотя бы достойно уйти, когда решим мы, а не когда какой-то древний закон скажет «хватит»?

– Если ты сейчас, пока не поздно ещё, не остановишься, то к чему ты стремишься, нельзя будет назвать жизнью, – Энхуу протянула руку, но не осмелилась прикоснуться, пальцы замерли в воздухе, будто ощущая незримый холод, исходящий от шаманки. – У тебя впереди вечность, но эта вечность полна мучительных скитаний впотьмах, постоянным бегством от суда Эрлик-хана и абсолютным одиночеством. Ни один огонь не согреет тебя, ни один голос не отзовётся в ответ. Ничего не останется от прежней жизни. Имя матери растворится в памяти, как круги на воде, руки перестанут помнить вес бубна и постепенно, мало-помалу ты совсем забудешь себя. И однажды, посмотрев в воду, даже отражения своего не узнаешь. Я прошу тебя, верни то, что взяла, пока не поздно. И я обещаю – когда придёт твой час, я сама провожу тебя. Сквозь все миры. До самого конца.

– Постоянное бегство и одиночество, – эхом задумчиво проговорила Эрдени, словно слова полярной совы доходили до неё лишь обрывками. – Одиночества можно и избежать. Идём со мной, Энхуу. Ведь если ты с пустыми руками к нему вернёшься, он точно не будет милостив, не взглянет даже на ваше родство. В чертоге владыки Нижнего мира тебя ничего хорошего не ждёт.

Хозяйка полярных сов печально покачала головой.

– Я не могу с тобой пойти.

– Тебе даже наказание Эрлика не так страшно, как моё общество? Энхуу, ты ведь обещала, – проговорила Эрдени с горькой усмешкой, глядя куда-то в сторону. – Ты обещала, что всегда будешь со мной. Что бы ни случилось.

– Придётся мне нарушить это обещание.

– Вот как.

Пустой безжизненный взгляд скользнул по полярной сове, по снегу и чёрным стволам деревьев, не задержавшись ни на чём. Эрдени повернулась, намереваясь уже уйти, но застыла, когда чужие пальцы сомкнулись на её запястье.

– Я приведу тебя силой, даже если ты возненавидишь меня, потому что – Тенгри синее небо свидетель моим словам – ты сама ведаешь, что творишь.

– Ты прости уж, Энхуу, но я не думаю, что у тебя получится, – и такой холод звучал в этих словах, что даже полярную сову, привыкшую к злым буранам полярной ночи, пробрало до костей. По голосу её ясно было, что боль ушла, что на её место ступила злоба, едкая, чёрная, прожигающая насквозь.

Из-под снега словно чёрные ленты вырвались – не тени, не дым, а что-то плотное, липкое, будто живое. Они обвили руки Энхуу, ноги, шею, сжимая с нечеловеческой силой, заставляя упасть на землю. Она дёрнулась, но путы впились от этого лишь сильнее. Даже совой обратно было не перекинуться. Эрдени присела рядом с ней, с интересом наблюдая за безуспешными попытками сбросить с себя путы. Оперлась о ладони подбородком.

– Что ты... Ты ведь не шаманка больше, – задыхаясь, проговорил попавший в ловушку потусторонний дух.

– Это правда, – спокойно подтвердила Эрдени. – Но и онгоны мои тебя бы не удержали. А вот заклинания я всё ещё могу творить. И, кажется, они стали только сильнее.

– Да что с тобой? Выпусти меня!

– Нет.

Энхуу зажмурилась, делая ещё одну отчаянную и безуспешную попытку выбраться. Она чувствовала, как что-то древнее и страшное пульсирует в этих тенетах, вытягивая из неё силу. Задышала часто, как загнанный зверь, угодивший в ловушку, из которой уже нет выхода. Ей было больно и плохо, хотелось в тепло, но вместо этого она лежала на снегу, на сырой земле, связанная как какой-то... злой дух, с которым ни один шаман церемониться не станет. В висках вместе с кровью билось непонимание, почему Эрдени, её Эрдени, заставляет её проходить через такое. Бессилие накатывало волнами, горькое и тяжёлое, как вода в лёгких утопленника. Она – древний дух, хозяйка полярных сов – лежала поверженная, связанная руками той, ради кого переступила через самый суровый закон. Силуэт Эрдени расплывался в подступающей метели, будто таял на глазах. Энхуу сморгнула – и только тогда поняла, что это не снежная пелена искажает очертания, а слёзы, выступившие на глазах. Жгучие, непривычно тёплые на ледяном ветру. Она вдруг поняла, что это конец, что Эрдени уже не спасти, и что хуже всего – она сама её к этому подтолкнула, сама привела в хранилище. Сама влюбилась в ту искру безумия в глазах человека, что теперь сожгла их обеих. Что-то сломалось внутри, и удушающее бессилие полилось нарушу бурным потоком проклятий:

