Глава 4: Дыхание инстинкта

«Сначала они трогают твою кожу.Потом — твоё дыхание.А потом ты уже не знаешь, где заканчиваешься ты,и начинается их воля»

Я проснулась в тишине.

Не тревожной и не спокойной — просто плотной. Она окружала меня, как воздух в затопленной комнате, будто что-то удерживало весь мир на паузе. Пространство не шевелилось. Даже воздух не колебался, как будто сама Академия задержала дыхание. Тело лежало неподвижно, и только с медленным возвращением чувств я поняла: я снова здесь. Но не прежняя.

Мышцы отзывались болью — глубокой, тугой, будто кости внутри меня были не просто усталыми, а перекроенными, сдвинутыми, вшитыми заново. Всё тело казалось чужим: натянутым, тяжёлым, с налётом чего-то, что не уходило. Внутренние волокна дрожали, как если бы из них вытягивали нити, а затем вживляли обратно — с новой памятью. Лопатки гудели, будто что-то оставило на них невидимый след. Бёдра горели не от физической боли — от воспоминания, плотного, липкого, осевшего в тканях. Оно не отпускало, не отпускалось. Оно жило.

Я провела рукой по коже — медленно, будто проверяя, всё ли ещё моё. Пальцы дрожали, подушечки цеплялись за неровности — не раны, нет, а будто отголоски. Чувствительность была обострённой, почти болезненной. В местах, где его ладони держали меня, где дыхание скользило по груди, где магия проходила сквозь тело, словно оставались тени. Они не болели. Но отзывались. Как слабое эхо. Как память, впаянная в ткань кожи.

Комната не изменилась. Те же каменные стены, сырые, поросшие тёмной плесенью, которая пахла сыростью, железом и чем-то старым — магическим. Звук падающей капли где-то в глубине эхом отмерял секунды, будто отсчитывал, сколько мне осталось — до следующего касания, до следующего выбора. Свет не проникал сюда. Он даже не пытался. Здесь царил полумрак — живой, скользящий, как зверь в углу клетки. Он обволакивал, не пугая, но подчиняя. Всё вокруг будто дышало — но не воздухом, а магией. Она липла к коже, как вторая оболочка. Не защита. Не угроза. Просто вес — тяжёлый, неизбежный, как мокрый мех на голом теле.

Но главное происходило внутри. Незаметно. Без слов. Без заклинаний. Что-то сдвинулось. Как будто в меня вживили нечто новое — не боль, не жар, а присутствие. Не моё. Но живое. Что-то острое, пульсирующее под рёбрами. Оно билось в одном ритме с моим сердцем — но не принадлежало мне. Я не могла назвать это магией, не могла назвать чужой волей. Это было следом. Нити, натянутой изнутри. Связи, которую я не осознавала, пока не стало слишком поздно.

Я чувствовала, что кто-то знает, как я дышу. Что кто-то слышит, как дрожит моё тело даже в тишине. Я была одна — и не одна. Как будто во мне жил второй пульс. Второе сердце. Или... его отголосок.

Тело над моим — тяжёлое, властное. Тень, скользнувшая по горлу. Шёпот, как яд под кожей. Язык, чертивший жаркие знаки на внутренней стороне бедра. И стыд. Не прошедший. Не очищенный. Превратившийся в часть плоти. Он был со мной — как остаток укуса. Как след привязки. Как прикосновение, которое не уходит, даже если смыть всё кровью.

Я попыталась вдохнуть. Но воздух был густым. Не как дым — как слизь. Он не давал вздохнуть полностью. Не пускал вовнутрь то, что могло бы стать свободой.

На прикроватной тумбе лежал конверт. Белый. Сургуч тёмно-красный. Герб Академии — острый, как клык. Я дотронулась до печати, и она — обожгла. Как будто воск был не воском, а спрессованным заклятием. Бумага — шершавая, грубая, плотная, будто вырезана из шкуры зверя. Не для чтения. Для подчинения.

Я разорвала её.

Вы обязаны явиться на тренировку.Дата: текущая. Время: определяется системой.Место проведения: будет указано сопровождающим. За вами прибудет староста вашей группы.

Уровень допуска: временный.Контроль: осуществляется извне.Ингибитор: не требуется.Вмешательство третьих сторон: строго запрещено.Нарушения: фиксируются системой наблюдения. Оспариванию не подлежат.

Пояснение:Данный этап является частью общего адаптационного протокола. Участие обязательно.Результаты будут рассмотрены Советом. Дополнительные пояснения не предоставляются.Напоминаем, что отказ от явки трактуется как нарушение условий пребывания.

C.O.V.A.

Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Слова не оставляли пространства для вопросов. Они не были сообщением — скорее инструкцией. Чёткой, сухой. Но чем дольше я на них смотрела, тем сильнее чувствовалось: это не просто порядок действий. Это — проверка. Или предупреждение.

Кто меня вызывает? Почему именно сейчас? Почему без ингибитора? Почему одна?

Где наставник? Где куратор? Где хоть кто-то?

Почему снова — одна?

Внизу не было ни имени, ни подписи. Только четыре буквы, выжженные в бумаге: C.O.V.A. — Совет. Я не знала, кто скрывался за этим обозначением. Ни лиц, ни голосов. Только ощущение, что они уже рядом. Не смотрят сверху — наблюдают изнутри. Из самой Академии, из её строения, правил, тишины. Здесь ничто не происходило просто так. Слова были приказами. Тела — механизмами. Всё подчинялось чему-то большему, и у этого большего не было формы.

Я держала письмо, как вещь, которую нельзя не открыть. Печать — сургучная, тёмная. Герб — острый, официально-холодный. Бумага — плотная, шершавая. Ни слова. Только вызов. Я дотронулась до края, разорвала — и поняла, что всё уже решено. Меня не спрашивали.

И тогда в голове всплыла простая мысль. Она не кричала. Она просто была. А если это не тренировка? Не вступление? Не шанс?

Что, если я не участник? Не ученица?

А условие?

Объект?

Что, если цель — не мой рост, а мой предел? Не то, чему я научусь, а то, когда и как я сломаюсь? И кто рядом со мной треснет первым — я или они?

