Глава 3: Клеймо

«Некоторые ритуалы называют священными. Но кто решает, где кончается святость и начинается жертвоприношение?»

Я не спала. Сон не приходил — не потому что я не хотела, а потому что само пространство не позволяло. Комната будто пропиталась остаточным напряжением, и воздух здесь был не для отдыха, а для выживания. Я сидела у двери, прижавшись к ней всем телом, как будто могла раствориться в этом дереве, стать незаметной, стать частью архитектуры, просто стеной — бесполой, безвольной, бесчувственной. Моя поза была не удобной, а защитной — ноги поджаты, колени прижаты к груди, ладони сжимали их так сильно, что ногти впивались в кожу. Боль — маленькая, почти незаметная, — помогала удерживаться на поверхности, напоминала, что я ещё здесь. Дыхание — сдержанное, мелкое. В этом дыхании не было жизни, только выдержка. Мне казалось, что любое движение разрушит хрупкое равновесие внутри, сорвёт заслонку — и наружу вырвется то, чему не место в этом теле.

Он ушёл. Но что-то осталось. Тепло. Тень. Вибрация его голоса, словно он всё ещё звучал в стенах. Не голос, а приговор. Дэмиан не просто посмотрел на меня — он прошёлся по мне взглядом, как сталь по коже, и этот след не исчезал. Его запах въелся в воздух — терпкий, властный, с ноткой чего-то хищного. Я чувствовала его в горле, в лёгких, под ногтями. В моей крови. В самой её формуле. Это было не прикосновение — это было заражение. Он оставил во мне что-то, чего я не могла ни назвать, ни вытравить. И с этим следом жила я, вся.

Когда раздался стук в дверь, он прозвучал, как удар в грудную клетку — глухой, точный, безжалостный. Я вздрогнула всем телом, словно кто-то дёрнул за внутреннюю нить. Это был не просто звук — это был зов, команда, проклятие. Я поднялась, не отдавая себе в этом отчёта. Ноги будто сами нашли опору, и под подошвами камень показался необычно холодным, влажным. Он впитывал тепло кожи с жадностью, как будто и сам был живым.

За дверью стояла женщина. Высокая, худая, обернутая в чёрную академическую мантию, она казалась не человеком, а механизмом — чужим, ровным, идеально лишённым эмоций. Её лицо было гладким, почти восковым, а глаза — серыми, тусклыми, как старые окна, за которыми никогда не горел свет. Она посмотрела на меня с таким выражением, будто уже знала, что со мной будет дальше, и это её ни капли не трогало.

— Надень, — произнесла она, протягивая мне накидку с капюшоном. Голос — ровный, без оттенков. В нём не было ни сочувствия, ни приказа. Только пустота. — И следуй.

— Куда? — мой голос был тише шёпота, но в нём дрожало то, что я сама не могла удержать.

— Молчи. И иди.

И я пошла. Не потому, что подчинилась — потому что знала: за этой фразой ничего больше нет. Там, где заканчиваются слова, начинается магия. И сила. И кровь.

Мы шли в тишине. Коридоры, в которые она меня повела, были мне незнакомы. Каменные стены становились грубее с каждым поворотом. Воздух — плотнее, сырее. Где-то наверху осталась Академия, свет факелов, чьи-то шаги, голоса, запах свежей древесины и мелких, знакомых тревог. Здесь, внизу, царило нечто иное. Воздух был плотным, как вино, настоявшееся на боли. Он оседал на коже, пропитывал волосы, проникал в рот, в лёгкие, в мысль. Я чувствовала, как под накидкой по спине медленно стекает пот — не от жары, а от предчувствия. Тело знало, что нас ведут не к знанию. К силе. К подчинению. Вниз — туда, где камни старше всех слов, где цепи не просто ржавые, а жаждущие.

— Что это?.. — сорвался с моих губ тихий вопрос.

— Посвящение, — прозвучало в ответ. — Все проходят.

