2.13

Когда мы начали снимать кадры на ходу, я еле заставила себя сесть в этот чёртов Macan. Руки дрожали, когда я тянулась за ремнём безопасности, пальцы цеплялись за ткань, сердце стучало так громко, что я была уверена — микрофон это поймает. Салон пах дорогой кожей, бензином и чем-то ещё металлическим, тяжелым... и я буквально чувствовала, как меня засасывает обратно — в воспоминания, в ту тёмную точку, где меня когда-то «продали» за такую машину.

Я глубоко втянула воздух, постаралась улыбнуться для камеры. Прическа на месте, макияж на месте, голос ровный. Но внутри... внутри всё сжималось в тугой комок. Я чувствовала себя куском мебели, чужим предметом на этой заднем плане. Слева Ян — сосредоточенный, с этой своей холодной, чуть насмешливой улыбкой. Справа — Марат, звонкий, уверенный, слишком громкий, слишком яркий.

Они острят, смеются, переглядываются — и кажется, что камера тоже ловит именно их. Их игру, их напряжение, их тонкую нить, которую я не могу понять, но чувствую кожей. И чем дольше длится поездка, тем сильнее я проваливаюсь внутрь себя.

Я здесь лишняя. Я — пустое место. Этот выпуск — не про меня. Этот выпуск — их приватный ринг, их скрытая дуэль или сладкая прелюдия. И я невольно замираю между ними, стараясь не показать, как горько и тяжело мне в этой машине.

За весь съёмочный день я произнесла от силы три фразы. Одна из них была обращена к Марату — какой-то глупый, дежурный вопрос о его любимых ощущениях за рулём Porsche Macan. Он даже не посмотрел на меня. Словно меня здесь не существовало. А вот с Яном... с Яном он не сводил глаз. Как и Ян с него.

Между ними буквально сверкали невидимые искры — этим двоим явно было что сказать друг другу, и явно без лишних свидетелей.

Оказалось, Марат за последние два года успел превратиться в золотого мальчика: учёба в Англии, активизм в модных молодёжных движениях, представительство спортивного клуба университета, масштабные сборы денег для Гринписа. Его лицо мелькало в клипе популярной американской группы, он красовался на обложке Vogue рядом с супер-моделью, а ещё у него, оказывается, была неплохая должность в Google.

— Интересная работенка, но немного скучная, — сказал он, улыбаясь белозубо, и даже грубость прозвучала у него как флирт.

Когда наконец закончились съёмки, я выдохнула. Сердце ныло, голова была забита смешанными чувствами — от горечи и тоски до мучительного, липкого страха. Ян смотрел на Марата всё это время так, что я, стоя в стороне, вдруг подумала: а может, я себе всё придумала? Может, он никогда так на меня не смотрел?.. Никогда не любил? Выходка Апреля произвела на нас серьёзное впечатление — снимаю шляпу. Наверное, он уже прекрасно в курсе, что я была «зверушкой» Яна. Как унизительно... Щёки мгновенно заливает румянец, я чувствую, как сжимаюсь внутри, будто превращаюсь обратно в ту самую маленькую девочку из школьных флешбеков, от которых не спрятаться. Коленки чуть дрожат, и я крепче сжимаю ладони, чтобы не выдать этого наружу.

Наверное, ржавый гвоздь, которым я мысленно царапаю его блестящий лексус, — плохая идея. Сейчас я представляю не просто царапину, а как беру биту и со всего размаху разбиваю все стекла его машины, одно за другим, со звоном, с криками, с разлетающимися осколками.

Но нет. Тогда это будет идиотский инфоповод, из которого он точно вытянет максимум выгоды. Найдёт, как выставить меня сумасшедшей дурой, а себя — жертвой.

Вдох. Выдох. Спокойно. Справлюсь. Я всё выдержу. Я научилась.

На ватных ногах я направляюсь в примерку — просто выпить воды, хоть как-то прийти в себя. Руки дрожат, бутылка едва не выскальзывает из пальцев. И тут, как назло, телефон без умолку вибрирует.

Кира. — Алло..— голос едва держится ровным.

— Да! Боже, Эв... я ему сказала... и он ушёл... а я... — её голос дрожит, врываясь в ухо острыми паническими нотами, — Эва! У меня кровь! Прямо оттуда! — слышу всхлипы, рыдания, судорожное дыхание, — мне кажется, что-то идёт не так... помоги мне... Эва, я не знаю...

Сердце резко обрывается. Меня моментально пробирает холодная дрожь, будто кто-то плеснул на голову ведро ледяной воды. Липкая испарина покрывает спину.

