2.12

10 Апреля

Я прихожу в себя, как будто медленно всплываю из тёмной, вязкой глубины.

Сначала — только ощущение тяжести. Тело будто залито свинцом, веки тяжёлые, во рту сухо, голова словно набита ватой. Я пытаюсь шевельнуть пальцами, но движения получаются медленные, неуклюжие.

Лёгкая боль в мышцах — они деревянные, как после долгого сна, только хуже. Где-то в груди неприятно колет, сердце бьётся неровно. В голове путаются обрывки: музыка, свет, чьи-то лица, смех, кровь... но они тут же уплывают, оставляя после себя только глухой страх. Что случилось?

Где я?

Глаза открываются с трудом. Мир расплывается, цвета блеклые, потолок — белый, ровный, гладкий. До слуха доносится ритмичное пищание — медицинский монитор? Окончательно осознаю: больница. Но не серые стены районной, а светлая, просторная палата. Большие окна с аккуратными светлыми шторами, на тумбочке цветы, кресло у стены. Пахнет стерильностью, лекарствами, чуть влажной тканью.

Я чувствую себя ужасно — слабой, растерянной, как после аварии.

Хочется пить, хочется спрятаться под одеяло, хочется... забыться. Но теперь сознание возвращается, и вместе с ним приходит паника: как я здесь оказалась? Что со мной было? Где Даша? Где Апрель? Где Ян?..

И сердце начинает стучать быстрее, будто не выдерживая тяжести всех этих вопросов.

Дверь открывается — уверенно, с лёгким скрипом. Входит медсестра. Кинув взгляд на меня, она тут же растерянно выбегает из палаты. Странная.

Спустя несколько мгновений входит врач: высокий, подтянутый мужчина в белом халате, с аккуратными руками и внимательными глазами за очками. Он закрывает за собой дверь, бросает быстрый взгляд на приборы, затем на меня — и тут же мягко улыбается.

— Доброе утро, — спокойно говорит он, подходя к моей кровати. — Ну что, Эва, вы наконец-то с нами. Это очень, очень хорошо.

Он берёт планшет с записями, пробегает глазами по графикам, делает пару пометок, затем осторожно берет меня за запястье, проверяя пульс.

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Тошноты нет? Попробуйте что-то сказать — можно просто шёпотом.

Я чувствую, как во рту сухо, язык словно ватный, а мысли ещё путаются. Но я всё же едва шевелю губами: — В... воды...

— Конечно, конечно, — врач кивает, подаёт стакан с трубочкой и помогает мне сделать несколько маленьких глотков. Затем делает пометку в записях.

Снова садится рядом, кладёт руку на край кровати. — Эва, вы были без сознания три дня. Скажу прямо: вам очень повезло. Передозировка — это серьёзно. Но мы справились. Сейчас нужно будет соблюдать покой, пройти обследования, а потом мы постепенно вас выпишем.

Он говорит это спокойно, уверенно, но в его голосе есть лёгкая строгость. А внутри у меня холодно: передозировка... значит, всё это было не просто головокружительный вечер. Всё было... реально. И что будет дальше? Он вызовет полицию? Об этом все узнают?

Врач слегка нахмурился, просматривая записи, затем опять обратился ко мне с мягким, но серьёзным выражением лица.

— Эва, у вас ещё и лёгкое сотрясение, — говорит он спокойным тоном, будто чтобы не напугать. — Похоже, вы упали в момент, когда пошла кровь, ударились головой. Хорошая новость: это не тяжёлое повреждение. Но всё равно — вам нужно минимум пару недель на восстановление. Никаких перегрузок, стрессов, съёмок. Всё понятно?

Я едва киваю, чувствуя, как по телу пробегает неприятная дрожь — страх, смущение, усталость.

И тут в палату заходит Апрель. Он осторожно открывает дверь, заглядывает, а потом входит, держа в руках огромный бумажный пакет — с какими-то фруктами или цветами, наверное. Его лицо виноватое, глаза блестят, губы чуть поджаты, а походка — уже не уверенного менеджера, а парня, который вот-вот получит выговор.

Врач оборачивается к нему: — Вы сопровождающий? Отлично. Слушайте внимательно: минимум две недели на восстановление. Покой, витамины, никакого алкоголя, никаких съёмок, никаких ночных приключений. После выписки — дома, под присмотром. Поняли?

Апрель кивает — быстро, покаянно. — Да, да, конечно. Я всё сделаю. Мы всё сделаем. Только... она поправится, да?

Врач вздыхает, но кивает: — Да, если всё пойдёт спокойно. И, пожалуйста, постарайтесь, чтобы на этот раз без повторов.

Апрель кидает на меня быстрый виноватый взгляд, а я — лежу, с тяжёлым сердцем, и думаю, что всё это похоже на какой-то дурацкий сон. Только вот сон оказался слишком реальным.

Мы с Апрелем толком не успеваем ни о чём поговорить — он мнётся, мямлит извинения, а я даже не хочу это слышать, просто отвожу взгляд к окну. Голова тяжёлая, мысли путаются, каждое слово даётся с усилием. И тут в палату с глухим стуком вваливается Павел.

Выглядит он так, будто готов сорваться на крик, но, заметив меня, только зло морщится, убеждаясь что я очнулась. Пробегает глазами по приборам, по капельнице, по моему лицу, и всё. Ни «как ты», ни «держись» — только стиснутые зубы и короткое:

— Ну, жива. Отлично.

Он хватает Апреля за плечо и тянет за собой в коридор. Слышу их голоса сквозь приоткрытую дверь.

— Сколько?? Две недели?! Ты издеваешься? Тимур нас с тобой разорвёт!

— Пап, я всё улажу... — доносится сдавленный голос Апреля.

Я хмыкаю в подушку. Ну да, ну да... Конечно. Пап. Почему я даже не удивлена? Это было на поверхности, но теперь подтверждено.

— Неделя! — рычит Павел. — Это максимум! И приведи её в порядок, чтоб выглядела, как надо. Чтобы никто случайно ее бледную рожу из кустов на перекуре не сфотографировал! И скажи спасибо всем богам, что эта дурочка не скопытилась от передоза! Я с полицией ели уладил!

Я тихонько вздыхаю, отворачиваясь лицом к стене. Всё ясно. Павел без Тимура — совсем другой зверёк. Более злой, резкий, голодный до контроля. И как бы это всё теперь не ударило мне по голове снова...

Но и я хороша...

13 Апреля

Я почти не сплю. Лежу, смотрю в потолок, прислушиваюсь к капельнице. Есть совсем не хочется — медсестра уже третий раз приносила поднос, и всё осталось нетронутым.

Апрель заходил ещё раз, принес мне телефон и какие-то вещи: мягкую кофту, зарядку, бальзам для губ.

Сидел на краю кровати, неловко улыбался, бурчал, что всё под контролем. Потом ушёл — как всегда, у него дела. Хотя видок у него перестал быть виноватым.

Включаю телефон. В уведомлениях — тишина. Только Кира прислала пару сообщений про свои беременные будни: про токсикоз, про витамины, про новые смешные ощущения. Тимур... одно сообщение. «Как твоя простуда?»

Мои пальцы замирают. Он не в курсе? Видимо, ему просто сказали, что я на больничном. Не знаю, радоваться этому или стыдиться.

Стыд, конечно, сильнее. Я тут же лезу в паблики, роюсь в новостях — о передозе, о больнице, о скандале... Ничего. Глухо.

Павел, похоже, постарался замять всё дело не только с полицией. И вроде бы это должно облегчить дыхание, но вместо этого внутри становится стыдно.

Мне так грустно, что не с кем поделиться этим состоянием. Родителям? Нет. Кире? Она и так с головой в своём.

А Ян... Он не знает что со мной? Или знает — и принципиально не пришёл? Грудь сжимает. Я отворачиваюсь к стене, сжимаю подушку, чувствуя, как накатывает едва сдерживаемое... одиночество.

Этой ночью я не могу просто уснуть. Лежу на боку, глаза широко раскрыты, потолок размывается от влажной пелены — кажется, что даже плакать уже нет сил, только редкие горячие слёзы скатываются по вискам.

Я разбираю себя по кусочкам. Почему это со мной? Почему я? Как я докатилась до того, что очнулась в больничной палате, с трубочками, с диагнозом, с головной болью, от которой мир дрожит?

Неужели потому, что мне хотелось быть красивой, успешной, желанной? Неужели потому, что я была просто зла и ревнива?

Я снова и снова спрашиваю себя: где тот момент, когда я перестала быть просто Эвой? Когда я стала этой нарядной, блестящей оболочкой, за которую цепляются взгляды и сплетни?

И как же теперь мне всё это тащить?

Передозировка звучит как клеймо.

Ночь медленно тянется. Я сжимаю подушку, перебираю в памяти людей, которым могла бы позвонить. Кира? Она слишком погружена в своё. Мама? Нет, не сейчас, это разобьёт ей сердце. Ян... Я морщусь. Ян — это отдельная боль.

Где же все фанаты когда я пропала с радаров? Всем все равно.

Понимаю: я остаюсь наедине с этим — с собой, одиночеством, пустым больничным потолком.

Приборы в палате тихо пищат, за окном редкие машины режут ночную тишину светом фар. Я поворачиваюсь на другой бок, прижимаю ладони к лицу, глубоко вдыхаю. Никто не придёт. Никто не спасёт.

И, наверное, придётся самой научиться выкарабкиваться — шаг за шагом.

17 Апреля

Впервые за неделю поднимаюсь с кровати без того, чтобы мир покачнулся перед глазами.

Шаткая, обессиленная, но уже почти не болит голова.

Неделя в этой больнице — целая вечность. Я — как пустая оболочка. Без блеска, без смысла, без опоры. Кажется, я больше ни на что не гожусь.

Сажусь на кровати, вглядываюсь в окно, где давно уже весна, и вдруг...

Дверь открывается.

На секунду сердце замирает — и вот в палату, неуверенно озираясь, заходят мама и папа.

Мама сжимает в руках маленький букетик, а папа — какой-то пакет с фруктами.

Их лица — напряжённые, обеспокоенные, сдержанные, но в глазах читается главное: они здесь.

Чувствую, как сжимаются горло и грудь. Я думала, что теперь никому не нужна. А оказывается... нужна. Им. Всегда.

Хоть и взяла у себя обещание научиться справляться самой.

Я даже не успела осознать, как ноги сами понесли меня родителям навстречу.

Мама обняла так крепко, что мне перехватило дыхание. Она прижала голову к своей груди.

— Доченька... — её голос дрожал, губы дрожали, руки дрожали. — Мы так испугались... ты жива... моя девочка... моя хорошая...

Папа подошёл чуть позже, но сжал меня так же сильно. Его руки тёплые, надёжные, пахнущие домом. Он не говорил много — только гладил по плечу, прижимал к себе и шептал:

— Мы всё думали, как ты там... одна... как ты держишься...