Но в этих двух словах не было правды. Я чувствовала это каждой клеткой. "Все" — это было про других. Про тех, кто знал, куда идёт. Кто мог вернуться. Я же... Я не была частью "все". Я была исключением. Я была принесена. Отобрана. Не из-за силы. Из-за природы. Из-за метки, которую я сама не понимала.

Я шагала всё глубже, и с каждым шагом стены будто сжимались. Тьма становилась густой, почти осязаемой. Где-то рядом, за камнем, слышался шум — как дыхание зверя в клетке. Или как шепот древней магии, ещё не разбуженной.

С каждым шагом мир за моей спиной казался всё более иллюзорным. Шаг — и стены становились глуше. Шаг — и воздух гуще. Пространство будто втягивало себя, утягивая нас всё глубже в утробу Академии, туда, где не было больше окон, времени, объяснений. Звуки исчезали постепенно. Сначала — капли, что падали где-то из трещин потолка. Потом — ритм дыхания женщины впереди. А затем — даже звук моих собственных шагов стал глухим, как будто пол не отражал их, а поглощал.

Осталось лишь чужое дыхание. Тонкое, еле уловимое. Оно не принадлежало ни ей, ни мне. Оно не следовало за нами — оно шло рядом. Или внутри. Я ощущала его между лопатками — то ли как холодок, то ли как жар. Дрожь скапливалась под кожей, как будто вгрызалась туда, где тело чувствует до слов. Призрачная фигура, без плоти, но с тяжестью взгляда. Не шаги — присутствие. Не звук — давление. И я не знала, страшнее ли то, что я не могла его увидеть, или то, что, возможно, он уже был во мне.

Мы остановились перед дверью.

Древней. Упрямой. Живой.

Это было не просто полотно — это было предупреждение. Тёмное дерево, тяжёлое, словно напитанное кровью, окованное чернеющим железом, в которое были врезаны цепи. Не символ, не герб. Знамение. Сами звенья изгибались, как если бы их ковали не руки, а судьба. Они не образовывали рисунок — они оплетали, ограничивали, подчиняли. Эти цепи не несли красоту. Только власть. Только волю, застывшую в металле.

Женщина толкнула створку — без усилия, без напряжения. И дверь открылась, как будто сама решила: пора.

Свет не ударил в глаза — он не мог. Здесь не было света в привычном смысле. Всё пространство зала казалось наполненным тусклым сиянием, не исходящим ни от факелов, ни от ламп. Сами стены будто испускали тление. Как если бы камень помнил. Помнил всё, что здесь происходило — клятвы, кровь, трепет. Это был не свет — это было воспоминание о нём. Тень света, слепая от времени. И от этого становилось страшнее: потому что ты входил не в помещение — в память. В запечатлённую магией сцену, что никогда не была забыта.

Пол под ногами казался твёрдым. Но когда я посмотрела вниз, то увидела круг. Чёткий, вырезанный в камне, как клеймо. По его краю — знаки. Не руны, не буквы, не язык. Порезы. Надрезы. Глубокие, выверенные, изломанные. В них что-то было. И я знала, что это не краска. Это — кровь. И она не высохла. Она впиталась в камень, но не исчезла. Она была здесь. Всегда.

— Сюда, — сказала женщина. Её голос эхом отразился от стен, и стало ясно — здесь слышат даже мысли. — В круг.

Я не двинулась. Моё тело застыло на пороге. Словно понимало: достаточно одного шага — и уже нельзя будет вернуться. Это был не просто круг. Это был предел. Порог. Перерождение.

— Я не знаю, что это. Вы не объяснили, — мой голос прозвучал ровно, но внутри трещал.

— Тебе не нужно понимать, — в её тоне не было ни терпения, ни жестокости. Только равнодушие закона. — Магия — не вопрос. Магия — приговор.

Она не указывала пальцем — её взгляд был строже любого приказа. Он был как магический толчок в грудь. Я почувствовала, как фигуры в тени, укутанные в капюшоны, подняли головы. Я не видела их лиц, но знала — каждый из них смотрит. Каждый из них знает, кто я. И чего от меня хотят.