Тишина сгущалась. Она больше не была паузой между звуками — она стала чем-то цельным, вязким, нависающим. Где-то за стеной раздался шорох: мужской голос — короткий, сухой. Ответил женский — сдержанно, быстро. Их разговор затих, и всё снова утонуло в молчании.

Я посмотрела на письмо. Оно не казалось сообщением. Оно было допуском. Разрешением войти в нечто заранее спланированное. Не урок. Не проверку. А наблюдение. Контроль. Словно я — объект. Не участник. Не ученица.

Система ведёт наблюдение. Не чтобы спасти — чтобы зафиксировать. Пульс, феромоны, отклонения. Протокол — не помощь. Эксперимент — не защита.

Я села на край кровати. Холод пола пробрался в ноги. Тело подрагивало — не от страха, а от понимания: всё это не ошибка. Это часть конструкции, в которую я вписана. Метка на ладони отзывалась пульсацией. Словно напоминала: я уже не одна. Уже не просто Луна.

Он стоял у двери.

Высокий. Прямой, будто только что вышел с военного смотра. Чужой. Собранный. На нём форменная одежда, идеально выглаженная, перчатки — чернильные, как прикосновения, которых я не хотела. Всё в нём кричало: дисциплина, порядок, инструкция. Слишком правильный. Слишком выровненный. Как если бы любое отклонение было бы предательством.

Лицо — как маска. Гладкое. Без эмоций. Но когда он вдохнул, грудная клетка дёрнулась. Незаметно. Но я заметила. И пальцы в перчатках — дрогнули. Чуть-чуть.

Феромоны. Мои.

Они уже висели в воздухе. Тонкой, липкой паутиной. Незримой сетью, которая цеплялась к коже каждого, кто входил. Он почувствовал. Конечно. Каждый альфа почувствовал бы. Это невозможно было не заметить.

На груди — металлический значок. Холодный, как взгляд:«Староста. Группа VII. Дин Фэйр.»

Незнакомое имя. Но оно звучало как метка. Как приговор. Слишком чётко. Слишком окончательно.

Он не сделал ни шага вперёд. Просто спросил. Шёпотом. Как если бы боялся, что голос разрушит хрупкое равновесие:

— Готова?

Я кивнула. Не потому что была готова. А потому что выбора не существовало. Как не существует воздуха в закрытом помещении. Как не существует отказа у той, чьё тело уже отдано решению.

Я поднялась. Тело подчинилось. Автоматически. Но внутри всё ещё жило. Всё ещё пульсировало. Метка не болела. Но тянула. Как нитка, за которую кто-то дёргал из глубины. И этот кто-то — не спрашивал. Он уже решил.

Мы вышли.

Коридоры Академии встречали нас, как безликий зверь.

Холодные. Сводчатые. Влажные, как дыхание старого камня. Они тянулись впереди, как раны. Факелы трепетали на стенах, бросая тени на гравюры. А на гравюрах — сцены. Битвы. Змеи. Омеги на коленях. Альфы с глазами, выжженными безумием. На стенах — символы. На полу — цепи. В воздухе — запах истории. Пропитанной кровью, подчинением, силой.

Каждая деталь — напоминание.

О боли. О цене. О том, что здесь нет «если». Есть только «когда».

Дин шёл впереди. Спина прямая, будто пружина. Не оборачивался. Не спрашивал. Не дышал слишком глубоко. Он не вёл меня — он шёл мимо. Как если бы меня не существовало. Как если бы я — приложение к поручению.

Мы проходили мимо дверей. За одной — смех. За другой — звон металла. В трубах стонал ветер. Или голос. Или магия.

Никто не вышел. Никто не остановился. Я была здесь. И в то же время — меня не было. Не омега. Не человек. Только допуск. Только часть эксперимента, идущая по коридору с цифрой на лбу, которую никто не называл вслух.

— Твоя группа — седьмая, — произнёс он. Голос — ровный. Механический. Как инструкция.

— Двадцать три ученика. Все — альфы. Несколько — с допуском к практике второго круга.

— А я?

Он замер на полшага. Пауза — острая, как игла.

— Ты — исключение.

Я усмехнулась. Сухо. Бессильно.

— Это я уже слышала.

— Остальные тебя трогать не посмеют. Если что — зови.Он замялся.— Хотя будь осторожна с Кассаром. Он из тех, кто не верит в правила. Его отец — член Комиссии, поэтому его здесь терпят.

Он пошёл дальше. Без злости. Но чуть напряжённее. Плечи — крепче. Шаг — жёстче.

— У тебя нет оценки по магии. Ни одного зафиксированного импульса. Поэтому... сначала тебя протестируют.

Пауза.

— Посмотрят, что можно... пробудить.

Слово отозвалось в теле. Как прикосновение без разрешения. Как удар током. Как обещание. Протестируют. Посмотрят. Пробудят.

И снова — не спросят.— А если ничего не найдут? — выдохнула я.

Он не ответил сразу. Только пальцы дёрнулись в перчатке. Как будто сам вопрос был слишком громким.

— Тогда будет решено, что делать дальше.

Будет. Решено. Не мной. Не куратором. Не теми, кто должен заботиться. А теми, кто наблюдает.

Как в детдоме.Как в лаборатории.Как в местах, где решают, сколько стоит человек.

В горле пересохло. Я сделала шаг вперёд — и стало хуже.

Мы спускались всё ниже.

Каждая ступень становилась влажнее, будто пропитанная дыханием подземелий. Камень под ногами звенел, как туго натянутая струна — с каждым шагом звучал громче, пронзительнее. Стены темнели. Свет оставался позади. Тишина — сгущалась, пока не стала почти физической, как влажная ткань, прижатая к лицу.

Я чувствовала: чем ближе мы к залу, тем громче билось сердце.

И тем тише — становился остальной мир.

Звук шагов. Вязкость воздуха. Внутреннее напряжение. Всё это смешивалось в один гул, как будто внутри меня включался механизм древней тревоги. Не животной. Глубже. Ближе к коду. К чему-то, что было встроено в кровь.