И я всхлипывала в их объятиях, захлёбываясь собственными эмоциями.

Оказалось что мой доктор — добрый, светлый человек — сам позвонил им, нашёл номер в документах, сказал, что со мной всё в порядке, просто упала и получила сотрясение... и они сразу сорвались, примчались в этот город. Не раздумывая. Не откладывая.

Мы втроём сидели на койке, мама не переставала гладить меня по спине, папа смотрел внимательно, сдержанно, но в глазах у него было столько мягкости, что я едва снова не расплакалась.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он. — Мы вместе. Мы рядом.

Их тепло, это чувство заботы — окутало меня с головой.

Родители провели со мной весь день: мама не отходила ни на шаг, приносила чай, поправляла подушку, читала вслух новости с телефона, а папа сидел рядом, рассказывал забавные истории, держал меня за руку и старательно делал вид, что совсем не переживает. Мы вместе обедали, смотрели телевизор, смеялись над ерундой.

И в какой-то момент я почувствовала будто внутренний укол, и доза совести прыснулась в кровь.

Они так заботиться обо мне, а я в последнее время все скрываю. В каком формате наши съёмки, какие у меня отношения с Яном, даже о новом цвете волос мама узнала зайдя в палату. Я покрываю свою жизнь пеленой уже несколько месяцев.

Конечно, это все в качестве заботы о моральном состоянии родных, но честно ли это по отношению к самым близким? Учитывая что именно они всегда вытягивают меня из бездны...

— Мам, нам нужно поговорить... — тихо выдыхаю я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Мама откладывает телефон, чуть наклоняет голову, глядя на меня с мягкой тревогой. Папа замолкает на полуслове, ловит взгляд матери и переводит глаза на меня.

— Что случилось, солнышко? — мама гладит меня по руке, нежно, чуть-чуть нахмурившись.

Я сжимаю губы, делаю глубокий вдох. В голове роятся слова, мысли — как объяснить? Как признаться? И вдруг понимаю: да, это страшно, но это — мои родители. Они любят меня. Всегда. Не за успехи, не за улыбки на камеру, не за красивые фотографии в соцсетях. Они любят просто так. За то, что я их дочь.

— Мам... пап... — голос дрожит, но я решаюсь. — Я... за последнее время я многое от вас скрывала. Чтобы... не расстраивать. Чтобы вы не волновались. Но мне кажется... что это было неправильно. Мне кажется, я больше так не могу.

Мама мгновенно напрягается, глаза чуть расширяются. Папа тихо кивает, словно давая понять: «Говори, мы слушаем».

И в этот момент я вдруг чувствую — совесть впивается в меня ещё глубже. Но вместе с этим появляется странное, очищающее ощущение. Как будто, если сейчас я откроюсь, если расскажу, станет легче дышать.

— В общем... — я сглатываю, ощущая, как голос садится. — Вы знаете, что мы с Яном работаем вместе... без нас двоих там всё невозможно. Ну, помните же... — я мну пальцы, как школьница. — И... в общем, мы попробовали строить отношения... опять... и у нас выходит... фигово.

Мама чуть наклоняется ко мне, глаза мягкие, внимательные, а папа только молча опускает взгляд, сцепив пальцы.

— Я знаю... — продолжаю тихо, чувствуя, как щёки пылают. — Я знаю, вы его не любите. Я знаю, что он сделал со мной тогда, в школе... и что всё это выглядело ужасно... Но... — я выдыхаю, сжав простыню руками, — коротко говоря, меня к нему тянет... очень сильно. Я не могу это объяснить. Я понимаю, что, наверное, глупо, что, наверное, это снова больно кончится... но мне тяжело это скрывать от вас. И тяжело, что я одна с этим.

Мама прикладывает ладонь к моему лицу, осторожно, будто я — фарфоровая, хрупкая.

— Солнышко... — её голос мягкий. — Ты не одна. Мы тебя во всем поддержим.

Папа вздыхает и, хоть слегка нахмуренный, накрывает мою руку своей.

— Мы можем не любить его. Но мы любим тебя. И это... — он чуть усмехается, — это не меняется. Мы всегда здесь. И будем с тобой и твоими решениями - до победного.

Я вдруг понимаю, что внутри — как будто что-то размораживается. Как будто я могу вдохнуть полной грудью.

— Но это... — я запинаюсь, сердце стучит где-то в горле. — Это не самое плохое. Это только часть...

Я чувствую, как ладони дрожат, и сжимаю их в кулаки.

— Короче... да, я тут не просто из-за сотрясения. Так вышло... — голос срывается, глаза щиплет. — Я сама не знаю, как это объяснить... но... я была в коме. И это из-за... — я сглатываю, — из-за... из-за того, что... в клубе я приняла наркотики. Не думала, что будет плохо, не думала, что оно так... — я сжимаю глаза, чувствую, как начинают бежать слёзы. — А потом кровь... и удар головой... скорая... и вот я тут.

Мама резко втягивает воздух, ладони её сплетаются на коленях, глаза стеклянеют от слёз. Папа шумно выдыхает, встаёт, проходит пару шагов по палате, стискивая руки в кулаки.

— Мам... пап... — я хлюпаю носом, — мне так стыдно. Я не знаю, что со мной... зачем это было... но мне так страшно, что вы меня теперь ненавидите...

Мама вдруг наклоняется ко мне и обнимает крепко-крепко. Я слышу, как она всхлипывает, но её голос — твёрдый и горячий:

— Дура ты моя... как же мы можем тебя ненавидеть? Мы просто... мы любим тебя. Мы боимся за тебя, но любим.

Папа поворачивается, поднимает взгляд, и я вижу, как у него дрожат губы.

— Мы не знаем, что с этим делать. Но мы будем рядом, — он выдыхает, — ты не одна, слышишь? Никогда не одна.

Я киваю, утыкаясь лицом в мамину блузку, вдыхая её знакомый, родной запах — мягкий, домашний, почти детский.

Слёзы текут сами, и я шепчу сквозь всхлипы:

— Мам... пап... это был первый и последний раз... я обещаю... я клянусь! Первый и последний!

Мама гладит меня по волосам, прижимая всё крепче, почти шепчет в макушку:

— Тшш... я верю, слышишь? Всё хорошо, детка... всё уже хорошо...

Папа садится рядом, осторожно кладёт руку мне на плечо, слегка сжимая.

— Мы с мамой рядом, слышишь? Главное — что ты с нами. Всё остальное решим. Всё остальное исправим.

Когда слёзы потихоньку утихают, и в груди становится чуть легче, я поднимаю взгляд, смотрю на маму. Она мягко улыбается, вытирает мне щёку ладонью, а я с тихим вздохом говорю:

— Только вот... с Яном... я не могу обещать, что всё будет правильно. Мы с ним... нас будто какая-то дура всё время сталкивает лбами. Мы снова и снова запутываемся, снова ищем друг друга, и снова всё рушим. Наверное... это судьба?

Мама слегка вздыхает, поглаживает меня по голове.

— Не знаю, деточка, — шепчет она. — Но если это судьба, ты всё равно узнаешь, что с ней делать. Ты сильная. Ты справишься.

Мы проводим весь вечер в каком-то тёплом, тихом принятии. Темы меняются — то о детстве, то о семье, то о планах, то о том, как соседи завели нового кота. Будто и не было признаний, будто всё забылось... Но я чувствую, что это не так.

Я вижу, как мама иногда чуть дольше задерживает на мне взгляд, как папа кладёт ладонь мне на плечо, сжимает его, словно проверяя: жива ли, в порядке ли.

И я сама чувствую, как внутри стало легче. Легче дышать, легче говорить, легче просто сидеть рядом. Потому что больше ничего не давит изнутри, потому что я наконец сказала всё — и меня всё равно любят.

Ближе к полуночи я мягко, но уверенно отправляю родителей домой. — Мам, пап, правда, я уже большая, ночь тут проведу сама. Всё хорошо, честно. Я даже вызываю им такси и вкладываю ключи от квартиры маме в ладонь. Она долго мнётся, пытаясь придумать повод остаться, но папа осторожно берёт её за плечи, и они уходят.

Когда за дверью снова становится тихо, и я остаюсь одна — пустая палата, слабый свет, приглушённые звуки из коридора — я вытягиваюсь на подушке, прижимаю руки к груди... и мысленно возвращаюсь к Яну.

Неужели он действительно не знает, что со мной случилось? Или знает — и ему всё равно? Целую неделю от него ни звонка, ни сообщения. Даже намека намёка, что я хоть как-то волную его...

И вот тут в груди ноет особенно сильно.

Ну блин, я же не могу просто лежать тут и грызть себя! Смс тут явно не отделаешься. Эта мысль подгоняет меня сильнее любого лекарства.

Добитая переживаниями, я резко поднимаюсь с постели, чувствуя, как подкашиваются ноги, но всё равно — тянусь к одежде. Натягиваю вещи прямо на больничную пижаму, лишь бы быстрее. Босиком выбегаю из палаты, потом понимаю — чёрт, тапки! — возвращаюсь, хватаю их и снова несусь.

На посту дежурная медсестра едва не хватается за сердце. Я начинаю что-то быстро и сумбурно объяснять, путаясь в словах. Через минуту выходит дежурный врач, устало поджимая губы.

— Девушка, без бумажки вы не имеете права покинуть клинику.

— Я всё напишу! — чуть ли не кричу, дрожащими руками хватая ручку.

Пишу заявление, что ухожу добровольно. Они переглядываются, пожимают плечами — ну что ж, пусть. Никто не удерживает.

Я вырываюсь на улицу, холодный ночной воздух бьёт по щекам. Спускаюсь на парковку — и вдруг замираю: мой мерс стоит почти у самого лифта, под навесом.

Апрель... чёртов Апрель. Он пригнал его сюда, наверное, в качестве извинений. Глупо, конечно... но, боже, как же сейчас пригодилось.

Сажусь в машину, руки дрожат, пальцы цепляются за руль, но ключ я поворачиваю твёрдо.

— Только спокойно, — шепчу себе, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Еду медленно, цепляясь взглядом за каждую машину, за каждый поворот, словно учусь заново. В голове — пустой звон, будто мысли отбились в стороны. В соседнем дворе кое-как нахожу место — паркуюсь абы как, почти наискосок. Ну и пусть. Мне всё равно.

Подъезд. Лифт. Звонок в дверь. Сердце стучит в горле, как маленький испуганный зверёк.

Тишина.

Я стучу ладонью. Сильнее.

— Ян... — почти шепчу, едва дыша.

Замок щёлкает. Дверь медленно открывается.

И в проёме появляется он. Но... не тот Ян, которого я привыкла видеть.

Не хищный, не дерзкий, не расслабленный.

Это совершенно не тот Ян, которого я знаю.