Я шагнула вперёд. Медленно. Осторожно. Но всё же — шагнула.

Камень под ногами обжёг ступни. Не жаром — холодом, как лезвие. Как суд.

И тогда он вышел из тени.

Сначала я увидела очертания: высокая фигура, ровная осанка, форменная одежда Академии, тёмные волосы. Он шагал беззвучно, как хищник, который знает, что ему не надо спешить. Он был в капюшоне, но я уже знала. До того, как он поднял взгляд. До того, как пальцы его руки потянулись к ткани и чтобы откинуть её.

Эшер.

Он не просто вышел — он заполнил пространство. Воздух стал иным. Плотнее. Горче. Животный инстинкт во мне — то, что я прятала, давила, замирала — вскрикнул, как если бы узнал в нём не человека, а альфу. Того, кого нельзя не чувствовать. Того, кого невозможно игнорировать.

Он был красив, как смерть, застывшая в скульптуре. В его лице не было изъянов. Но и не было мягкости. Ни жалости, ни тени смущения. В нём всё было выточено — для силы, для власти, для укуса. Его красота не звала. Она захватывала. Она обнажала слабость в каждом, кто смотрел.

Эшер смотрел на меня не как на ученицу. Не как на омегу. Он смотрел так, как хищник смотрит на добычу, которую по какой-то причине заключили в клетку из золота — и это золото его не смущает. Потому что хищник не спрашивает разрешения. Он просто знает: она — его.

— Почему он?.. — мой голос прозвучал как тень самой себя. Не вопрос, а выдох. Шёпот, родившийся не в горле, а глубже — где-то в сердце, где живёт страх. — Почему именно он?

Ответ пришёл не от женщины. Он возник где-то сбоку, словно сам зал решил, что должен откликнуться. Голос был нейтральным, но в нём ощущалась не безразличность, а обречённость. Как у тех, кто произносит формулы, не задаваясь вопросом, кто в них пострадает.

— Назначенный, — сказал голос. — Согласованный. Отобранный магией.

Назначенный. Слово ударило в виски. Слово, будто чья-то печать, поставленная до моего рождения. Отобранный магией — как будто я была не участницей, а жертвой, чей выбор давно стерли из уравнения. Я хотела закричать. Хотела вытолкнуть из себя воздух и крик, возражение, проклятье, любое слово, которое смогло бы остановить то, что уже свершилось. Но лёгкие были каменными. Воздух — свинцовым. Меня уже поставили в круг. А в круге не существует «нет». Там есть только — действие. И магия, что не спрашивает, а берёт.

Я замерла, когда он вошёл.

Эшер.

Тот, кто стоял передо мной, был не просто учеником — не просто альфой. Он был избран. Назначен. Но кто? Когда? Почему — именно он?

«Отобранный магией», — шептали вокруг. Но разве магия умеет выбирать? Или за неё всегда кто-то решает?

Он снял капюшон — и воздух сжался. Его взгляд упал на меня, медленно, будто рассекал. Ни сожаления. Ни сомнения. И всё же... что-то мелькнуло в уголке его рта. Не усмешка — сдержанная боль? Или жалость? Нет. Не к омеге.

К себе?

Я чувствовала, как сердце стучит под рёбрами. Не просто страх — невыносимая ясность. Этот обряд был не частью академического ритуала. Он был создан для меня. Только для меня. Как эксперимент. Как печать.

— Почему он? — шепнула я. — Почему именно он?

Ответ был не голосом. Ответ был тенью — взглядом, магией, кругом под ногами, врезанным не рунами, а кровью.

— Потому что он — способен. И готов. А ты — должна, — произнесла одна из фигур. Женщина с восковым лицом. — Иначе магия тебя разорвёт.

На миг мне показалось, что я слышу шаг... далеко, за стенами. Или эхо другого присутствия. Сердце дернулось: Дэмиан? Он чувствует? Или это во мне что-то восстаёт?