Наконец мы вышли в узкий предзал.

Сводчатый потолок уходил вверх во тьму. Магические лампы на стенах — синие, вибрирующие, как глаза кого-то живого. Свет не грел. Он дрожал, мерцал, бился в стекле, как мотыль. Здесь пахло потом. Металлом. И... ещё чем-то. Густым. Мутным. Как срыв. Как чужая воля, потерявшая границы и хлынувшая в пространство.

За этой дверью был зал.

Место, где заканчивались правила.

— Ты не войдёшь сразу, — произнёс Дин.

Он остановился. Резко. Словно наткнулся на границу, которую мог перейти только один из нас.

— Сначала — проверка.

Голос был ровный. Но он не смотрел мне в глаза. Лишь в пол. Или — в протокол. Я кивнула. Без слов. Но внутри... шевелилось что-то странное. Не страх. Не предчувствие. Признание. Того, кем я стала — или кем они хотят, чтобы я была.

Из тени вышел один из магов.

Мантию он не снял. Капюшон скрывал лицо. Лишь голос — точный, хищный, без цвета — как остриё скальпеля:

— Идентификация: омега. Стабилизатор — отсутствует. Метка — активна. Зафиксировано: нестабильная реакция. Допуск: временный.

Он протянул мне лист.

Пергамент — плотный, будто из вытянутой кожи. Символы на нём были выжжены, не написаны. Чёрные, острые, будто они не ждали прочтения — они ждали подчинения.

Я опустила взгляд.

«Магия в Академии классифицируется по трём кругам.Первый — телесный: инстинкты, феромоны, боль.Второй — ментальный: воля, команды, атака.Третий — ритуальный: кровь, имя, жертва.»

«Омеги подлежат дополнительной проверке.Их магия нестабильна. Возможны спонтанные выбросы.В случае непредсказуемых реакций — изоляция.»

Слова резались о ладонь. Будто не были написаны — вытатуированы на коже. Я чувствовала каждый знак. Каждый смысл. Каждое предупреждение.

Омега. Проверка. Воздействие.

Не инструкция.Не разъяснение.Приговор.

Я почувствовала его снова. Дина.

Он не приблизился.

Он — остался на расстоянии. Сознательно. Не из страха. Из понимания.

Потому что рядом со мной — опасно. Не для него.

Для его контроля.

Мои феромоны уже проникали сквозь ткань мира. Они не спрашивали. Они брали. С каждым шагом внутрь я чувствовала, как тонкие невидимые нити натягиваются. Как туман — только живой.

Дверь отворилась.

Тренировочный зал.

Жаркий. Влажный. Тяжёлый, как дыхание зверя. Пол вытерт до камня, стены — исписаны рунами, затёртыми, как старые шрамы. Воздух дрожал. Как будто пространство само страдало.

Внутри было слишком много тел. Слишком много кожи. Слишком много дыхания. Как рой. Как стая.

Запах — острый, влажный, с примесью возбуждённой магии. Словно всё здесь уже происходило однажды. Словно кровь здесь уже текла — и стены её запомнили.

Я сделала шаг. И всё замерло.

Я стояла перед дверью.

Она казалась обыкновенной — деревянной, с потемневшими от времени железными петлями, — но именно в этом и скрывалась её угроза. От неё веяло не жаром, не магией и даже не властью. Она источала нечто другое: сдержанную, тягучую опасность. Как свод тюремной камеры, под которым застыли дыхание и воля. Изнутри тянуло запахом пота, металла, возбуждения — не плотского, не сладостного, а звериного, тяжёлого, с привкусом крови и страха. Как если бы за этой дверью уже давно не было людей — только инстинкты.

Я ещё могла отступить. Сделать шаг назад, раствориться в тени, исчезнуть. Но куда? Кто я теперь, чтобы иметь право выбирать? Омега? Объект? Ошибка в цепи? Девочка, в чьё тело вплели метку без спроса и чьё имя стерли из реестров до того, как она сама научилась произносить его вслух? В детдоме нас учили терпеть. В лаборатории — молчать. Здесь... никто не сказал ни слова. Только оставили одну инструкцию: "впиши себя в их структуру". Но если структура — клетка, если стены из клыков и ритуалов, как вписаться, не потеряв остатки себя?

Что-то внутри груди сжалось. Не сердце. Сердце не болело. Оно било как часы, отмеряя последний миг перед падением. Сжималось нечто иное. Старая боль. Старая магия. Глубже, чем страх. Глубже, чем воспоминания. Метка. Её пульс — чужой, тяжёлый, как груз судьбы, который прижали к телу на правах долга. Я чувствовала, как она откликается на пространство за дверью. Как будто кто-то уже звал меня — не по имени, не голосом, а позывом, прорывающимся через кость.

Я не была готова. Но и остаться снаружи больше не могла.

Когда дверь отворилась, жар ударил в лицо, как хрип дыхания зверя в темноте. Воздух был густым, тягучим, насыщенным мускусом, влажной пылью, потом и феромонами. Пространство внутри напоминало зверинец. Высокий купол уходил в полумрак, стены были скользкими от старой магии, лампы — тусклыми, как если бы сами они боялись освещать то, что происходило внизу. Пол был исцарапан, местами вытерт до камня, усеян следами борьбы — недавней и древней. И по нему двигались фигуры. Слишком много. Слишком плотно.

Альфы.

Десятки тел, одетых в тренировочную форму, двигались по кругу, отрабатывали удары, бросали друг в друга магию и взгляды. Но стоило мне переступить порог — всё остановилось. Не постепенно. Резко. Будто невидимый сигнал разрезал воздух.

Они смотрели.

Не как смотрят на новую ученицу. Не как смотрят на омегу. Как смотрят на жертву. На добычу. На то, что принадлежит им по праву инстинкта. Их глаза были тёмными, блестящими, словно в них плескалась не магия, а голод. Челюсти были сжаты. Ноздри раздувались. Феромоны в воздухе загустели, как туман над болотом — вязкий, сладковато-тяжёлый, от которого мутнеет разум и вспыхивает лихорадка внизу живота.