Передо мной стоит уставший, осунувшийся, с тусклым взглядом, с растрёпанными волосами, в мятой футболке, где вперемешку пятна то ли от еды, то ли от краски, то ли от чего-то ещё. Домашние штаны — такие же, с замятыми коленями и грязными разводами. На одной руке — бинты, потрёпанные, не свежие, как будто он их менял кое-как. А на скуле — синяк, сине-фиолетовый, старый, но ещё заметный.

Он смотрит на меня... нет, не смотрит. Он будто видит сквозь меня, как сквозь мутное стекло. Прищуривается.

— Эва?.. — голос тихий, неуверенный. Он пытается поднять руку — жест, словно хотел что-то сказать или сделать, — но покачивается и тут же хватается за стену.

Я чувствую резкий запах алкоголя. Хорошего, дорогого... но от этого не менее мерзкого.

Моё сердце пропускает удар. Ян... пьян? Ян, которого я знала, никогда не напивался. Даже в школе, даже после того самого раза. Никогда.

— Что ты тут забыла?.. — его голос размазан, тянет слова.

— Я? — почти не верю, что он это говорит.

— Ну не я же... — усмехается, криво, горько.

— Можно зайти?.. — спрашиваю, тихо, робко.

— Нет. — Он качает головой.

— Мне... нужно забрать вещи. И я уйду.

Он моргает, будто долго соображает, что я сказала. Потом медленно, устало кивает и чуть отходит в сторону, пропуская меня внутрь. Затем и сам уходит в комнату. Какие вещи я хочу забрать он не уточняет, верит на слово что какие-то.

Внутри всё сжимается от тревоги. Что со скулой? А с рукой? Почему он так? Что здесь вообще происходит?

Я иду за ним и поражаюсь: вся квартира превратилась в хаос. Грязные тарелки на столе, пустые бутылки, смятые бумаги, раскиданные вещи. Кровать не застелена, на ней валяются карты, одежда, какие-то фантики. В воздухе пахнет табаком, алкоголем и чем-то тяжелым, густым, как затхлое отчаяние.

Ян почти валится на кровать, закидывает руку за голову, достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой. Я замираю на месте, растерянная. Он даже не смотрит в мою сторону, будто меня здесь нет.

Наконец я решаюсь — подхожу ближе, сажусь на край кровати, почти неслышно:

— Что с тобой? Что случилось?

Он не отвечает. Лишь делает несколько глотков из бутылки, морщится, тушит сигарету.

— Ян... пожалуйста... — шепчу я.

Он поворачивает ко мне лицо — усталое, бледное, с синяком под глазом, — Ты... злишься? Обижаешься?

Он вдруг коротко смеётся. Но в этом смехе нет радости — только усталость и горечь. Смотрит на меня и хрипло говорит:

— Обижаюсь? Да ну... ты бы обижалась, если бы у тебя отобрали воздух?

Я сжимаю губы. В горле встаёт ком.

Ян смотрит на меня чуть яснее, глаза блестят, но не от радости — от чего-то более тёмного, вязкого.

— О чём это я?.. — бормочет он и медленно выдыхает дым, — что ты тут делаешь, Эва?

Я сглатываю, чувствую, как колет в горле.

— Пришла за вещами, — мямлю свою маленькую ложь.

Он усмехается. Такой безразличный, такой... отстранённый. Будто это не мы друг перед другом посреди этой разнесённой квартиры, будто между нами стена из стекла.

Я жадно ловлю каждую черту его лица, пытаясь прочитать: что за воздух он упомянул? Это... про меня? Или я снова фантазирую? Сердце обжигает, в голове шумит. Кажется, вот оно — самое хрупкое место в мире, и я стою на нём босиком.

Нет, я не уйду просто так. Я сжимаю руки в кулаки.

— Ты хорошо провёл время с Леоном? — голос выходит тише, чем хотелось бы.

Он вскидывает голову, фыркает:

— Леон? Этот американский идиот... — усмехается, с таким странным оттенком в голосе, что я вздрагиваю, — Нормально. Протащил его по всем барам, этого звездного шпиона.

— Шпиона? — переспрашиваю, ничего не понимая.

— Да, блин, будто я не догадываюсь что он... — Ян криво усмехается, глаза вспыхивают каким-то неприятным, почти больным блеском.

— Ян, ты сейчас о чём? — подаюсь вперёд, ладони дрожат.

— Я? — он вдруг резко садится, словно проснувшийся зверь.

— Да! Не я же! - раздражаюсь.

Он облокачивается на руки, медленно, хрипло усмехается:

— Эва... сладкая... а ты вроде бы в больнице лежала, нет?

— Ты знаешь?.. — шепчу, отодвигаясь.

Если бы он не был таким пьяным, он бы выглядел как хищник, готовящийся к прыжку. Но сейчас... его серые глаза мутные, блестящие от алкоголя. И всё равно, от этого взгляда мне становится не по себе.

Он подбирается ко мне, и я застываю, хотя внутри всё сжимается: хочется отшатнуться, сбежать, спрятаться. От него несет алкоголем, тяжёлым, насыщенным запахом. Я машинально кидаю взгляд на бутылку — виски, почти триста долларов за бутылку.

— Чего же ты не пришёл? — спрашиваю, вдруг удивляясь собственному голосу. Он звучит почти ровно. Я смотрю Яну прямо в глаза, и он будто замирает, поражённый.

Неуверенно, как будто сам себе не верит, Ян тянется ко мне, касается кончиками пальцев моей щеки, затем виска на котором остался синяк от удара головой. Закрываю глаза, прекрасно зная, что так нельзя, что не стоит... Но ничего поделать не могу — эта лёгкая, мимолётная ласка пробирает до самых костей, как ток.

Для Яна, кажется, это тоже не просто жест. Он долго молчит, но наконец хрипло, почти срываясь, выдыхает:

— Потому что боялся... Боялся, что не смогу держать себя в руках. Боялся, что если бы с тобой что-то случилось... моя жизнь была бы кончена.

Я замираю, глаза широко раскрыты. Сердце колотится в груди, как будто вот-вот прорвётся наружу.

— Ян... — срывается с губ, хрипло, неуверенно. — Ты...

Но он вдруг с силой прижимает палец к моим губам. — Не надо... — его голос срывается, в глазах блестит что-то тёмное, обиженное, уставшее. — Эва... ты не понимаешь... ты такая дура...

И прежде чем я успеваю хоть слово сказать, он резко втягивает меня в объятия, сжимает до хруста, так, что я не могу дышать. Больно — Боже, так больно! — его пальцы вцепились в мою спину, в волосы, в плечи, как будто боится, что я исчезну, если он отпустит. От этого давления у меня в висках запищало.

Я вдыхаю его запах — алкоголь, горечь усталости, и что-то родное, что-то, от чего сжимается горло.

Теперь я понимаю. Не Леон, не Апреля, не съёмки, не друзья, не знаменитости. Ян испугался. Самого себя.

Он боялся не моего падения — он боялся своего. Боялся, что если со мной что-то случится, он не выдержит, не удержит себя. Что без меня всё потеряет смысл. И ему слишком страшно это признать.

Я кладу ладонь ему на голову, осторожно, как будто боюсь ранить. Он замирает, потом слабеет в моих руках, меняет позу и прижимается лбом к моим коленям, тихо дышит — неровно, хрипло. Я провожу пальцами по его волосам, по спутанным прядям.

— Ты испугался? — шепчу, сама едва сдерживая слёзы.

Он дрожит, не открывая глаз, медленно выдыхает:

— Да...

— Ты же... ты же ко мне не равнодушен? — почти шёпотом спрашиваю я, голос дрожит.

— Нет. Конечно, нет, — отвечает он, и в этих словах столько силы, что я буквально замираю, боясь пошевелиться.

Моё сердце будто рвётся наружу, и я, хватая этот момент, на одном дыхании:

— Скажи, Ян... ты меня...

— Черт... — он вдруг срывается, отступает, словно раненый, — Прости, Эва... я... — он глотает воздух, прикрывает рот рукой, — сейчас ...

Следующее мгновение — и он уже бежит в ванную, хлопая дверью. Стошнило...

Я остаюсь одна, глядя ему вслед, с комом в горле. Всё, момент уплыл. Может, навсегда.

Собираюсь с мыслями, оглядываюсь вокруг. Комната — сплошной хаос. Пустые бутылки, пепельница, грязные тарелки, мятая постель, вещи разбросаны. Ужас. Ян всегда был таким идеалом...а это?

Я машинально начинаю прибирать — убираю стаканы, собираю пустые бутылки, аккуратно складываю пепельницу в сторону. Наполовину пустую бутылку ставлю в шкаф, хотя рука так и тянется просто вылить содержимое в раковину. Но нет. Не буду сейчас трогать — вдруг это вызовет вспышку злости.

Я не хочу его злить.

Проветриваю комнату. Осторожно стягиваю грязную простыню, сверху накидываю чистую — заправить её как следует всё равно не получится: в голове кружиться, каждый наклон — как на карусели. В шкафу нахожу аккуратно сложенный плед и наволочку. Чёрт, наволочка на подушку — это почти подвиг. Пыхтя и кряхтя, всё-таки справляюсь, хотя к концу чувствую себя выжатой досуха.

И тут появляется он — растрёпанное чудо, в одном только полотенце, наполовину закрыв глаза. Он словно забыл о моём присутствии, медленно проходит мимо и буквально валится на кровать. Ещё секунда — и Ян уже тихо посапывает. Вот дурень, думаю я с теплотой. Подхожу, аккуратно накрываю его пледом, и не удерживаюсь — кончиками пальцев касаюсь кожи с маленькими капельками воды. Ян... какой же ты всё-таки потрясающий. Когда-нибудь я все-таки осмелюсь это сказать. Или придушить тебя...

Домой уходить совсем не хочется. Я запираю окно, чтобы Ян не простудился, ложусь аккуратно возле него. Ну да, не самый идеальный вариант, зато хоть что-то. Не могу оставить его одного. Просто... не могу. Скручиваюсь рядом, подбираю ноги, пробую найти положение, где голова не ноет так сильно. И всё равно остаюсь. Потому что рядом с ним — даже вот так, в тишине и хаосе — всё равно ближе всего к жизни.

18 Апреля

Я просыпаюсь от тёплого, уютного аромата кофе, что мягко наполняет комнату. Ян будто исчез — и честно, я даже не удивляюсь. Пьяный Ян и трезвый Ян — это два разных человека. На утренние откровения надежды нет. Но вокруг неожиданно чисто, аккуратно, а из приоткрытого окна в комнату тянется свежий утренний воздух, смешиваясь с кофейным запахом, отчего внутри всё сжимается странным, почти болезненным чувством.