Эшер поднял кинжал. Без театра. Как будто делал это не в первый раз. Его рука не дрожала, но... когда он сделал надрез себе по ладони — я заметила: его губы дрогнули. Не от боли. От решения.

Я хотела отступить.

Всё во мне кричало: «Нет». Руки дрожали, дыхание сбилось, кожа покрылась липким потом — от страха, от невыносимой близости. Я не понимала — он это делает по собственной воле? Или тоже — приговорён, как я?

— Я не хочу, — прошептала я, чувствуя, как слова царапают горло. — Я не могу.

Но воздух не отозвался. Никто не отозвался.

Только магия. Она уже вползала, как исподтишка. Как яд. Как зов.

Эшер приблизился. Его ладонь, испачканная кровью, коснулась моей. В этот момент моё тело предало меня.

Я почувствовала — жар. Отзыв. Стыд.

Нет! — кричал разум.

Но тело... мерзко, предательски, поддавалось. И от этого хотелось рвать кожу ногтями, стирать себя изнутри.

— Прости, — прошептал он. Губами. Почти не двигая ими. Так, чтобы никто не услышал. Только я.

Я вздрогнула.

Он... не хотел? Или жалел? Или знал, что уже поздно?

Но тогда... почему не отказался?

Почему не ушёл?

Магия вошла. Не вспышкой — тягучей, как змея. Я почувствовала, как она обвивает мои рёбра, просачивается под кожу, в горло, в промежность, в мозг. Моё тело отзывалось, как будто... хотело.

— Я больше не принадлежу себе, — мелькнула мысль.

Я — его. Я — Академии. Я — кровь, которую вписали в символ.

Эшер держал мою ладонь крепко, не с силой — с уверенностью. Его взгляд — стеклянный, непроницаемый. Но я почувствовала, что он тоже дрожит. Не телом. Душой.

— Теперь ты — моё, — сказал он. Но не хищно. Не триумфально. Как будто сам пытался в это поверить.

В этот момент я подумала... о Дэмиане.

О том, как он смотрел на меня — как зверь, что метит территорию. О том, как его запах жёг кожу. И вдруг — ревность. Не моя. Чужая. Прикосновение магии дернуло меня, как струну. Где-то, далеко, он это почувствовал. Я знала. Он почувствовал. И скоро придёт.

Я хочу вырваться. Но поздно.

Я не выбрала. За меня выбрали.

И это — хуже, чем боль. Хуже, чем жара. Это — судьба, которую подписали за меня чужими руками.

Эшер смотрел прямо мне в душу. И вдруг — опустил взгляд. Лёгкое движение. Почти извинение. Он не бог. Не хищник. Он — палач, вынужденный держать нож.

А я — тело, которое нельзя спасти.

Когда всё закончилось — магия схлынула, как потоп, но след остался. Знак на ладони горел. Мерцал.

А где-то за стеной — зазвенела цепь.

Глухо. Протяжно. Как ответ.

И я знала: он идёт.

Дэмиан.

Внутри пульсировало. Не боль. Нет. Это было нечто большее. Отзыв. Живое эхо силы, что коснулось меня. Моя плоть отзывалась, как натянутая струна. Там, внизу, в месте, которое я стыдилась даже ощущать, поднимался жар. Он разрастался, тянулся вверх, обвивал внутренности, проникал в горло. Моё тело, моё собственное тело... тянулось к нему. Не от желания — от заклятия. Как к источнику. Как к приказу, которому подчиняется не воля — природа.

Я попыталась отдёрнуть руку. Резко, судорожно. Как пленник, которого держат за последнюю свободу. Но он не отпустил. Его пальцы не сжались сильнее. Они просто остались. Уверенные. Спокойные. Как будто знали: всё уже решено.

— Подожди, — прошептал он. Голос его был мягким. Почти интимным. Как шелк, прошедшийся по обожжённой коже. Как звук, от которого мурашки бегут не по спине, а глубже — внутри.