Я пыталась стоять ровно. Не двигаться. Не дышать. Но тело... выдавало. Капля пота скользнула по позвоночнику, оставляя за собой влажный след. Грудь тяжело вздымалась, предательски ловя воздух. Бёдра дрожали. Кожа отзывалась на взгляды, словно под ней жили тлеющие угли, и каждый из них они могли раздуть взглядом. Я чувствовала, как они трогают меня глазами. Не эротично — анатомически. Как анатом смотрит на распластанный труп, как охотник — на распоротое брюхо зверя.

Один из альфов, беловолосый с рваным шрамом на щеке, провёл языком по клыку. Другой, с выбритым затылком, разминая плечи, шагнул ближе, хищно вбирая воздух. У третьего дрожали пальцы. Не от страха. От нетерпения.

Мой запах уже вошёл в них. Пропитал воздух. Вошёл под кожу.

Дин, единственный, кто остался человеком среди стаи, шагнул вперёд, преградив путь взглядам. Его голос резанул тишину:

— Это Луна. Новая. Не трогать.

Но слова были бесполезны. Я видела это по глазам. Они больше не слышали слов. Они слышали зов.

Феромоны плотным туманом висели между нами. Острыми, сладкими, как мёд, капающий на нож. Я чувствовала: это не я их создала. Но из меня они исходили. Как если бы тело больше не подчинялось. Как если бы моя сущность была вытеснена, а вместо неё остался только сигнал — "воспринимать", "владеть", "пометить".

Я больше не была собой. Я была запахом. Реакцией. Вызовом.

И они приняли его.

Меня подвели в центр зала. Пространство сжалось. Из арены — в алтарь. Из зала — в ритуальный круг. Все движения стихли. Один из альфов, тёмноволосый, с губой, рассечённой старым клыком, шагнул вперёд. Другой — массивный, с тяжёлым дыханием, как будто уже бежал за мной в ночи, — подошёл ближе. Их магия пульсировала, дрожала, как струна, натянутая до предела.

Их не нужно было подстрекать. Достаточно было моего дыхания.

— Она не под меткой, — выдохнул кто-то.

— Это нарушение... Мы имеем право...

— Заткнись, — рыкнул другой. — Это ловушка. И ты это знаешь.

— Мне плевать, — прошипел первый. — Ты чувствуешь? Это... не просто феромоны. Это зов.

Мир сгустился. Всё стало липким, как патока. Воздух — плотным и глухим, как перед бурей. Я слышала, как кто-то шумно вдохнул. Кто-то — сделал шаг вперёд. Один шаг. И всё оборвалось.

Я не увидела, кто сорвался первым. Только услышала — низкий рык, глухой и хищный, как изнутри клетки. Альфа рванулся, сломав линию ожидания, и в тот же миг другие последовали за ним, без колебаний. Как единое тело. Как стая, почуявшая запах крови. Феромоны вспыхнули — остро, резко, будто кто-то плеснул в воздух масло и поднёс огонь. Жар ударил в грудь. Волна возбуждения прокатилась по залу, сметая остатки контроля.

— Нет... — вырвалось у меня почти беззвучно. Губы дрогнули. — Не сейчас...

Я отступила на шаг — и наткнулась на тело. Чьё-то. Слишком близко. Слишком горячее.

Руки сомкнулись на мне. Первая — на локте. Вторая — скользнула под ребра, обжигая прикосновением. Меня потянули вперёд, к запаху, к телу, к чужому дыханию у шеи. Кто-то наклонился, вдохнув слишком глубоко. Я услышала этот звук — влажный, тянущийся — и у меня внутри всё сжалось. Ремень был сорван так резко, что я не сразу поняла, что случилось. Только ощутила, как ткань сползла с плеча, обнажая кожу. Как воздух коснулся её — хищно, нетерпеливо. Как язык. Как предупреждение.

— Отпустите... — хрипло. Неуверенно. Больше для себя, чем для них. — Я не хочу...

Кто-то сжал бедро, другой провёл ладонью вдоль позвоночника. Мне не хватало воздуха. Жар поднимался снизу вверх, вползая под кожу, заставляя дрожать, то от страха, то от чего-то ещё — мутного, стыдного, неразрешённого.

— Стойте, — сказала я громче, но голос предал. Он дрогнул. Как и я.

Они не слушали. Не слышали. В зале больше не было слов — только запахи, тела, дыхание, срывы. Их мир слился в один инстинкт. А я — осталась в нём одна.

Они не хотели убить. Им нужно было другое. Взять. Целиком. Не тело — меня.

— Она без метки! — рявкнул кто-то сбоку. Голос был хриплый, сорванный. — Это нарушение!

— Мы имеем право! — бросил другой, уже не как аргумент, а как ярость.

— Не сейчас! — вспыхнул третий. — Она...

Но было поздно.

Они не спорили о праве. Не защищали меня. Они сцепились друг с другом, потому что каждый хотел первым. Не меня — моего запаха, жара, принадлежности.

Я отшатнулась. Спина ударилась о чью-то грудь. Руки всё ещё тянулись. Плечи сжались. Ноги — как воск, подтаявшие, слабые. Всё внутри вопило: беги, исчезни, не дай.

— Не смейте... — прошептала я, не узнав собственного голоса. Он дрожал, как я.

А потом — что-то оборвалось. Резко, окончательно. Как будто я не вырвалась, а вылетела из собственного тела, из этого зала, из их воли. Словно рванулась не мышцами — а всем нутром. Нить, что держала меня связанной, лопнула. Мир будто сам оттолкнул меня, отхлынул, как вода, отторгнув из себя.

Кто-то не успел схватить крепче. Или замер, утонув в моём запахе. Я почувствовала, как ткань рвётся — с плеча, с груди — и остаётся у кого-то в руках, как сорванная кожа. Обнажённая, дрожащая, я рванулась вперёд.

Я побежала.