Я тянусь за телефоном, лежащим на тумбочке, и первым делом строчу родителям: «Я у Яна, в больницу не едьте». Мама читает быстро — через пару секунд прилетает сердечко и смайлик с объятиями. Улыбаюсь сквозь грусть.

Слышу лёгкие шаги, шум на кухне — и вот в комнату заходит Ян. На нём свежая футболка, волосы ещё влажные после душа. В руках — две аккуратные чашки. Он ставит их на тумбочку рядом со мной, на секунду задерживает взгляд, а потом, почти машинально, подходит и закрывает окно. Я наблюдаю за ним, ощущая странное тепло, которое не знаю, куда девать.

— Ты коварная женщина, Эва, —усмехается, опускаясь рядом со мной на кровать. Его голос мягкий, но в нём всё ещё слышна усталость. — Устраивать допрос пьяному человеку — это разве хорошо?

— Не тебе решать, что хорошо, а что плохо, — фыркаю я, протягивая руку за чашкой. Прижимаю её ладонями, делаю первый осторожный глоток — и глаза тут же распахиваются от удивления. Кофе просто изумительный. Такой аромат, такая крепость, такая мягкая горчинка... Не верится, что такой можно приготовить дома.

Я мельком бросаю взгляд на Яна, а он уже чуть заметно улыбается, будто читает мои мысли.

— Это верно, — горько усмехается Ян, опираясь локтями на колени. — Я должен бы извиниться перед тобой за вчерашнее... но не стану. Мне не стыдно.

Я удивлённо поднимаю глаза на него. Что?

— Если бы не алкоголь, — продолжает он тихо, глядя в кружку с кофе, — я бы не смог сказать тебе всего этого... Хотя ты, коварная кошка, тоже помогла. — Его губы тронула едва заметная улыбка. — Но я рад, что ты пришла. Рад, что ты рядом. А теперь тебе нужно отдохнуть. Доктор же сказал, что тебе нужно лежать три недели?

— Ты откуда знаешь? — удивляюсь я, прищуриваясь.

— Я тоже доктор, — хмыкает он, а я не выдерживаю и закатываю глаза.

— Ты когда падала в тот вечер, ничего больше не ушибла? — Ян аккуратно ставит кружку на тумбочку, наклоняется ко мне, его голос вдруг становится почти врачебно-спокойным. Он осторожно тянется к подолу моей футболки.

— Нет, вроде нет, — я машинально скользну взглядом по себе, но тут же перехватываю его руку. — Ты чего удумал? Прекрати.

— Солнышко... — мягко, почти мурлыча, произносит он, глядя прямо в глаза, — я хочу сам убедиться, можно? И потом, я принесу тебе свежую футболку, тебе станет лучше, поверь... моя хорошая.

Он так нежно это говорит, что я тут же поддаюсь, опускаю руку и таю как мороженое на солнце.

Он снимает с меня футболку, его пальцы осторожно скользят по коже, и я чувствую, что он смотрит на меня не как на девушку — а как человек, который хочет убедиться: всё ли в порядке. Его лицо серьёзное, даже немного нахмуренное.

— Похоже, всё в порядке, — наконец говорит он, чуть склоняясь, — значит, досталось только голове... твоё самое слабое место.

— Эй, — фыркаю я, но улыбаюсь.

— Ладно, шучу! Марш в душ, — вдруг мягко произносит он, — а я пока найду для тебя свежую одежду.

— Как скажешь, хозяин, — подтруниваю я, осторожно поднимаясь с постели. Ян с задумчивым видом сопровождает меня взглядом до самой двери ванной, а я, уже захлопнув ее за собой, почти с облегчением ныряю в душ, чтобы наконец смыть всё это напряжение и больничную пыль.

После того как горячая вода смывает с меня остатки липкой слабости, а лёгкое головокружение наконец уходит, я вытираюсь, чищу зубы щёткой, которая уже давненько поселилась рядом с щёткой Яна на его полке — как будто всегда была тут.

Без всяких угрызений совести кутаюсь в его мягкий халат, который пахнет им — этим тёплым, родным, немного пряным запахом — и, зевая, направляюсь прямиком в постель, мечтая лишь о том, как растянусь под одеялом и больше никуда не пойду.

— Ты такая сладкая и милая, — мурлычет Ян, наблюдая, как я аккуратно кутаюсь под одеялом в его халате, как в кокон.

— Да? — хихикаю я, утыкаясь носом в мягкую ткань. — Я же только что из душа! Это совсем не то, что нужно говорить больному человеку... Нужно что-то вроде: «ты выглядишь более здоровой» или хотя бы «более оживлённой». Не знаю... — я фыркаю, изображая обиженный тон.

Ян почти смеётся, глаза чуть прищурены, в них озорные бесёнки. Он наклоняется ближе, ловит мой взгляд и шепчет:

— Больной? Ну раз ты больна... — его голос становится снова мурлыкающим, тёплым, опасным, — значит, мы будем тебя... лечить.

И я чувствую, как по спине пробегает сладкая дрожь, хотя сердце отчаянно пытается сделать вид, что всё под контролем.

— Ян, способ лечения, о котором ты подумал, аморальный! — лепечу я, пятясь к подушкам. — И, между прочим, раскачивания никак не способствуют улучшению состояния при сотрясении мозга! Ты просто предлагаешь... новые трясения!

Но он лишь усмехается, не отводя взгляда. Его рука ложится рядом, он наклоняется ближе, и я уже чувствую его дыхание.

— Ш-ш, солнышко, — шепчет он, — сейчас не думай.

Губы касаются моих — медленно, мягко, но в этом движении сквозит нечто такое, что заставляет сердце дрогнуть: тихая власть, уверенность, желание. Я чувствую, как всё внутри сжимается в предвкушении, как лёгкий озноб пробегает по коже. Вздрогнув, я всё же поддаюсь — проваливаюсь в это тягучее, сладкое забвение, где нет тревог, только он, только сейчас.

Он осторожно, почти ласково освобождает меня от одеяла и халата, будто разворачивая подарок. Его губы скользят по моей шее, ключицам, груди — и каждый этот поцелуй как маленький электрический разряд, пробегающий по телу. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как щеки заливает жар.

Мои пальцы зарываются в его волосы, перебирают пряди, чувствуя под подушечками пальцев мягкость и тепло. Ян улыбается уголками губ, чуть прикусывает мою кожу, прежде чем спуститься поцелуями ниже — к животу. Он осторожно оголяет каждую линию, каждую ямочку, как будто открывая карту, по которой только ему ведом путь.

В голове у меня уже розовый кисель, мысли путаные, а тело будто пульсирует, согреваясь всё сильнее. Когда он устраивается у меня между ног, накрывая губами внутренние стороны бедер, я едва сдерживаю дрожь. Его руки мягко удерживают мои бёдра, не позволяя сдвинуться, а губы... губы касаются самого чувствительного, самого запретного, и я тихо, захлёбываясь дыханием, выдаю стон.

Жар подскакивает вверх, наполняя всё тело, как будто кто-то подкинул дров в печку, и я уже не могу понять, где заканчивается напряжение и начинается удовольствие. Я растворяюсь в нём, теряя голову, теряя всё... кроме этого момента.

Он осторожно касается кончиком языка моего клитора, мягко, уверенно, как будто изучая мою реакцию.

Голова слегка кружится, перед глазами вспыхивают яркие искры, тело выгибается само собой, я не могу удержаться — тихо ерзаю на кровати, пальцы сжимают простыни.

— Ян... хочу тебя... пожалуйста, прошу, ещё... — выдыхаю я, срываясь на стоны и всхлипы. Чувствую, как жар поднимается всё выше, как в груди скапливается дрожь.

Он лишь усмехается, чуть прикусывает губу, выныривает из-под одеяла.

— Уверена? А голова? — тоном, от которого внутри становится ещё горячее.

— Да! Голова отсутствует! — хриплю я, отчаянно тянусь к нему.

Я слышу мягкий шелест упаковки — презерватив. Его движение уверенное, без лишней деликатности, но и без резких толчков. Когда он входит в меня, я выгибаюсь, пуская голову назад, ощущая, как всё внутри поддаётся этому сладкому натиску. Волна за волной, волна за волной... и я тону в нём, в нём одном.

Он входит в меня раз за разом — медленно, но с твёрдой решимостью, и моё тело тут же отзывается горячей дрожью. Затем наращивает темп. Кажется, всё внутри становится прозрачным, натянутым, как тонкая струна: я чувствую его всем телом, каждым нервом, каждой клеточкой.

Я цепляюсь руками за его плечи, впиваюсь ногтями, тяну ближе, словно боюсь, что он исчезнет. Ян двигается ритмично, и каждый толчок отдаётся в груди, в голове — огнём, ударом, сладким толчком желания.

— Ян... — вырывается из меня шёпот, хрип, почти всхлип. Он ловит мой взгляд, чуть склоняет голову, а в глазах — этот сумасшедший, притягательный блеск. Его рука сжимает мою талию, чуть сильнее, чем нужно, чуть настойчивее, и от этого внизу живота вспыхивает новая вспышка жара.

Мои бёдра сами двигаются навстречу ему, я выгибаюсь, всё дыхание сбивается, сердце колотится так, что кажется — мы слышим его вдвоём. Ян наклоняется, целует мою шею, прикусывает мочку уха, шепчет что-то тихое, едва уловимое — я различаю лишь своё имя.

И в какой-то момент всё становится неважным: больше нет комнаты, нет мягкого света, нет кровати. Есть только мы, этот ритм, это движение, это слияние, которое обжигает всё изнутри. Волна нарастает, становится почти невыносимой, и я чувствую, как он сжимает мои руки, удерживая, пока мы вместе падаем в бездонную, сладкую пустоту.

Я срываюсь в финальном крике, сжимаюсь, теряюсь, а он — рядом, внутри, полностью мой, единственный. Мы дышим в унисон, обессиленные, раскалённые, но такие живые, как никогда.

Странно, но голова совсем не болит — даже наоборот, всё внутри светится приятным теплом, а дыхание с Яном в унисон кажется каким-то головокружительным, будто я качаюсь на волнах после шторма.

— Эв... — вдруг тихо, почти шёпотом, говорит он, прижимаясь губами к моему виску, — ты должна мне кое-что пообещать.

— М? — я лениво открываю глаза, гляжу на него снизу, сквозь полузакрытые ресницы.

— Больше никаких наркотиков. Никогда.

В его голосе нет укора, нет злости — только серьёзность, что пробирает до дрожи.

— Обещаю, — легко киваю ему... и себе.

— Хорошая девочка, — шепчет он, целуя меня в лоб, и я чувствую, как на меня накатывает сон, такой густой, тёплый, мягкий. Я прижимаюсь носом к его груди, и сквозь полудрему думаю: пусть этот момент длится вечно... пусть он никогда меня не отпускает.