Он смотрел прямо в меня. И это «в меня» было не метафорой. Это был взгляд, от которого отводят глаза все инстинкты. Но я — не могла.

Мои ноги подогнулись. Я почувствовала дрожь, ту самую, что начинается в коленях и расползается вверх, в живот, в грудную клетку, в дыхание. Камень под ступнями больше не был просто полом. Он жил. Он пульсировал. Сердцебиение, чужое, но связанное с моим. Руны вокруг зажглись — тускло-золотым, влажным светом, будто кровь впиталась и теперь светилась изнутри. Символы начали тянуться к центру, сужаясь, как водоворот.

И тогда — сверху — закачалась цепь. Тяжёлая, ритуальная, живая. Она не скрипнула. Она вздохнула. И её звук, металлический и глухой, прошёл не через воздух — через меня. Ударил в грудную клетку. Раскрыл её изнутри. Отклик — между рёбрами. Между желаниями.

Я не могла понять, где заканчивается моё тело — и начинается магия.

Слова, выдохнутые Эшером, проникли в меня глубже, чем я могла выдержать. Не в разум — туда, где логика бессильна. Они ушли дальше — туда, где сердце уже не отделено от крови, где тело и магия сливаются в единое, необратимое. Его голос стал шрамом внутри. Не раной, а меткой, оставленной для того, чтобы помнить, к кому теперь принадлежишь.

Он медленно провёл пальцем по моему запястью. Его прикосновение не искало ответа. Оно писало на мне клятву. Как будто хотел выучить наизусть рельеф моей кожи, изгиб вены, которая бьётся у самого края. Я затаила дыхание. И в это мгновение мир не изменился. Но я — да. Что-то дрогнуло во мне, как поверхность воды при первом прикосновении дождя.

Сначала было покалывание. Лёгкое, как укол магического шепота. Потом — жар. Он не обжигал, а наполнял, густел. Поднимался медленно, с внутренней стороны бёдер, растекался под кожей, проникая в грудь, в дыхание, в саму суть. Мне стало тесно — в собственных рёбрах, в коже, в мыслях. Горло пересохло, губы вспыхнули изнутри. Я попыталась вдохнуть — и сделала ошибку.

С воздухом в меня ворвался запах.

Глубокий. Смолистый. Терпкий, будто дикая земля после дождя и пепла. Но я знала его. Это был не Эшер. Это была я. Мой запах. Мои феромоны. Они вырвались, как парфюм из разбитого флакона — внезапно, с хрустом трещины внутри. Неприкрытые, обнажённые. Я стояла в их облаке, без защиты, как перед судом.

Эшер вдохнул. Медленно. Словно втянул в себя не воздух — меня. Его зрачки дрогнули. Расширились. Почернели, как лунное озеро перед бурей.

— Вот и она... — прошептал он. — Привязка.

Я не успела сказать ни слова. Ни возразить, ни отступить. Камень под моими ногами вспыхнул. Не светом — силой. Все руны зажглись сразу. В унисон. Как пульс. Как стук сердца, который больше не мой. В зале раздалось гудение, глухое и низкое, будто где-то под землёй просыпалось что-то старое, древнее, голодное.

Цепи на стенах зашевелились. Не от ветра — его не было. От магии. Она была повсюду — и она отзывалась. Звенья дрожали, звенели, как если бы под их кожей тоже пробежала кровь. Они потянулись к нам — медленно, как растения к огню, как язык к обожжённому небу.

Из их центра всплыл синий свет. Он был холодным, но не равнодушным. Он был — разумным. Он знал, что делает. И обвил нас, как кокон, как кокон для тех, кто уже не выйдет прежним. Я сделала шаг назад — хотела. Но не смогла. Меня держала его рука — всё ещё тёплая. И... нечто большее. Внутреннее. Цепь. Не та, что на стенах. Другая. Во мне.

Я почувствовала её. Не впервые. Её звено было внутри меня с первого сна. С первой боли, которую я не могла объяснить. Теперь оно ожило. Не как воспоминание. Как часть меня. Она отзывалась. Вибрировала. Узнавая зов.