– Посмотри на неё, великая шаманка, которая решила, что умнее всех. Ей открывают великое таинство, а у неё на уме, как у самого мерзкого человечка, только украсть, разрушить, растоптать сапогом ради собственной выгоды! И ладно бы, если выгоды! Так нет, она шагает в бездну с упорством барана, сколько ни объясняй. Какая сильная, проводника своего связала, смерть стащила, дар потеряла, весь Нижний мир против себя настроила – и что теперь, умница? Думаешь, перехитрила всех? Чёртова дурная девка! Безродная удаган, которую даже собственные духи и то оставили! Чтоб Эрлик тебя всё-таки сцапал! Чтоб тебя наконец стошнило той тьмой, которую ты так жадно глотаешь! Чтоб никто ни в жизни, ни в посмертии больше не протянул тебе руки, – оскорбления лились сплошным потоком, Эрдени слушала их со скучающим видом, не меняясь в лице, пока буря наконец не утихла, иссякнув. Обессиленная полярная сова запрокинула голову к небу и затихла. Потом негромко, несмело, охрипшим на ветру голосом, спросила: – Ты... ты ведь тогда уже, в горящей степи, знала, что сделаешь?

– Знала, – в наступившей тишине голос звучал почти нежно, если бы не ледяная пустота за этими словами. – Я знала, что ты прилетишь, не сможешь долго смотреть.

– Как ты могла так со мной поступить? Я так верила тебе.

– Жаль. Не надо было.

Эрдени опустилась на колени рядом с полярной совой, взяла её лицо за подбородок, приподнимая. В руке мелькнул маленький бурятский нож. Он коснулся кожи слева, у самой брови – легко, почти ласково. Потом двинулся вниз. Полярная сова сквозь сжатые зубы всхлипнула от боли. Кровь выступила не сразу. Сначала появилась лишь тонкая алая ниточка, будто кто-то провёл мокрой кистью по пергаменту. Потом она набухла, потемнела – и алые капли побежали по щеке, смешиваясь со слезами, оставляя тёмные пятна на свежем снегу.

– Я проклинаю тебя, хозяйка полярных сов, Энхтуя! – Эрдени провела пальцем по кровавой дорожке, оставляя на щеке тёмный след. – Проклинаю на твоей крови. Проклинаю на то, чего ты пожелала мне. На вечное одиночество. Чтобы тебе вечно скитаться во тьме и холоде, и чтобы любая живая душа боялась к тебе приблизиться, чтобы считала тебя чудовищем. Таким же, каким ты считаешь меня, – Эрдени стряхнула снег с колен, поднялась и бросила через плечо насмешливо. – Когда-нибудь, если выживешь... будешь рассказывать другим духам, каково это – верить смертной.

Боль была такой сильной, что на какое-то мгновение ослепила. Чужих прикосновений больше не было, но Энхтуя чувствовала, как сквозь рану, сквозь кровь проникает в неё проклятье. Просачивается внутрь, как яд. Густое и горячее всё текло из оставленного пореза, заливая лицо, растекаясь по снегу: алое на белом. Энхуу беспомощно наблюдала, как Эрдени уходит в сумрак подступающей метели, как последние очертания её окончательно сливаются с белой мглой. Где-то в лесу завыл раненым зверем ветер, будто оплакивая то, что произошло.

Путы с уходом шаманки ослабли, и Энхтуя поняла, что больше её ничто не держит, но она даже не попыталась встать.Какая теперь разница?Скоро слуги Эрлик-хана найдут её и доставят в его чертог, где её ждёт суд и приговор. Дедушка найдёт её, накажет, и будет прав. Но это тоже не имеет значения.

Энхтуя лежала, запрокинув голову, и безучастно смотрела в черное беззвёздное небо. Снег падал на её лицо и почти не таял.