После обеда Ян отвёз меня домой, ведь там ждали родители. Да и ему самому нужно было уладить какие-то дела — работа, завтрашняя съёмка. Это никто не отменял.

На прощание он вручил мне ключи от своей квартиры, сказав с хмурой усмешкой:

— На тебя соседи жалуются, мол, ты звонком пользоваться не умеешь... Так что теперь просто открывай сама.

Я только хмыкнула, пряча улыбку.

А потом — ключи от мерса. Он ловко, почти ювелирно припарковал машину у бордюра, вышел, обнял меня и долго держал в объятиях, пока мы ждали его такси. Было странное ощущение — будто не просто провожаем друг друга, а прощаемся на вечность.

Дома я была по-настоящему рада оказаться. Вернуться в знакомые стены, услышать голос мамы, увидеть папу... Вечер в кругу семьи казался сейчас самым правильным, самым нужным.

Мама не задавала лишних вопросов. Она поила меня горячим чаем, хлопотала на кухне, варя ароматный борщ. Папа рассказывал, как дела у бабушки, с какой гордостью она пересказывает соседкам, что у них в семье теперь настоящая звезда. Да уж, теперь точно - настоящая, с выходками по-крупному. Но я ловила каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — и понимала: вот он, еще один настоящий момент счастья. Спокойный, тёплый, родной.

19 Апреля

Мы с мамой провели вместе ещё несколько тёплых, почти беззаботных часов. А потом я проводила родителей до автобуса — обняла их, помахала вслед... и, вернувшись в машину, разрыдалась. Долго, горько, до сотрясённого виска. Они уехали, а внутри стало пусто.

Одной оставаться не хотелось совершенно. Когда слёзы поутихли и дыхание более-менее выровнялось, я направилась прямо к Яну.

На часах было 13:46. Значит, он ещё на съёмках — но я же могу просто подождать. У меня есть ключи. Может, приготовлю что-нибудь к его приходу?

В квартире действительно было пусто. Она встретила меня странной тишиной, словно сама затаила дыхание без хозяина. Всё казалось остановившимся, будто даже стены ждали его возвращения. И я с ними.

Я плюхнулась на кровать и почти сразу задремала. После сотрясения меня постоянно клонило в сон — наверное, хорошо, что оно было лёгким, если я так быстро восстанавливаюсь.

Разбудила смс-ка из общего чата: Олесь и Мира скидывали фото со Шри-Ланки. Они, оказывается, взяли академический отпуск, чтобы «пожить для себя». Вот это да... я даже немного усмехнулась. Бывают же такие люди.

Уснуть снова не вышло. Я уставилась в потолок, пока телефон не завибрировал снова — потянулась за ним, но он хитро соскользнул под изголовье и с глухим стуком плюхнулся на пол.

Чуть раздражённо слезаю с кровати, шарю рукой. Есть! Поймала... но не только свой смартфон. Вместе с ним я вытащила... что-то ещё.

Секунда, другая.

В руке оказывается старый телефон — экран треснут, корпус поцарапан, выключен.

У Яна... есть второй телефон?

Я провожу пальцем по трещинам. Он такой... неаккуратный. Совсем не в стиле Яна.

Я ведь точно знаю: его жизнь — это выверенный график, ровные линии, аккуратные шаги.

А вот островки хаоса — это больные места, куда он обычно никого не пускает.

И этот телефон... явно из той части его жизни, о которой я ничего не знаю.

Сердце стучит чуть быстрее.

Я вдруг чувствую себя так, словно стою на пороге чего-то... что может полностью поменять картину.

Мой палец застыл на корпусе найденного телефона. Кнопка включения почему-то залипшая.

Я села на пол возле кровати, держа его на коленях, и чувствовала, как сердце неприятно защекотало внутри. Почему у Яна есть второй телефон? Он ведь всегда носил только один — тот самый, с которым почти не расставался, который всегда лежал на столе, или мигал на тумбочке, или был в его кармане.

Я прикусила губу. Может, это старый аппарат? Может, просто забыт и сломан? Но... зачем тогда хранить его под кроватью?

Вдох, выдох.

Я аккуратно нажимаю кнопку включения. Ничего. Экран мёртвый. Пробую ещё раз — снова тишина.

В голове роятся мысли: а если там... что-то? Что-то важное, что-то, о чём я не знаю? Старые переписки? Старые фотографии? Старые звонки?

Я качаю головой, будто отгоняя паранойю, но сердце неприятно колотится — внутреннее чувство неловкости не отпускает.

Подключаю аппарат к зарядке.

Минуты тянутся, как резина. Наконец экран вздрагивает, появляется тусклая заставка.

Медленно, как будто нехотя, высвечивается картинка: огромное белое здание, залитое мягким вечерним светом. Тадж Махал.

В животе неприятно тянет, будто там что-то скручивается, жует резинку с острыми зубами. Руки слегка дрожат, сердце стучит — и в этот момент я слышу, как щёлкает замок в двери.

Но я уже не могу остановиться. Пальцы проваливаются в меню сообщений, скользят вниз...

И там — только один чат. Один-единственный, зато какой.

«Ты никуда от меня не денешься».

Мороз пробегает по коже, по спине, словно кто-то провёл холодным пальцем. Господи... это что?! Маньяк? Фанаты? Или... или любовник?

Голова кружится, сердце начинает биться ещё чаще, я едва успеваю сделать вдох — и слышу шаги. Ян уже дома.

Он заходит, на его лице — улыбка. Но она тут же сползает, когда он видит меня с этим старым телефоном в руках. Я не собираюсь юлить, сразу иду в атаку:

— Кто написал тебе эту смс?

Он мнется, пытается натянуть маску мягкости, но я обрываю его попытку:

— Ян! Отвечай, блин! Я устала от недомолвок и секретов.

— Котёнок... — он скрещивает руки на груди, — может, без допросов? Ты мне доверяешь?

Я фыркаю. Ха! Мы уже это «доверяешь» проходили.

— Нет. Или ты говоришь — или я ухожу, — резко бросаю, поднимаюсь и начинаю собираться.

Ян шумно выдыхает, видно, что борется с собой. Подходит ко мне.

— Ладно. — Голос у него хриплый, тихий, будто слова даются с трудом.

— Ты меня заставляешь, — устало говорит Ян, — но некоторые вещи тебе знать необязательно.

Я поджимаю губы, и самой странно от этой своей напористости.

— Поздно. Я уже нашла это, и хочу все знать. И прямо сейчас.

Он еще мгновение колеблется, будто взвешивая, а потом сдается, тяжело выдыхая:

— Это мой отец.

Я удивленно моргаю:

— Я думала, вы не общаетесь?

— Всё правильно думала, — он горько усмехается, но тут же отводит глаза в сторону. — Я с ним не общаюсь... а вот он всем сердцем жаждет общения.

— А как же... — начинаю я, намереваясь продолжить допрос, прищурившись.

— Нет, Эва, пожалуйста, — Ян поднимает руки, словно сдаваясь, но голос его мягкий, — Давай не будем об этом. Я обещаю всё рассказать, только... потерпи ещё немного.

— Потерпи? — я вскидываюсь, чувствуя, как раздражение закипает внутри. — Да сколько уже можно тянуть, Ян?

Он шумно выдыхает, а потом, в своей фирменной манере, плавно, почти виртуозно меняет тему:

— А ты думала, что будет с тобой? О своих проблемах?

Я замираю, немного сбитая с толку.

Думала, конечно. Думала уйти. Уйти из всей этой автомобильной мишуры, из бесконечных съёмок, вечных гонок, вспышек камер. Меня это уже достало — всё, что казалось раньше захватывающим и блестящим, теперь давило тяжестью. Я чувствовала себя не девушкой, а какой‑то фигурой в кадре.

Ян смотрит на меня внимательно, словно считывает мои мысли — и, наверное, слишком хорошо их угадывает.

— Я хочу уйти, Ян, — выдыхаю я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Из всех этих проектов. Оставить только свой блог. Эта автомобильная катавасия меня достала. Я больше не могу.

Он смотрит на меня долго, внимательно, и вдруг тихо говорит:

— Вот я и прошу тебя потерпеть.

— Зачем? — я чуть ли не вскрикиваю, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Зачем, Ян? Чего ты тянешь?

Он шумно выдыхает, проходит рукой по волосам, а потом бросает на меня взгляд из-под ресниц:

— Для твоей безопасности.

Я нахмуриваюсь, сердце сжимается.

— Допустим. Допустим я потоплю. А потом?

Он делает шаг ближе, и голос его становится мягче, почти шёпотом:

— А потом... мы уедем.

— Уедем? — я ошарашенно смотрю на него.

— Да, — подтверждает он, и в его голосе звучит странная смесь решимости и усталости.

По его выражению лица я понимаю: он уже всё продумал, у него есть план...И у меня столько вопросов. Но, странное дело, я не задаю их.

Это все сбивает с толку — и одновременно радует — одна простая мысль: он думал обо мне.

Я вхожу в его планы. Я — не просто случайность.

Ян берёт мою руку, смотрит так внимательно, почти пронзительно.

— Только об этом никто не должен знать, — его голос мягкий, чуть приглушённый. — Мы сбежим... и никто больше никогда нас не найдёт.

Из его уст это звучит так заманчиво, почти головокружительно.

Я и Ян — и больше никто.

В этот момент я даже не думаю о родителях, о друзьях, об учёбе.

Всё это будто вылетает из головы, стоит ему просто взять мою руку.

Главное — он рядом.

Главное — что он.

И я тихо, заворожённо киваю.

— Вот и молодец, — улыбается он, притягивая меня к себе, обнимая, целуя сначала в лоб, а потом — в губы.

— Мне только нужно уладить кое-какие дела.

Я чуть наклоняю голову, шёпотом спрашиваю:

— А что за дела?..

Ян чуть усмехается, не отпуская меня из объятий, и легко проводит пальцами по моим волосам.

— Эва... — шепчет он мягко, почти убаюкивая. — Не спрашивай сейчас, ладно? Просто доверься мне.

Я чувствую, как его губы прижимаются к моему лбу, и внутри всё словно сжимается и тает одновременно. Его тепло, его голос, его запах — всё это обволакивает меня, убаюкивает, заставляет забыть о вопросах.

— Я улажу всё быстро, — продолжает он, — и тогда мы уедем. Ты, я... только мы. Без камер, без контрактов, без глупых роликов.

Он отстраняется чуть-чуть, смотрит прямо в глаза.

— Ты же хочешь этого?

Моё сердце сжимается. Я почти шепчу в ответ:

— Хочу... очень.

Ян улыбается — той редкой, по-настоящему тёплой улыбкой.

— Вот и умница, — шепчет он, целуя меня в губы. — А теперь — иди отдыхай. А дела... я разберусь сам.

Мы больше ни о чем не разговаривали, по обыкновению скрепили сделку сексом...дважды. И это действительно сносит крышу.