Эшер не приблизился. Но я чувствовала, как он будто касается меня взглядом. Он наклонился ближе, и воздух между нами стал густым, насыщенным. Его дыхание не касалось кожи, но она всё равно дрожала. Я стояла, будто без кожи, только с нервами и тенью.

— Ты чувствуешь? — его голос был почти шёпотом, но я услышала его в животе. В груди. Между ног.

Я чувствовала.

Жар — там, где быть ему было не позволено. Трепет — в рёбрах, как если бы грудная клетка сжималась изнутри. Колени налились тяжестью, но в теле появилась лёгкость, обманчивая, как в первые мгновения отравления. Это была не слабость. Это была расплавленность. Как будто всё моё «я» стало текучим, восприимчивым. Открытым.

Я не хотела быть в этом круге. Не хотела быть в этой связи. Я не выбирала. Но тело... моё предательское тело уже дышало в его ритме. Оно тянулось к нему. Дрожало. Отзывалось. Сжималось, как будто внутри проросли корни — в камень, в магию, в цепи. В него.

И, страшнее всего, было ощущение, что я не могу вырваться. Потому что часть меня — уже не хочет.

Звук пронзил зал — не громкий, но резонирующий внутри, как глухой рык, прокатившийся по позвоночнику. Он не принадлежал цепям, не исходил от стен. Это не был звук магии. Это был — он.

Я обернулась.

В глубине арки, где свет растворялся в тени, стоял Дэмиан.

Он не должен был быть здесь. Его не звали. Его не ждали. Но он был. И его присутствие заполнило собой всё, как надвигающаяся буря. Высокий. Мрачный. Неподвижный. Его фигура — как вырезанная из камня, чёрный мундир распахнут на горле, где пульс едва заметно бился над ключицей. Тёмные волосы спутаны, как если бы он бежал сквозь ночь. В глазах — огонь. Не вспышка. Постоянный жар, как у раскалённого до бела железа, забытого в кузнечной печи.

Он молчал. И от этого молчания зал стал тесным. Воздух вокруг него дрожал, как от жара. Тени на стенах — отступали. Цепи — замерли. Руны — колыхнулись, будто что-то в них узнало силу, равную или страшнее магии.

Между нами натянулась тетива. Воздух больше не был воздухом — он стал остриём, о которое можно порезаться. Его взгляд упал на мою руку. На тонкую, дрожащую, всё ещё сжатую Эшером. На алую дорожку, стекающую с пореза. Кровь. Его взгляд впился в неё так, будто она — вызов. Метка. Нарушение.

Он шагнул вперёд.

Раз.

Звук подошвы по камню — глухой, как удар сердца в гробовой тишине. Не просто шаг. Предупреждение.

Два.

Плечи его были напряжены, но не дрожали. В каждом движении — собранность. Контроль. Угроза. Но без истерики. Без всплеска. Как если бы сама смерть умела быть сдержанной.

Я встретила его взгляд.

И там — пламя. Без языка, без дыма. Внутри. Я не могла дышать. Что-то захлестнуло меня — не страх. Что-то большее. Влечение, вперемешку с виной. Отчаяние, как у пойманного животного, что знает — оно выбрало не того.

Он остановился в метре от круга. Границу не пересёк. Но казалось — вся Академия затаила дыхание. Даже Эшер, всё ещё державший мою ладонь, обернулся. В его лице — вспышка. Но не страха. Вызова. Как у зверя, который не уступает добычу.

Дэмиан не смотрел на него. Только на меня.

И когда он заговорил, его голос был тихим. Почти интимным. Как шрам, который не зажил.

— Ты не должна была принадлежать ему.

Он не прокричал. Но каждое слово легло в меня, как пепел на обожжённую кожу. Я почувствовала, как волна магии колыхнулась, как кольца в воде. Связь — дрогнула.

И в этом дрожании я услышала истину.

Связь установлена.

Но война за неё — только началась.

Он был тихим. И от этого — разрушительным.