— Детка, деточка! — я хватаю телефон обеими руками, сажусь на край стола, задыхаясь, — спокойно! Ты вызвала скорую? Где ты — в общаге?!

— Не вызвала... — её голос срывается почти в истерику, — я забыла номер! Забыла адрес! Я не помню, Эва, что делать, я... я...

— Одну минуту, — удерживаю звонок.

С трясущимися пальцами я тут же набираю скорую, задыхаясь и путая слова. Затем в приложении уже ищу такси, вызываю машину, выбивая на экране адрес общаги — всё наперекосяк, всё дрожит, всё падает из рук. Сама на своей машине я не доеду в таком состоянии.

И тут телефон снова звонит. Незнакомый номер.

— Алло? — голос уже срывается.

— Эва... — мама. Голос дрожащий, плачущий, ломкий. — Едь в больницу...нашу вторую, мы в скорой... папа... папа... инсульт. Мы с ним... я не знаю, что будет дальше...

На секунду мир сужается до одной тонкой линии. Всё, что я слышу — это шум крови в ушах. Сердце бешено колотится, воздух не хватает, а тело будто проваливается в бездонную пропасть.

Я не могу. Я не могу оказаться сразу в двух местах. Меня разрывает. Паника накатывает, как холодная волна — руки дрожат так, что я едва удерживаю телефон, губы сами шепчут: «Что делать? Что делать?»

Сердце стучит, как барабан. Грудь сжимает, дыхание перехватывает.

Меня рвёт на части. Как выбрать, куда бежать первой? Какой голос спасти — тот, что срывается в истерике в общежитии... или тот, что плачет, потому что рушится жизнь семьи?

Я вдыхаю. Один, два, три. Я должна что-то решить. Сейчас.

Я мечусь по гримёрке, как загнанная. Так, деньги — есть. Куртка — где она? Телефон... Ян...

Он нужен мне сейчас как никогда, но чёрт возьми, я знаю: подходить бесполезно. При всех он ледяной, каменный, глухой. Он меня просто пошлёт или, что хуже, даже не посмотрит. Его мысли сейчас не обо мне.

В груди так тянет, что аж подташнивает. Я стискиваю губы, ощущая, как пальцы дрожат — от страха, от злости, от бессилия. Он ведь мог бы помочь. Всего-то — отвезти меня к родителям на моей же машине, а сам заехать к Кире, пока я не рвусь на две половины. Но нет, Ян сейчас с головой в своей игре. Школьный король, встретивший школьного принца — всё, для него больше никого нет.

Я тихо усмехаюсь, хотя внутри горько. Ну и что я надеялась? Я знаю его. И знаю, что в этот момент я для него — фон, лишний шум, не более.

Буквально несколько секунд — и я решаюсь. Рывком выхожу из гримёрки, направляясь прямиком к Яну. Он стоит в затенённом углу площадки, вместе с Маратом. Такой... ласковый с ним. До дрожи неприятно. Лёгкая, чуть ли не игривая улыбка украшает его ангельское лицо. Я останавливаюсь рядом, и оба тут же смотрят на меня с едва скрытым раздражением — как на неуместную помеху.

Марат первым обрушивается на меня, с его фирменной ядовитой ухмылкой:

— Зверушка так и не выучила, где её место? Не знает хороших манер?

Я игнорирую, смотрю только на Яна.

— Можно тебя на минутку? Отойдём? Это важно.

Он нехотя — почти театрально — отрывается от собеседника, раздражённо вздыхает. И вот тут я не узнаю того Яна, что спит со мной, нежно обнимает по ночам, готовит мне кофе, что иногда шепчет мне «моя хорошая». Передо мной — прежний Ян. Колючий. Холодный. Горько. Обидно. Но мне не до гордости.

Мы отходим к стене.

— Ян, мне очень нужна твоя помощь. Кире нужна помощь. Она, наверное, уже в больнице. И у родителей — у папы... кажется, инсульт.

— А я тут при чём? — его слова сбивают меня с толку. Он смотрит сквозь меня, а за его спиной Марат с интересом наблюдает за сценой.

— Ты мог бы меня отвезти к родителям, на автобусе будет долго. А потом поехал бы к Кире...

— Извини, Эв... — Ян пожимает плечами. — У меня сейчас ещё одна съёмка, а потом я уже пообещал помочь Марату с одним делом. Дай мне номера больниц — твоего отца и Киры. Я потом позвоню, узнаю, всё ли в порядке.

Я стою в шоке. Горло перехватывает обида. Он... он не едет?