Однако позже, когда я уже усталая засыпала, я вдруг отметила для себя, что Ян в тот раз пил не только из-за меня, он имеет много причин для срыва.

20 Апреля

В университете я быстрым шагом зашла в корпус, перепрыгивая через пару ступенек. Воздух пах пылью и бумагой, коридоры были полны голосов, кто-то спешил, кто-то болтал у стены. Я нашла старосту возле доски объявлений — он стоял, уткнувшись в телефон.

— Слушай, мне нужно узнать, какие у меня долги, — говорю, стараясь отдышаться после быстрой ходьбы.

Он оторвался от экрана, окинул меня взглядом, кивнул.

— Пропуски по трём предметам, но если справку принесёшь — ещё можно перекрыть.

Я судорожно сжала ремешок сумки, кивая. Ладно. Ещё не всё потеряно.

В больнице мне без лишних вопросов оформили справку — я почти бегом возвращалась в универ, слыша, как сердце бьётся в ушах. Заполняю бумаги, жму шариковую ручку так, что побелели пальцы, подписываю, сую листы в папку. Всё. На сегодня хватит.

На переменке нахожу Киру — она, развалившись на лавочке, пьёт минералку, болтая ногой в воздухе. Я падаю рядом, закидываю голову назад и, щурясь на солнце, коротко рассказываю ей о своих «приключениях».

— Ты с ума сошла?! — она аж бутылкой чуть не подавилась.

— Ой, давай не будем, — устало махаю рукой. — Я сама устала всё это переваривать... Лучше ты расскажи, как дела? С Костей говорила?

Она мнётся, ковыряя пальцем этикетку на бутылке.

— Ещё нет. У него завал... марафон какой-то устроили. Сейчас точно не подходящий момент.

Я понимающе киваю, хотя в голове уже крутится: «А момент вообще настанет?»

Мы меняем тему. Смеемся, пьём минералку, откидывая головы назад, чувствуя, как по горлу катится холодок. Потом синхронно поднимаемся, стряхиваем с колен невидимую пыль — и возвращаемся в корпус. Жизнь продолжается.

25 Апреля

Как бы я не оттягивала этот момент, через пару дней всё же пришлось явиться на работу.

Я зашла в студию с чувством, будто иду на казнь: сердце колотится, ладони влажные, дыхание короткое. Ещё с порога меня встречает Павел — со скрещёнными на груди руками и таким выражением лица, что у меня внутри всё сжалось.

— Проходи, Эва, — холодно сказал он, чуть наклоняя голову в сторону кабинета.

Внутри он начинает говорить ровно, но с таким тоном, что каждая фраза будто капает кислотой:

— Ты понимаешь, сколько ты пропустила? Сколько работы слетело? Сколько денег мы потеряли, потому что выпуски должны были быть с тобой и Яном, а он один всё вытягивает?

Я кусаю губу, не знаю, куда деть руки, кручу в пальцах ремешок сумки, чувствую, как внутри уже назревает то ли злость, то ли обида, то ли стыд.

Но Павел не останавливается:

— И, между прочим, замять ситуацию стоило немалых усилий и денег. Ты хоть понимаешь, что ни одна живая душа не написала об этом только потому, что мы всё подчистили? И с полицией тоже. Думаешь, это просто так?

Я тихо выдыхаю, опуская глаза, чувствуя, как спина подрагивает от напряжения. Знала ведь, что этот разговор будет... но услышать это всё в лицо оказалось куда больнее, чем я думала.

— Ты вообще понимаешь, что поставила под удар не только себя, но и весь проект? — голос Павла стал чуть громче, и я ощутила, как в груди сжимается всё, а ладони стали ледяными.

Он делает шаг ближе, опирается на край стола, скрещивает руки.

— Если бы не я, Эва, тебя бы уже выкинули с канала. И Ян бы улетел вместе с тобой. Потому что ваш формат — он общий. Один без другого — это не работает. Ты это понимаешь? Или мне нарисовать тебе на бумажке?

Я чувствую, как щёки вспыхивают, от стыда или злости — уже сама не разбираю.

— Понимаю... — выдыхаю я почти шёпотом.

— Нет, ты не понимаешь, — Павел резко выпрямляется. — Потому что если бы понимала, то давно бы сидела здесь, а не разгуливала по больницам и клубам. А знаешь, почему я тебе сейчас это всё говорю? Потому что у тебя остался ровно один шанс. Один. Провалишь следующий выпуск — и тебе придётся искать другую работу. И не надейся, что Ян тебя прикроет. Он сам на пределе.

Я сглатываю, ноги будто ватные, а в груди всё колотится так, что кажется — сердце сейчас сорвётся.

— Я всё поняла... — тихо говорю я.

— Молодец, что поняла, — голос Павла стал ледяным. — А теперь иди и докажи это. У тебя два дня на подготовку. Потом — съёмки. Не разочаруй меня, Эва. И, пожалуйста... — он вдруг чуть мягче смотрит на меня. — Без новых историй. Я тебя вытащил один раз. Второго не будет.

Я киваю, чувствуя, как в горле встаёт ком, и быстро разворачиваюсь, пока он не успел сказать что-то ещё, пока я не сорвалась и не разревелась прямо здесь.

В голове всё гудит. Один шанс. Один. И только я знаю, как мало этого кажется, когда весь мир будто готов разорвать тебя на куски.

Павел превратился в настоящего хищника — холодный взгляд, жёсткий тон, каждое слово резало, будто когти по коже. Но, если честно, расклад был не худший. Я всё ещё здесь. Меня не выгнали, не выкинули, не стерли из расписания.

Да, убытки, что понёс канал из-за моего срыва, явно легли на чьи-то плечи — и теперь я понимаю, на чьи. О части зарплаты можно было даже не мечтать. Я слышала это между строк: «ты нам должна».

И всё же, когда вышла из кабинета, у меня под ногами всё ещё был пол, а не пропасть. В голове мелькнула мысль: ладно, Эва, прорвёмся... Но сердце стучало как бешеное, а плечи сжались от невидимого груза, что теперь придётся нести.

26 Апреля

Перед стартом рабочей съемки я решила с самого утра насладиться хорошим завтраком. И хоть Зина мне никогда особо не нравилась, омлеты в той забегаловке были просто шикарные. Ну и, может быть, увижу Яна — лишний повод.

Я зашла в кафешку, где пахло китайской едой — остренько, ароматно, с подрумяненной корочкой. Янa не было.

Как бы мы там ни говорили о планах, сексе, будущем — мы всё ещё продолжали шифроваться. Хотя, если честно, я уже начинала сомневаться, зачем. Пару дней назад я видела в пабликах (да, я уже подписалась и теперь в курсе) нашу фотографию возле подъезда: Ян обнимает меня в сумерках, тот самый момент, когда мы ждали такси. В комментариях под фото — сплошные теории заговора, куча предположений, кто мы друг другу и чем всё это закончится. Короче, пустая трата времени, ребятки. Я и сама толком ничего не знаю — мысленно хмыкаю, комментируя их бурю в стакане.

Зина принесла мне горячий завтрак — омлет, тосты, варенье — и уже хотела уйти, как я вдруг решила рискнуть и пошла в атаку. Почему я раньше этой тактики не использовала? Она, кажется, многое может прояснить.

— Зина, а откуда ты знаешь Яна? — спросила я, намазывая джем на хрустящий тост — это должен был быть десерт.

Зина замерла на полпути, слегка повернула голову, прищурилась, будто оценивая меня с ног до головы.

— Ты, гляжу, слишком любопытная, девочка, — протянула она лениво. — Скажем так... мы с ним старые знакомые. С тех времён, когда у него всё только начиналось.

Я только хмыкнула про себя. Ну да, «старые знакомые»... но ведь она даже не знает, с каких времён я с ним. Я не стала спорить, просто коротко кивнула, показывая, что услышала.

Зина развернулась и, чуть покачивая бёдрами, неспешно удалилась. Я же вернулась к завтраку, решив, что разговор можно будет продолжить как-нибудь позже. Вдруг и ей тоже захочется узнать — кто я для него на самом деле, и что между нами. Пока же я наслаждалась каждым кусочком

На студии мне нужно было уточнить несколько вопросов с Павлом. Дома я все обдумала, настроилась решительно. Вопрос относительно моей зарплаты оставался не решенным, и требовал точных ответов. Он ведь так тогда ничего и не сказал внятно, я хочу узнать все официально.

Вваливаюсь в кабинет Павла — и тут же врезаюсь в разочарование.

На кресле своего «папаши» развалился Апрель. Без ауры «школьного директора» рядом он выглядел просто избалованным мальчишкой, раскованным и нахальным. Никакой вины в его глазах, никакой угрызений — только ленивый взгляд, который он неспешно переводит на меня.

— А Павел где? — стараюсь говорить ровно, без выпада.

— Уехал в Таиланд. Там контракт нужно подписать... и он смотался, — Апрель зевает, чуть растягиваясь.

— Ясно... — протягиваю я и чуть прищуриваюсь.

— Ты вообще в курсе, что вам с Яном нельзя показывать свои любовные штучки на людях? — он криво ухмыляется. — Ты фотку видела?

— Видела, — я резко смотрю на него. — А ты в курсе, что это вообще не твоё собачье дело?

Улыбка на его лице тут же оседает. Он явно не ожидал от меня дерзости. Но мне уже пофиг. Я подхожу ближе к столу, слегка наклоняюсь вперёд.

— И вообще... — говорю тихо, почти с усмешкой. — Такие, как ты, перед ним только на коленках ползают. Ты думаешь, я не в курсе, для чего весь этот сыр-бор?

Апрель скидывает ноги со стола, удивлённо моргает, не веря моему прозрению.

— Размазать меня, чтобы к Яну примазаться? — я хмыкаю. — Господи, какой же я была дурой...

Смотрит будто не веря, что я это сказала вслух.

— Да! Точно! Дурой! — огрызается он с неожиданной прямотой, подскакивая со стула. — Я думал, ты сразу догадаешься. Ян будет моим!

Я едва не прыскаю от неожиданности. Смех подступает сам собой, хрипловатый, нервный.

— Да без проблем, Апрель. Возьми его... если только сможешь! — бросаю с усмешкой, не удержавшись от театрального разворота.

Хлопок двери за спиной отдаётся по нервам, будто точка. Или запятая?

А в груди — странное ощущение: смесь злости, облегчения... и лёгкой дрожи, которую я не могу сразу объяснить.

В лифте — виновник всех моих суматошных мыслей. Ян.

Стоит, опершись о стенку, руки в карманах, взгляд холодный, отстранённый. Как будто ему всё равно. Наверное, тоже не доволен тем самым фото из паблика. А мне... а мне оно наоборот нравилось. Мило.