— Ты не должна была принадлежать ему.

Голос Дэмиана не ударил. Он впился. Не словом — смыслом. Не громкостью — весом. Он стоял в тени, но я чувствовала его ближе, чем всех, кто был рядом. Как будто тень была продолжением его кожи, а мрак — частью его воли. Он не двигался. И всё же его взгляд шёл по мне. Медленно. Как сталь, что не режет сразу, а нагревается внутри. По лбу. По скулам. По губам, с которых ещё не сошёл вкус магии. По горлу, где пульс бился в страхе. По моей окровавленной ладони, что всё ещё дрожала.

Он не дотронулся. Но я чувствовала — если бы прикоснулся, я бы не выдержала. Не больно. Слишком честно.

В его глазах не было ярости. Не пламени. Только беззвучная, глубокая тишина. Та, что бывает перед землетрясением. Та, что зовёт мёртвых по именам. В ней было всё: знание, что он опоздал. Знание, что он не отступит. Знание, что теперь — война.

Магия ещё дрожала в круге. Не как свет, а как биение. Ритуал был завершён. Но его пульс стучал в моей груди, в запястье, в бёдрах. Как будто я не стояла в круге — я была им.

Эшер всё ещё держал мою руку. Но не сжимал. Как будто чувствовал: то, что между нами, уже не кожа. Уже не физика. Глубже.

И тогда — отпустил.

Медленно. Плавно. Его ладонь сошла с моей, как лезвие, что перестаёт давить, но уже оставило порез. Он не сказал ни слова. Ни взгляда, ни поклона, ни прощания. Не извинился. Не оправдался. Просто отступил. Словно всё было спланировано. И всё уже завершено.

Он получил то, что хотел.

Мантии — фигуры в капюшонах — одна за другой исчезали в коридоре. Словно несли с собой остатки силы, шорох магии, сырость, страх. Шли, как будто были тенью самого обряда.

Женщина, что привела меня, задержалась на миг. Обернулась. Её взгляд был... не равнодушным. Нет. Он был — уставшим. Словно она уже видела это. Не раз. И каждый раз — конец был одинаков.

Как будто она провожала не живую — тень.

А я стояла. В круге. С застывшей кровью на коже. С привязкой внутри. С двумя альфами — с магией и тишиной. И больше не знала, кому я принадлежу. Если ещё принадлежу себе.И вот я осталась одна.

Только не совсем.

Я опустилась на колени, медленно, как падают свечи, сожжённые до конца. Камень подо мной был влажным от крови — моей и его. И этот след — он не остыл. Он будто впитался в кожу, в пульс, в дыхание. Ладонь горела, как клеймо. Я прижала её к груди, и сердце забилось иначе — не как прежде, а будто по чужому ритму. Он пульсировал внутри меня. Низко, глубоко. Там, где не различишь уже — магия это, инстинкт... или вторжение.

Во мне поселился шёпот.

Не голос. Не мысль. Что-то ближе. Как дыхание, что не моё. Как запах, который не выветривается, а врастает в плоть. Его имя. Его власть.

Меня трясло.

Не от страха. От обострённого тела. От ощущения, что я больше не одна — и не свободна. Магия не отпускала. Она билась во мне, как второе сердце. Шла волнами: накатывала, обволакивала, отступала, оставляя следы, словно когти на внутренней стороне кожи.

Я не плакала. Слёз не было. Только сухое, выжженное осознание. Боль, что не рвёт — а точит. Яд, медленно разливающийся по венам. И это знание было единственным, что держалось во мне крепче, чем воля.

Я не выбирала.

Но тело — выбрало. Оно предало меня первым.

Оно всё ещё помнило: его ладонь. Его кровь, стекавшую между нашими пальцами. Его слова, вонзающиеся в позвоночник. Цепи, что шевелились на стенах, будто ждали. Магию, что вошла внутрь, не спрашивая.

«Теперь ты — моё. Не сердцем. Не телом. Глубже.»

И я знала: глубже — значит необратимо.