Не помню, как именно — помню только это движение, вытянутое, как крик. Ступни — босые, скользили по полу, цеплялись за неровности, за влагу, за кровь. Академия молчала. Каменные стены глушили звук, поглощали топот, будто сама тьма хотела спрятать меня. Но за спиной — грохот. Звериный. Рывки дыхания, сдавленные выкрики, смех — грубый, рваный, почти обезумевший. Кто-то звал. Кто-то рвался следом.

Я не различала слов. Только пульс. Их ритм. Он бил по пятам, по лодыжкам, по позвоночнику, будто вёл охоту. Мой собственный страх мешался с чужим возбуждением, и от этого тело казалось не своим — слишком лёгким, слишком хрупким, готовым рухнуть.

Я не знала, куда бегу. Просто бежала. Каждый поворот — как шанс, каждый коридор — как приговор. Я молилась без слов, без надежды, чтобы хоть одна дверь оказалась не заперта. Хоть одна арка — не пустой петлёй. Колени дрожали. Я почти падала. Воздух царапал горло. Камень под ногами скользил. Но я не останавливалась.

Потому что знала: если упаду — всё кончится.

И вдруг я вбежала в галерею.

Стеклянную. Длинную. Почти бесконечную.

Она тянулась, как артерия Академии — прозрачная, светящаяся изнутри, будто наполненная не светом, а жизнью. Колонны — белые, скрученные, как кости, уходили вверх и терялись под сводчатым потолком, усеянным пылью и отголосками магии. Вся галерея сияла призрачным лунным светом, отражённым от заклинаний и стекла. А под ногами — пол, гладкий, как зеркало. Тонкое чёрное стекло, исполосованное сетью трещин. Оно дрожало подо мной, будто жило, будто сопротивлялось каждому шагу.

Я не остановилась. Ступни резало, будто бегу по лезвию. Кровь сочилась из порезов, капала, оставляя алые отметины, что растекались по трещинам, как руны, как предостережение. Я чувствовала — не боль, а движение. Инстинкт гнал меня вперёд, сильнее разума, быстрее страха.

Позади что-то приближалось. Не просто шаги — намерение. Я не оборачивалась, но знала: он рядом. Один из них. Один, чей запах проник уже под кожу, чьё дыхание теперь било в затылок, горячее, рваное. Он не звал. Не кричал. Не предупреждал. Просто шёл. Неотвратимо, как охотник. Как голод. Как смерть.

Я бежала, будто от него зависел сам воздух. Каждое движение давалось с трудом. Колени дрожали, тело сотрясалось от ударов ступней о стекло, но я не позволяла себе замедлиться. Не здесь. Не сейчас. Подо мной всё ещё звенело. Прозрачно, звонко — как будто я бежала по грани, и каждый шаг мог стать последним.

— Стоять! — голос прорезал воздух, как клык, вонзающийся в живую плоть.

Это был не приказ. И не просьба.Это был голод. Гортанный, хриплый, наполненный чем-то древним и безымянным.Я вскрикнула. Только потом поняла, что это был мой голос — сорвавшийся, сорванный, как крик из сна. Я рванулась в сторону, не думая — просто чтобы вырваться из этого звука, из его власти. Стекло под ногами хрустнуло. Острая трещина прорезала поверхность, побежала вперёд, как змея. Одна из колонн дрогнула. Один из преследователей не успел свернуть — и врезался в неё всем телом. Глухой удар, срыв, обломки. Крик. Стон. Потом — тишина.

Я падала. Поднималась. Снова падала. Колени содраны до мяса, ладони в крови, воздух — рваный, острый, как битое стекло, которое застряло в горле. Казалось, лёгкие не дышали — они просто горели. Сердце билось, как запертое животное, которое чувствует ловушку.

И вдруг всё изменилось.

Дрожь.

Не в теле. В мире.

Как будто пространство сжалось. Потемнело. Прогнулось внутрь. Как будто в этот момент — в эту стеклянную, лунную галерею — вошёл кто-то, кто не шёл по земле. Кто не бежал. Кто просто был.

Я не слышала его шагов. Не видела лица.

Я почувствовала его позвоночником.

Холодно. Медленно. Не зов — узнавание. Не взгляд — присутствие. Он знал, где я. Знал, как во мне дрожит страх. Знал, что я на грани. Что ещё миг — и я сломаюсь.

Но это был не Эшер. Не его огонь. Не тот жар, что жёг изнутри, вспыхивая в метке, заставляя дрожать и замирать.

Это было другое.

Глубокое. Беззвучное. Как ледяная трещина под кожей. Как след от сапога на обожжённой земле — старый, забытый, но всё ещё хранящий силу. Как имя, которое не произносили веками, но оно дышало где-то внутри меня.

И я почувствовала, как кто-то сжимает мою душу.Не руками.Сущностью.

Я обернулась. И увидела тень.

Он не вошёл в галерею. Не вышел из темноты. Не появился — он был. Просто стоял там, будто всегда стоял. Как будто место под сводами, где пересекались лунный свет и стекло, хранило его след, его тень, его присутствие. Он был частью этого пространства — стены, воздух, моё собственное дыхание знали его, прежде чем узнала я. Будто он был вплетён в архитектуру, в структуру Академии, в мою судьбу. Будто я бежала — к нему.

Дэмиан.

Я не звала его. Не мечтала, что он придёт. Но знала — это он. Как узнают голос, который никогда не слышали. Как чувствуют взгляд ещё до того, как он коснётся кожи. Это знание пришло не извне, а изнутри — не из памяти, а из сути. Прямое, необъяснимое, бесспорное. Я знала — это его тень легла на стены, его дыхание вытеснило чужое, его шаг остановил время.

Он не дышал. Не двигался. Только смотрел. И в этом взгляде не было эмоций. Ни гнева, ни жалости. Ни возбуждения, ни страха. Только власть. Не властность тела, не сила приказа. А нечто глубже — как будто само пространство ему подчинялось. Как будто реальность узнала в нём хозяина. Галерея притихла. Лампы замерли. Ветер исчез. Даже боль в коленях, пульс в ладонях, резь в лёгких — всё стало чужим, второстепенным.

Это была не ярость. Не крик. И не угроза. Это была тишина. Тяжёлая, древняя, неотвратимая. Та, от которой ломит кости. Та, в которой рушатся маски. Та, в которой ничего нельзя спрятать.