— Привет, — кидаю я ему с натянутой улыбкой, стараясь держать марку. Но внутри всё скребётся, пальцы чешутся — вот бы его укусить! За эту холодность. За эту отстранённость. За то, что он умеет сводить меня с ума одним лишь своим безразличием.

— Привет, — бросает он, почти равнодушно, нажимая кнопку этажа.

Но я не выдерживаю. Скольжу рукой под его куртку — и щипаю за плотную ткань джинсов на попе. Ян вздрагивает, его губы расплываются в усмешке, он закидывает голову к потолку, будто думая: «Ты невыносима».

Я вижу, как он поворачивается, и — не давая ему шанса на слово — быстро нажимаю кнопку «стоп».

В следующий миг вешаюсь ему на шею и впиваюсь в его губы. Жадно, голодно, с тем самым отчаянным «я так скучала».

Он не отталкивает. Наоборот, прижимает меня ближе, сильнее, будто сам тоже горел изнутри всё это время.

Его холодные пальцы осторожно пробираются под мой свитер, выглядывающий из-под расстёгнутой куртки. Я вздрагиваю — кожа покрывается мурашками.

— Знаю... — шепчет он с хитрым оскалом, будто ловит каждую мою реакцию. — Это наказание.

— За что? — выдыхаю, чувствуя, как сердце подпрыгивает.

— За долгое перебивание с Апрелем в одном кабинете, — его губы скользят по моей шее, оставляя губы свободными для ответа. — Что вы там делали?

Я, хрипловато хихикнув, отвечаю:

— Не поверишь... тебя делили.

Он усмехается, тихо смеясь, и в этот момент его пальцы неожиданно расстёгивают мою ширинку.

Я резко выдыхаю, прерываясь на полуслове, сердце срывается с ритма.

— Ян... — шепчу я, почти захлёбываясь своим же голосом.

Он прижимает меня к стене лифта, дыхание горячее, а глаза темнеют от желания. Одна его рука легко подхватывает меня за бедро, приподнимая, а вторая — скользит ниже, уже совсем отчётливо ощущаю её на ткани моих трусиков.

— Прямо тут?.. — выдыхаю я, голос срывается, колени предательски подгибаются от нарастающего наслаждения.

— Да, котёночек... — он шепчет мне в губы, ловит их поцелуем, горячим, властным, и я будто теряю опору под ногами. Всё внутри взрывается, улетая куда-то далеко, как будто мир сжимается только до этого момента — только до него.

Секс в лифте, если честно, совсем не удобное занятие. Кабина подрагивает, одежда мешает, углы жмут в спину — ну, в общем, сплошное испытание. Но с Яном я теряю голову, и мне всё равно: где, как, в какой позе. Отдаваться ему — это высшая степень удовольствия. Меня больше не смущает его дикость, не пугает скорость, наоборот — я хочу этого, получаю, и, конечно же, прошу добавки.

27 Апреля

Наши съёмки с Яном стали для меня настоящим удовольствием. Он, конечно, на людях всё ещё держит маску, не подаёт вида, что мы вместе, но в каждом его взгляде, в каждом слове ко мне — лёгкая игра. И это только подогревает атмосферу.

Наши гости — известные телеведущие, актёры, блогеры, писатели. Мы катаемся в своё удовольствие на их машинах, берём интервью, а в перерывах, в редкие брейки, успеваем с Яном украсть жаркий поцелуй, спрятавшись где-нибудь за углом.

Режиссёр доволен, Павел — не достаёт, Апрель мечется вокруг Яна, извивается и пытается поймать его внимание, но всё без толку. Наблюдать за этим — моё маленькое личное развлечение.

Что касается алкоголя и наркотиков — всё, точка. Я больше не позволяю себе ни капли. Даже на вечеринках после работы, даже когда устала. Потому что теперь я точно знаю: в моей жизни есть вещи важнее.

1 Мая

Ещё два года назад, если бы мне кто-то сказал, что я проснусь в одной постели с Яном, слыша, как он мирно посапывает рядом, ощущая на коже его следы — укусы, поцелуи, красные полоски от плети, отпечатки его пальцев, — я бы просто испепелила этого человека взглядом. Я бы не поверила, что будущее «я» пустит в свою жизнь этого кровожадного монстра...

А я пустила. Ещё как пустила! И больше того — сама прошу, нет, умоляю, чтобы он снова взял меня в свои ритуалы, сделал своей, превратил в жертвенное приношение, где главная жертва — я. И я сгораю в этом с радостью.

Я смотрю на сладко сопящего монстра рядом — и он мне кажется прекраснее всех на свете. Мой двуликий демон, мой Ян.

Стараюсь аккуратно выбраться из постели, ноги чуть подгибаются, в глазах темнеет, а задница ноет так, что хочется взвыть. Чёрт, может, стоило бы сбавить темп... хоть на пару дней? Но разве я захочу? Да нет же.

Тихим голым ураганчиком лечу в ванную, стараясь не разбудить своего «дракона».

Ныряю под тёплые струи, пытаясь привести истерзанное тело в порядок. Ссадины, царапины, покусы, красные следы и другие радости жизни с Яном упрямо напоминают о себе. Даже простые движения отзываются лёгкой болью.

Закутываюсь в полотенце и думаю об этом странном парадоксе: ночью, когда меня гладит желание, я будто не чувствую боли — только блаженство и дикое, всепоглощающее желание. А утром... утром я похожа на жену пьяного хулигана, что колотит ее стабильно раз в день.

На улице стоит чудесная погода: сонце лениво пробивается сквозь задвинутые шторы, разливая по комнате тёплые золотые лучи. На полу в хаотичном беспорядке валяется ночной «инвентарь» — верёвки, плеть, манжеты... но убираться лень. Да и, честно говоря, будить спящего зверя совсем не хочется. Пусть отдыхает.

Я решаюсь на редкий подвиг — порадовать любимого завтраком. Нет-нет, не своим — Ян не любит горелое или пересоленное, а мои попытки готовки как раз из этого разряда. Так что, тихонько подвывая, натягиваю джинсы, футболку, кое-как приглаживаю волосы и выбираюсь наружу.

Прогулка до ресторанчика, где работает Зина, оказывается удивительно приятной: лёгкий ветер, свежий воздух, тепло солнца на щеках... После долгих съёмок, ссор, страстных ночей и нервных срывов это утро кажется почти мирным. И в этот момент мне хочется верить, что хотя бы пару часов этот мир и вправду мой.

На пороге ресторанчика, лениво вытягивая сигарету из пачки, меня встречает Зина. Она всё в том же фартуке на китайский манер — с пандами.

Она кивает мне как старой знакомой, но видно, что в восемь утра ей явно не до радости.

Я, чуть запыхавшись от бодрой прогулки, улыбаюсь:

— Мне два завтрака.

Зина, прищурившись, прячет обратно сигарету и идёт со мной внутрь. Она кидает на меня взгляд с лёгкой ухмылкой, устроившись за стойкой для приёма заказов:

— Тебе с собой?

— Да, — бодро киваю и уже достаю телефон для оплаты.

Оплатив, усаживаюсь за один из столиков у стойки, кидая взгляд на Зину. Она молча наблюдает, вытирая полотенцем руки.

— Ты давно здесь работаешь? — спрашиваю, будто невзначай, но на самом деле — чисто чтобы убить время.

— Долго, — отвечает Зина с той же ленцой, без особого энтузиазма.

— А Яна давно знаешь? — почти невпопад выкидываю я, но мне и вправду всё равно, звучит ли это глупо. Хочу услышать хоть что-то.

Девушка недовольно закатывает глаза, поджимает губы:

— Ты уже спрашивала.

— А ты не ответила, — ухмыляюсь, и, достав из кармана джинсов пачку сигарет, киваю ей на дверь, приглашая продолжить разговор на улице. Зина дергает плечом — мол, ладно.

Знала что согласиться, ведь я прервала ее перекур своим заказом. Мы вместе выходим на свежий воздух, щурясь на мягкое утреннее солнце. Сигареты зажигаются, дым кольцами уносится вверх.

Зина прислоняется плечом к стене, чуть ли не подпирая её, щурится сквозь дым и хмыкает:

— Ну чего молчишь? Спрашивай блин! Ты ж явно за этим сюда который раз ходишь.

Я кручу в руках зажигалку, чуть переминаюсь с ноги на ногу, но всё же выпаливаю:

— Так как ты познакомилась с Яном?

В её взгляде — лукавство, прям вот чистое, деревенское, простое, чуть наивное. Улыбка растягивает губы, пальцы с облупленным лаком крутят сигарету.

— Ох, девка, это прям судьба, — протягивает она, и я едва удерживаюсь, чтоб не закатить глаза. Ну, судьба так судьба...

— На вокзале я его заприметила, — начинает она, медленно поворачивая голову, будто вспоминая, — худющий, грязный, но такой гордый, аж пиздец... Такие глаза, волосы красивые... и движения такие... знаешь, как у мужиков из кино — ну глаза не оторвёшь. Я сестру Варю из деревни встречала, а он на вокзале ошивался. Я всё как заворожённая, смотрела. Такой он обворожительный, хоть и бездомный. Сестрёнку домой отвела — а он из головы не выходит! Ну прям постоянно думала. Не может такой красавчик просто быть бомжом. Может, в какие-то плохие дела встрял да прогорел. Ну, я через неделю и вернулась на вокзал, думаю, посмотрю ещё разок... А он всё там же! Я и подсела рядом, попыталась поговорить. Он только презрительным взглядом меня смерил. Мне аж неловко стало. Да я не из робких, всё равно попыталась поговорить, вижу же, что у человека беда. Он сначала носом воротил, а потом — как ни странно — глазоньками своими косясь да косясь на меня... А дальше уж дело было за малым. Разговорились, сказал, что в семье проблемы. В подробности вдаваться не стал. Видно, что ему болит, да я и не лезла.

Она машет рукой, тяжело выдыхая, стряхивает пепел прямо себе под ноги.

— Взяла я его к себе, ну, так сказать, приютила. Варя в голос орала — что, мол, сбрендила совсем. А мне наплевать. Он мне в душу запал, понимаешь? Да и он не мешал совсем. Через пару дней, как отоспался, куда-то стал пропадать. С утра уходил, поздно возвращался, денежки начал приносить. Я отказывалась. Но он продукты стал покупать. Ну тут-то я не против. Вроде всё по-честному. Варя моя, как только бухтеть перестала, так сразу на него глаз положила. Всё крутилась возле него, и я вместе с ней. Дурочки. Потом быстро поняли, что нам его в таком плане не охомутать. Ему такая, знаешь, со статусом нужна. Породистая. Вот как ты.

Я хмыкнула, потому что «породистой» я стала выглядеть не так давно. А сама такая же дворняга.

Она тоже хмыкает, крутит сигарету в пальцах, щёлкает ногтями по фильтру.