Я не отдавала себя. Я не сказала "да". Но привязка — не про согласие. Она — как клей. Как сеть. Как прикосновение, что уже оставило запах на коже. И след — в животе, в шее, в феромонах, что отзываются на него, как на метку.

Цепи внутри меня дрожали.

И тогда — шаги. Позади. Тихие. Неспешные. Словно ночь сама идёт следом. Словно он знал, когда я сломаюсь — и пришёл вовремя, чтобы увидеть.

Я не обернулась.

— Он не должен был, — голос. Глухой, как удар в кость. — Но он сделал.

Я подняла голову. Зал был мрачным, почти пустым. Но я видела всё — в себе. Как будто кровь сама рисовала перед глазами то, что нельзя забыть.

— Что теперь?

Пауза. Дыхание рядом. Не чужое. Знакомое. Опасное. Резонирующее с моим. Я чувствовала его силу — не в словах, а в том, как замер воздух. Как сжались стены. Как в груди что-то вскрикнуло.

— Теперь ты привязана, — сказал он. — Не к нему. К крови. К словам. К магии. К тому, что сделало тебя чужой для себя самой.

— Это можно разрушить?

Он приблизился. Я не видела, но чувствовала — тень его тела упала на мою руку. Лёгкую, но тяжёлую. Как ожидание удара.

Он не касался меня. Но всё моё тело отозвалось. Оно знало, кто он. И чего он хочет. Больше, чем он сам.

Его ярость вибрировала, будто волны шли от него, как от солнца. Но это было не тепло — это было собственничество. Инстинкт. Дикий. Не озвученный. Глубже, чем желание.

— Это сделали с тобой специально?

Я сглотнула.

— Я не знаю... — прошептала. — Но я чувствую... я заперта. Как вещь.

Он молчал. И это молчание звенело. Как цепь, натянутая до предела.

— Думаешь, я отпущу тебя? — произнёс он. Тихо. Почти нежно. И от этого — ещё страшнее.

Я медленно обернулась.

Он стоял над кругом. Высокий. Тёмный. Глаза — не ярость. Пламя. Гнев, что кипит без выхода. Магма, которой не дали извергнуться. Он смотрел на меня, как на украденное.

— Он сказал слова. Он связал тебя. — Он подошёл ближе. Стал ближе, чем можно. — Но ты не его.

Я чувствовала: его тело знало это. Оно отвергало магию, как волк отвергает чужую метку на своей территории. Я ощущала, как его дыхание касается моей шеи. Горячее. Хищное.

— Ты тоже не имеешь права...

Он усмехнулся. Губы дрогнули. Лицо осталось холодным.

— Я не прошу право, — сказал он. — Я его беру.

Он отступил. Один шаг. И исчез в тени, словно она звала его — так же, как магия звала меня. Но перед этим... цепи на стенах дрогнули. Легко. Как отклик. Как ревность. Как обещание, что ещё не прозвучало, но уже свербит в костях.

Я осталась одна.

Но тело — помнило их обоих.

Позже, в своей комнате, я дрожала. Ладони не слушались. Я вымыла их — слишком долго, слишком яростно. Словно можно было вымыть клятву. Но вода не брала магию. Не брала слова. Не брала тепло его пальцев.

Браслет мигал красным. Сломан. Неважно. Я чувствовала: всё уже вышло за пределы. Мои феромоны — распахнуты. Они остались в зале. В цепях. В Эшере. И... в том, кто смотрел из тени.

Я легла, не раздеваясь. Привкус крови — остался на губах. Чужой. Сладковатый. Свой — горький. Всё внутри меня было пусто и тяжело. Как будто кто-то вынул душу — и оставил тело, наполненное памятью.

Я не принадлежала Эшеру. Но он был внутри меня.

И самое страшное — я не знала, кто опаснее:

Он — холодный, безжалостный, уверенный...

...или тот, чей голос звучал в тени, и чьё тело звало моё на языке, древнее слов:

«Ты не должна была принадлежать ему»