Альфы замерли почти сразу. Кто-то зарычал — коротко, сдавленно, но этот звук был не вызовом, а страхом. Другой отшатнулся, как будто его ударила невидимая волна — не магия даже, а сам воздух, сам смысл происходящего, наполнившийся запретом. Всё вокруг словно сказало: назад. Не голосом. Не движением. Само пространство дрогнуло — и стало ясно: им нельзя вперёд.

— Назад, — произнёс он.

Тихо. Почти шёпотом. И всё же зал содрогнулся. Не от громкости, не от ярости — от неотвратимости. Его голос не требовал силы. Он уже был силой. В нём звучала та уверенность, перед которой склоняется даже инстинкт. Как пророчество, в котором не будет раскаяния. Только последствия.

— Вы знаете, что будет, если коснётесь её.

Он не смотрел на них. Не угрожал. Не сдерживал. Он просто не видел их. Видел только меня.

И в этот миг — я почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Тонкая нить, связывавшая меня с Эшером, дрогнула, исчезла. Не была разорвана — была поглощена. Как будто другая магия, глубже и тише, вошла в меня, вытеснив всё прежнее. Не вспышкой. Не всполохом. А точкой — ясной, ледяной, бессловесной. Как вырезанное имя, навсегда оставленное на внутренней стороне сердца.

Дэмиан.

Он подошёл. Не шагом — как будто скользнул вперёд. Медленно, без усилия. Как тень, которая не отбрасывает силуэта, но всё равно растёт, затмевая всё вокруг. Его присутствие было не касанием, а тяжестью, что легла на грудь, между рёбер, под кожу.

Он не спросил, как я. Не вымолвил ни слова. Но знал. Знал всё — так, как чувствуют пульс по дрожанию пальцев. Как слышат крик — по сужению зрачков. Как читают боль — по тому, как человек больше не может держать себя прямо.

Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы всё вокруг потеряло вес.

Он коснулся моей щеки — кончиками пальцев, едва ощутимо, будто проверяя: настоящая ли я. Это не было лаской. Не заботой. И уж точно не помощью. Это было... подтверждение. Простое, неоспоримое. Как знак, который не требует слов.

Я услышала: Ты моя. Просто ты этого ещё не знаешь.

Он не произнёс этого. Ни одним мускулом не выдал намерения. Но я слышала — чётко, глубоко, как если бы слова не прозвучали, а проросли изнутри. Как голос крови. Как зов, что не нуждается в языке. Только в существовании.

А потом он исчез.

Не ушёл. Не развернулся. Не растворился в шаге. Просто — перестал быть. Как испарина, соскользнувшая с холодного металла. Как приказ, который не нужно повторять, потому что он уже исполнен. Он был — и вдруг его не стало. Ни тени, ни звука, ни следа.

И с ним ушёл воздух.

Мир остался, но стал пустым. Пространство дрожало — как после грома, когда тишина ещё звенит в ушах. Только дрожь внутри осталась живой. Тонкой, невыносимой. Как если бы его прикосновение врезалось под кожу, как новая метка.

Тело будто вынули из одного мира — и вставили в другой. Я лежала на стекле, гладком и холодном, как вода в пруду, в котором давно ничего не живёт. Поверхность дрожала от моего дыхания, будто само пространство не могло принять меня. Сквозь стекло пробивался лунный свет — не мягкий и серебряный, а резкий, почти хирургический. Он резал, рассекал, проходил сквозь кожу и кости, выворачивая всё наружу. Я чувствовала себя открытой. До последнего слоя.

На мне была сорочка. Чужая. Надетая кем-то, когда я уже не могла сопротивляться. Ткань спадала с плеч, тонкая, почти прозрачная, и ничем не защищала. Ни от взгляда, ни от смысла. Она была не по размеру, не по запаху, не по сути — как напоминание, как отметка, как вещь, которая принадлежит не тебе. На ногах — засохшая кровь, будто росчерки от чернил, оставленных страхом. Между бёдер — липкость, след чего-то, что ещё не имело имени. Было ли это болью? Остатком жара? Ритуалом, памятью тела или чем-то иным — более древним, чем всё, что я знала?

Магия под кожей продолжала пульсировать. Она не принадлежала мне. Не отзывалась, как часть. Она наблюдала. Жила своей жизнью, осторожной и выжидающей, будто я — сосуд, не более.

И в этой почти совершенной тишине — я почувствовала его.

Эшер.

Он вошёл, как входит запах перед грозой — без звука, без шагов, но с давлением. Пространство сразу стало плотнее, воздух — суше. Я не подняла головы. Не могла. Но знала: он здесь. Он смотрит. И с каждым мгновением его молчание становилось тяжёлым, как цепь на груди.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл и остановился у изножья стола. Не приближался. Не касался. Но его присутствие чувствовалось кожей — как взгляд, как ожидание. Он был, как хищник, что стоит над подранком — не с жалостью, а с правом. А я — лежала, обнажённая, беззащитная, но не умоляющая. Я не звала. Но и не пряталась. Потому что тело уже не спрашивало меня. Оно отзывалось — на запах, на магию, на тишину, что приходила с ним.

Он был одет — и в этом заключалась особая жестокость. Не в гневе, не в холодной ярости. А в контрасте. Его собранность, точность, каждая застёгнутая пуговица, каждая складка одежды — всё это казалось вызовом тому, во что превратилась я. Он стоял уверенно, спокойно, как будто всё, что произошло, не имело к нему прямого отношения. Чёрная ткань его рубашки ложилась по телу, как вторая кожа, подчёркивая силу без движения. Манжеты были застёгнуты, ворот чуть распахнут — не для соблазна, а потому, что он сам так решил. Брюки — строгие, плотные, чуть запылённые, с оттенком стеклянной пыли. На руках — перчатки. Чёрные, мягкие, как кожа настоящего альфы.

Он снял одну.

Только одну.

Только тогда, когда подошёл ближе. Только перед тем, как коснуться меня.