— А потом поняли мы с Варей ещё одно — мальчикам Ян тоже нравится, ну и они ему... Да и всё, кончились наши ухаживания.

А потом он съехал. Сказал, что квартирку снял, благодарил меня очень за крышу над головой. Деньги предлагал опять, да я отказалась. У самой семья так себе. Вот только Варя нормальная. Но знаешь что? Он всё равно стал помогать, не материально. С животинкой моей. Есть такая слабость у меня — не могу смотреть, как животные мучаются, всё стараюсь помочь, а потом привязываюсь. Я без них не могу, а они после операций такие капризные... сил нет. Да у Яна ангельское терпение. И руки золотые — перевязать, успокоить, сообразить, где болит. Короче, он ну вылитый доктор Айболит. У меня сейчас шесть кошек, две собаки, все живём как большая семья. И всем он помог.

Я слушаю, чуть склоняя голову набок, грызу губу, не зная, что сказать.

— А ты, Эва, — вдруг смягчается Зина, — не потеряй его. Вижу я, как он на тебя смотрит. Не так, как на нас с Варей. Ты для него особенная.

— Откуда ты знаешь моё имя? — я ошарашенно на неё гляжу.

— Ох ты ж дурочка, — смеётся она, — я ж ваши выпуски все смотрю! И в тиктоке тоже. Нарезки всякие...прям класно!

Я даже смеюсь, чуть застенчиво. Повар сам выносит мне заказ. Прямо на улицу. Я беру его, благодарю и собираюсь уходить.

— Ну, ладно, спасибо тебе...

— Передавай привет своему Яну! — подмигивает Зина.

Я машу рукой и бреду по улице, чувствуя, как лёгкий ветерок щекочет щёки. Чёрт... Сколько же всего я о нём не знаю. И сколько всего мне ещё придётся узнать.

Когда я появляюсь дома, квартира встречает меня чистотой — ни следа наших вчерашних грешков, всё будто стерто, как по волшебству. Ян выходит из душа, волосы слегка влажные, кожа пахнет свежестью, и он так широко и по-домашнему улыбается, что моё сердце тут же ускоряет ритм.

— Я бы приготовил что-то... — он кивает на пакет в моих руках, приподнимая бровь.

— Долго, — улыбаюсь я в ответ. — И хватит уже только тебе меня кормить.

Он мягко усмехается, вытирает волосы полотенцем, начинает одеваться, а я тем временем копошусь на кухне — раскладываю завтрак на стол, аккуратно выкладываю всё из пакета.

Мы едим неторопливо, делимся шутками, обсуждаем сценарий предстоящих съёмок, перекраиваем некоторые моменты на свой вкус, смеёмся над нелепыми деталями. И это простое утро вдруг кажется невероятно уютным.

После завтрака Ян, взяв куртку с вешалки, только мельком глянул на меня и коротко сказал:

— Мне нужно уладить кое-какие дела. Не жди.

Я открыла было рот, чтобы спросить, какие именно, но по его взгляду поняла — лучше не спрашивать. Не сейчас. Я просто кивнула. Он быстро чмокнул меня в висок, и через минуту за дверью уже послышались его шаги и звук захлопывающейся двери.

Я осталась одна.

Собрала со стола, аккуратно сложила остатки еды, протёрла поверхность. Потом медленно оглядела свои «хоромы». Без него они вдруг показались пустыми, холодными. Хотя ведь это моя берлога, мой дом. Но Ян... он каким-то странным образом заполнил собой всё пространство — не только квартиры, но и моих мыслей, моей жизни. И это одновременно приятно... и пугающе.

С ним порой возвращается то странное чувство: «Это не я». Будто я где-то потерялась в этих качелях эмоций, в этих приливах и откатах. Может, я просто привыкла ждать удара? Привыкла к тому, что за радостью неизбежно приходит тревога?

Чтобы не сойти с ума, я ныряю в творчество. Достаю альбом, карандаши. Начинаю писать портрет. Свой. Но выходит он какой-то не такой — чужой, полурасплывчатый, словно я смотрю на себя глазами кого-то другого...

И эти секреты...

Они висят между нами, как тяжёлые шторы, сквозь которые почти ничего не разглядеть. Смогу ли я хоть немного больше узнать о Яне — от него самого, а не выдёргивая кусочки правды силой, намёками, случайными фразами других людей? Это утомляет. Постоянно чувствовать себя сыщиком в собственных отношениях. Постоянно балансировать на тонкой ниточке доверия.

И главное — надолго ли вообще удалось приручить этого зверя?

Что это за любовь, если я всё время боюсь её потерять? Что будет дальше?

Смотрю на свой набросок — чужой, незнакомый взгляд отражается на бумаге. Будто не я рисую себя, а какая-то другая версия меня, глядя со стороны. И сердце сжимается от того, что я не знаю ответа ни на один из этих вопросов. И, наверное, самое страшное — что, может быть, и Ян тоже не знает.

2 Мая

Вчера Ян так и не вернулся. Даже не писал. Просто исчез в своих делах. Я не скучала, честно. Даже подумала — это, наверное, лучше. Весь вечер я просидела, пытаясь разложить свою теперешнюю жизнь по кусочкам. Нормально ли — вот так каждый день сгорать без остатка, а на следующее утро возрождаться, как феникс? И сколько у меня ещё таких маленьких жизней в запасе, прежде чем я исчерпаю себя окончательно?

Почему-то в голову сам пришёл Илья. Сердце вздрогнуло, резко сжалось — больно. А за ним, почти сразу, — Тимур. Странно.

Скоро снова понадобятся противоЯние? Жопой чую.

И Тимур... он так надолго задерживается в своей поездке... интересно, как он там? Вспоминает ли обо мне? Думаю, да — ведь этот мерс... Апрель сказал, что это подарок от Тимура. Я ведь запомнила. Но даже не поблагодарила, не написала ему. Глупо. Но что это значит? Может, Тимур специально сбежал — от меня, от Яна, от всей этой канители?

С ним, вот, никогда не было так тревожно. Только уют. Только тёплое чувство защищённости.

Хотя, наверное, это всё лишь мои глупые, ничем не подкреплённые грёзы. Или всё-таки нет?..

Я почти не спала, запуталась в бесконечных мыслях — о Яне, Илье, Тимуре, Апреле.

Даже заходила на страницу Ильи — ноль изменений за полгода. Ощущение, что он просто выпал из жизни. Говорят, когда человек счастлив — ему не до телефона.

Страница Апреля, наоборот, меня удивила: куча забавных фото с разными знаменитостями, в том числе с Леоном... и Яном. Похоже, они в ту злополучную ночь все-таки очень ярко тусили вместе, обошли не один клуб. Мда уж.

Я тоже хороша, не распознала тогда подставу. А ведь его цель была понятна с самого начала — с того момента, как он впервые появился в кабинете Павла, и увидел Яна. Отсюда и «конфиденциальные» вечеринки, и наркотики. Не думаю, что он хотел меня убить — нет, просто не рассчитал в ту ночь.

Неприятно, и даже хочется мести. А нужно ли?

В голове всплывает картинка: как я красиво провожу ржавым гвоздём по его блестящему «лексусу», как кривится его ухоженное лицо, как он орёт или пытается меня схватить... Ну и что? Мне станет легче? Нет. Потому что, если подумать, лучшая месть для него — это быть с Яном. Он это понимает, и это его бесит.

Когда сработал будильник, я даже вздрогнула от удивления. Неужели ночь так быстро пролетела? Бегом собираюсь — и на студию.

В гримёрке шумно, пахнет пудрой и лаком. Я сижу в кресле, прикрываю глаза, чувствую мягкие кисти на щеках, пальцы в волосах — визажист ловко работает, мажет, тушует, поправляет пряди.

Сбоку мелькает отражение Яна — он ждёт на диванчике, хмурый, молчаливый, будто каменная глыба. Даже не смотрит на меня. Щёки слегка горячееют от раздражения. Ну вот зачем так?

— Готово, красотка, — улыбается визажист, отступая.

Теперь садится Ян, а я наблюдаю за ним украдкой. Он спокоен, равнодушен, почти ледяной. Визажист работает осторожно, а он чуть прищуривается, не меняясь в лице.

— Давайте подберём для Эвы образ, — вмешивается стилист.

Меня тут же подталкивают к вешалкам с одеждой, начинают прикладывать топы, юбки, жакеты. Ян бросает короткий взгляд в нашу сторону, и... сам идёт выбирать себе образ, без лишних советов.

— Он всегда так? — спрашивает стилист тихо, кивая в его сторону. Новенькая.

— Всегда, — шепчу я в ответ, и меня снова охватывает лёгкая злость.

Мы уже на площадке. Солнце пробивается сквозь облака, на асфальте мягкие тени камер и световых экранов.

Я стою возле машины гостя — Porsche Macan.

Стекло блестит, кузов сияет, линии идеальные... и я будто замираю. Всё внутри сжимается. Это он. Та самая машина. Чёртов символ сделки. На такую машину меня тогда променяли.

— Эва, что с тобой? — подзывает кто-то из команды, но я не могу двинуться. Стою, глядя на порш, как на призрак прошлого, который вдруг ожил и оказался здесь.

Вдруг слышу шаги — знакомый уверенный шаг. На площадку заходит Ян. Его глаза на секунду расширяются, он хмурится, цепко смотрит на машину. Я чувствую его растерянность буквально кожей.

Он подходит ближе, и голос у него уже совсем не тот, к которому я привыкла — чуть сдавленный, непривычный:

— Апрель, кто сегодняшний гость?

Апрель вальяжно улыбается, крутит телефон в руках:

— Сюрприз, Ян. Очень хороший сюрприз. Ты же любишь сюрпризы, да?

Неприятное, вязкое ощущение сдавило грудь, будто мне внезапно не хватило воздуха. Сердце заколотилось слишком быстро, ладони вспотели. Я даже не успела моргнуть, как он вошёл — высокий, стройный, словно вырезанный из дорогого глянца, с наглой ухмылкой, идеально сидящей на его лице. Глаза — дерзкий свет, блестящие, как у хищника, с каким-то пугающим, но честным восторгом при виде Яна.

Он шёл медленно, неторопливо, как будто прекрасно понимал, что каждое его движение — спектакль. Вокруг него, казалось, сгущался воздух, даже звуки стали глуше. Все — буквально все — смотрели на него, а он, с лёгкой ленцой, кидал взгляды, улыбался уголками губ, хищно, тепло, будто бы дразня всех присутствующих.

У меня сердце стучало где-то в висках. Я чувствовала, как он приближается — физически, кожей. На его лбу, пусть и скрыто, было крупно выведено: «подонок». Настоящий, неподдельный.

— Рад тебя видеть, — звучит его шелковистый, чуть тягучий голос, и невольно ловишь каждое слово, будто они прилипают к тебе.

— И я тебя, Марат, — ровным голосом отвечает Ян.