И в этом было всё. Вызов. Осознание власти. Холодная демонстрация: он может оставаться сдержанным, хладнокровным, недоступным. А я — нет. Моё тело дрожало, подрагивало на стекле, выдавало каждое ощущение. Оно не слушалось. Не подчинялось мне. Оно жило — отдельно от страха, отдельно от воли, на чистом инстинкте.

Но он не смотрел на него. Не на плечи, не на бедра, не на грудь, сквозь которую тяжело билось сердце. Он смотрел вглубь. Как будто пытался увидеть не боль, не стыд, не последствия, а саму суть. То, что я не могла спрятать. Даже если бы попыталась.

А тело... Тело больше не пряталось. Оно лежало перед ним — измождённое, исцарапанное, дышащее прерывисто, с кровью на коленях и слабостью в пальцах. Как после долгого, слишком долгого бега, в котором не осталось цели. Оно не сопротивлялось. Не умоляло. Просто было. Готовое. Или сломленное. Уже не имело значения.

Потому что он видел.

И это жгло сильнее прикосновений.

Моя кожа была бледной, почти прозрачной — как подлунный металл, напитанный светом и холодом стекла. Серебряный отлив ложился на неё, подчёркивая каждый изгиб, каждую царапину, оставленную бегством. Пятна крови темнели на коленях и ступнях — от осколков, от усилия, от отчаянного движения прочь. Тонкая ткань сорочки не скрывала ничего. Соски проступали сквозь неё — напряжённые, уязвимые, как открытые точки, в которые могла войти боль. Или память. Дыхание поднимало грудь рывками, заставляя её дрожать — будто внутри всё ещё пульсировала чужая магия. Не отпуская. Не спрашивая.

И он видел.

Он видел, как дрожат мои ноги. Как бедра — едва заметно, но непоправимо — размыкаются. Не от желания. От чего-то глубже. Как будто тело помнило. Как будто оно уже знало его — до меня. До осознания, до воли. Оно отзывалось, будто он когда-то уже касался меня — не кожей, а приказом. И теперь этот приказ медленно разворачивался внутри, как заклинание, которому не нужен голос.

Он наклонился. Коснулся моей щиколотки.

Пальцы были прохладными, сухими. Движение — точным. Не ласковым. Не жестоким. Изучающим. Как у того, кто примеряет. Кто оценивает. Кто решает. Его прикосновение не несло в себе утешения — только осознание того, что он может. Что он решает, где начинается моё «нет» — и стоит ли ему существовать.

Я вздрогнула. Не от страха. От того, насколько глубоко всё это вошло. Без усилия. Без сопротивления.

Он не отдёрнул руку. Наоборот — двинулся дальше. Его ладонь скользнула вверх, по икре, к колену и выше, по внутренней стороне бедра. Медленно, без толчков, без резких движений. Будто он касался не тела — структуры, памяти, привязки. Его прикосновения были точными, выверенными, как у того, кто не сомневается в своём праве. Он не спешил. Не разжигал. Он исследовал. А я — позволяла.

Не потому что хотела. А потому что уже не могла иначе.

Моё тело откликнулось раньше, чем разум понял, что происходит. Я приподняла бёдра — едва, почти незаметно. Но он уловил. Он всегда улавливал. Как если бы читал не жесты, а пульс под кожей, сигналы, о которых я сама не знала. Для него не было границ между добровольным и инстинктивным. Он считывал всё.

Сорочка соскользнула с груди. Я не сдвинулась, не попыталась прикрыться. Грудь обнажилась — напряжённая, дышащая. Соски — тёмные, возбуждённые, как следы воспоминаний. Всё тело горело, будто каждая точка стала открытым нервом. Его пальцы прошли по животу — и ниже. Осторожно, но без колебаний. Как если бы прокладывали путь, который давно уже был нарисован.

Моё дыхание сбилось. Стало частым. Глубоким. Слишком громким в этой тишине, где не было больше ничего, кроме нас.

— Ты дрожишь, — сказал он.

Голос был тихим. Почти ласковым. Почти. Но в нём слышалась не забота — а констатация. Как будто он просто фиксировал реакцию. Подтверждал закономерность.

И этого было достаточно, чтобы внутри всё окончательно сместилось.

— Я... — Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле, как будто язык больше не слушался. А внутри — всё дрожало, всё горело. Ты не должна. Но ты хочешь.

Он не ждал ответа. Не спрашивал. Просто раздвинул мои бёдра — уверенно, спокойно, как будто это было естественным продолжением момента. Его ладони были тёплыми, кожа — чуть шероховатая. Движение — неторопливым, точным. Ни давления. Ни грубости. Но и ни малейшего сомнения.

— Ты теплее, чем в ритуале, — прошептал он, опускаясь ниже. — Слаще.

Голос его был близко, так близко, что я чувствовала вибрацию в животе. Он дышал на меня — ровно, медленно. Горячий выдох коснулся самой чувствительной части, и я сжалась — от волнения, от предвкушения. Я выгнулась, тело будто само тянулось к нему, без разрешения, без намерения — просто вело меня туда.

Он почувствовал это — и не остановился.

Язык коснулся меня медленно, осторожно, почти лениво. Первое движение — пробное, влажное, короткое. И этого было достаточно, чтобы моё дыхание сбилось. Я задохнулась. Тихо всхлипнула. Всё тело стало единым напряжением.

Он продолжал. С каждой новой лаской — точнее, глубже. Я чувствовала, как соски напрягаются, как пальцы сжимаются в ткань подо мной, как ноги начинают подрагивать. Он исследовал — не спеша, с пугающей уверенностью. Как тот, кто знает, как я устроена. Что откликается. Что заставляет меня сдаваться.

Пальцы скользнули внутрь. Один. Затем второй. Осторожно, но не мягко. Внутри было горячо, влажно, слишком тесно — но тело принимало. Я принимала. На вдохе. На дрожи. На полуслепом движении навстречу.

Я не сдержалась. Застонала — громче, чем хотела. Это был не стон боли. Это было приглашение. Желание. Стыд. Всё вместе.

Он чувствовал всё — и двигался в том же ритме. Наблюдая. Управляя. Вызывая.

Я не отстранялась. Я не просила остановиться.

Я отдавалась. Без слов. Без защиты. Только телом.

Между ног стало влажно — горячо и стыдливо, как если бы внутри распускалось нечто живое. Я чувствовала, как кожа становится чувствительной до боли, как дыхание цепляется за горло, а тело — тянется, отдаёт, раскрывается. Всё происходящее было словно на грани сна, вязкого, медленного, в котором я слышу себя громче, чем мир. Как лепестки роз, покрытые росой. Такие же мокрые. Такие же дрожащие. И где-то высоко, над куполом, действительно были розы — сотни серебряных и алых, магических, невесомых, колеблющихся от колдовства и напряжения. Казалось, они чувствовали то же, что и я — и трепетали, как кожа под его пальцами.

Когда он достал бутон — тёмный, почти чёрный, с едва заметными шипами по краям, — я уже не дышала. Просто смотрела. Ни страха. Ни запрета. Только ожидание. Молчаливое, тяжёлое. Он провёл бутоном по моим губам — медленно, с нажимом, будто хотел оставить на них отпечаток. Потом скользнул вниз — по шее, по груди, пока не остановился на сосках. Касание было лёгким, но точным, как будто он изучал, как реагирует моё тело. Остриё шипа задело чувствительную кожу, и я дёрнулась, дыхание сорвалось с губ, грудь приподнялась, соски напряглись — как будто просили ещё, даже если я этого не говорила. Он провёл бутоном ниже — по животу, к бедрам, к центру жара. И когда первый шип коснулся самой уязвимой точки — я не сдержалась. Звук сорвался изнутри. Не стон — крик. Глубокий, плотный, насыщенный. Я вскрикнула от стыда, от возбуждения, от осознания того, что не могу остановиться.

— Это ты, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его голос был мягким, как прикосновение, но в нём слышалась уверенность, от которой невозможно было спрятаться. — Ты зовёшь меня. Даже если не хочешь.

Я встретила его взгляд — и не смогла отвернуться. Губы дрогнули.

— Я... не зову, — прошептала я, но голос был сорван, полон дрожи. — Я просто...

Я не договорила. Потому что знала — лгу. Я не произносила его имя, но тело уже выбрало. Я звала — дыханием, влажностью между ног, тем, как кожа отзывалась на каждое его движение. Он видел, как мои бедра подались навстречу, как зрачки расширились, как пальцы бессильно сжались в ткань подо мной. Я не хотела звать — но звала. Даже тишиной. Даже тем, что не могла оттолкнуть его. Всё внутри откликалось. Уже принадлежало ему.

Он провёл рукой ниже, будто слушая мою реакцию кожей. Я задержала дыхание — и в тот же миг всё изменилось.

Внутри что-то дрогнуло.

Это была не та дрожь, что приходит от прикосновения. Не волна желания. Не остаток жара. Это было другое. Резкое, будто кто-то невидимый дёрнул за нить, натянутую внутри.

Связь.

Но не с ним.

Дэмиан.

Он был далеко. И в то же время ближе, чем воздух. Я почувствовала его не телом — кровью. Словно моя магия, до этого спавшая в жаре и стыде, вспомнила, на кого настроена. Сердце ударило иначе — будто изнутри меня кто-то смотрел. Слышал. Ощущал. Как будто он стоял где-то в темноте и знал.

Знал, что я сейчас — под руками другого. Что я открыта. Влажна. Податлива. Что я, может быть, даже принимаю.

И от этого внутри всё сжалось.

Воздух стал плотнее. В галерее запахло, как перед бурей — когда всё напряжено до предела, и вот-вот хлынет. Я лежала раскрытая, дрожащая, горящая от прикосновений одного — и чувствовала взгляд другого. Не глазами. Не ушами. Сущностью. Как будто даже магия не могла выбрать, кому я принадлежу.

И в голове прозвучал голос. Тихий. Резкий. Будто пронзил изнутри.

«Ты не должна была.»

Но я уже была внутри. В его пальцах. В его ритме. В этой грани, где тело перестаёт принадлежать тебе. Где нет воли — есть только пульс, жар, отдача. Всё, что удерживало меня на поверхности, растворилось. Осталась одна плоть — натянутая, пульсирующая, голодная.

Эшер не отрывался. Его движения становились глубже. Медленнее. Целенаправленнее. Я чувствовала, как его пальцы входят и выходят, тянут, нажимают в нужных точках. Как язык замыкает каждую волну, как всё складывается в ритм — точный, невыносимо сладкий. Он знал, что делал. И делал это без слов. Спокойно. Уверенно. Как будто проверял, сколько я выдержу.

А я дрожала. Тело выгибалось ему навстречу, бедра двигались с ним в одном темпе. Я больше не пыталась сдерживаться. Мне было всё равно — как я звучу, как я выгляжу, кто меня чувствует. Луна, стекло, розы, магия — всё слилось в жар под кожей. Я была вся — там, между его языком и пальцами, на грани, к которой меня вёл только он.

Я почувствовала, как всё сжимается внутри. Сначала низко. Тепло. Потом — всё выше. В глубине живота. В груди. В горле. Я не дышала. Не могла. Тело дернулось — раз, другой. Как будто изнутри меня что-то рвётся. Как будто магия прорезается через плоть.

И я закричала.

Громко. Глухо. На вдохе, на слезе, на разрыве. Не от боли — от силы. От переполнения. От того, что больше не вмещается.

Над головой вспыхнули розы. Алые. Живые. Магия вырвалась из меня и ударила в купол. Как кровь. Как признание. Как крик, который пронёсся сквозь Академию — телесный, острый, не сдержанный ничем.

И в этом крике было всё: стыд. Сладость. Подчинение. Тоска. Связь.

Я лежала на стекле, грудь всё ещё вздымалась, тело дрожало, соки текли по бёдрам. А внутри всё затихло. Не успокоилось — погрузилось.

И я знала:

Теперь всё изменилось. Не просто в теле — в судьбе. В магии. В том, кто теперь имеет право на мой голос.