— Езжай к Кире сперва, убедись, что всё в порядке. А потом — к отцу. Я вызову тебе машину, когда будешь ехать за город.

Он уходит. Просто. Оставляет меня стоять с этим комом в горле.

У меня нет времени даже понять, что чувствую. Такси уже ждёт. Я показываю сердечко руками — не Яну, нет, — Марату. Он кривится, провожая меня взглядом. А я бегу, спотыкаясь, запрыгиваю в такси. Только бы успеть. Только бы успеть...

В больнице я влетаю в палату — сердце бешено колотится, руки дрожат, но я заставляю себя улыбнуться.

— Кира, извини, что так долго! Я на такси, на своей бы не доехала, честно! Ты как, детка? — я быстро подхожу к ней, усаживаюсь рядом на стул, хватая её за руку.

Она выглядит вроде спокойно, но как только видит меня — глаза мгновенно наливаются слезами, и она всхлипывает, закрывая лицо ладонями.

— Эва... он сказал, что не хочет ребёнка... ты представляешь? Он наорал на меня, сказал что я ему жизнь хочу испортить. Что он молодой и ему этот прицеп не нужен. — голос её срывается, она дрожит от обиды и отчаяния.

Чёрт. Во мне вскипает такая ярость, что пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Вот же ублюдок! — я практически шиплю сквозь зубы, чувствуя, как дрожит всё тело. Если бы он был здесь... я бы его просто уничтожила.

— А с ребёнком что? — я пытаюсь взять себя в руки, сжимаю её ладонь. — Ты говорила, что шла кровь?

Кира шумно выдыхает, вытирает слёзы, кивает.

— Всё в порядке... Доктор сказал, что это из-за стресса, нервов... Но я под наблюдением. Пока нужно просто полежать. Здесь, в отделении, работает какой-то очень-очень квалифицированный специалист. Медсестра сказала, что он приедет из частной клиники через полчаса — проведёт дополнительное обследование. Представляешь, как повезло?

Я обнимаю её за плечи, мягко прижимаю к себе. Надеюсь, этот доктор едет не потому, что у Киры есть подозрения на осложнения .

— Да уж, повезло... Ты сильная, справишься, слышишь? И я рядом, Кира. Я никуда не денусь. Мы это пройдём вместе.

Она всхлипывает, пряча лицо у меня на груди, а я смотрю в окно, сдерживая слёзы. Ну что ж, мальчик Костя... ты себе даже не представляешь, с кем теперь связался.

— Ты звонила родителям? Они в курсе, что ты в больнице? — спрашиваю я мягко, поглаживая её по плечу.

Ответом становится не её голос, а хлопок двери — в палату быстро заходит мама Киры, с тревожным лицом, с работы прибежала. Она сразу кидается к дочке, обнимает, целует в макушку. Я облегчённо выдыхаю, чуть улыбаясь — слава богу, теперь она в надёжных руках.

— Кира, солнце, — я беру её за руку, — мне нужно идти... у папы проблемы, он тоже в больнице...

Она смотрит на меня чуть растерянно, но кивает.

— Иди, Эва, всё хорошо... Спасибо тебе...

Я осторожно выхожу из палаты, ещё раз оглядываясь — вижу, как мама Киры держит её за руку, успокаивает. И сердце чуть отпускает. Всё-таки мы, девочки, держимся друг за друга. А с папой... нужно спешить.

Желание сорваться и поехать к Косте, чтобы навалять ему по первое число, едва удаётся подавить — кулаки всё ещё зудят от злости, но я заставляю себя дышать ровно. Сейчас не до этого.

На улице меня уже ждёт такси. Возле машины стоит невысокий мужичок в кепке, он глядит по сторонам, потом замечает меня.

— Вы Эва? — спрашивает он, чуть кивая. — Садитесь, отвезу вас.

Похоже, Ян уже вызвал машину. Козел, этого мало! Он должен был поехать со мной, поддержать меня и утешить. Черт побери!

Я не раздумывая сажусь на заднее сиденье, кидаю короткое «спасибо» и резко прикрываю глаза, стараясь хоть немного успокоиться. Впереди меня ждёт ещё одна больница, ещё один тяжёлый разговор — а значит, нужно собраться.

Такси летело по трассе, чуть ли не глотая километры, а у меня в голове крутились самые страшные мысли. Я сжимала руки так сильно, что ногти снова больно впивались в ладони.

«А если всё серьёзно? А если я не успела? А если... это была наша последняя с папой встреча, последнее слово, последний звонок?» — сердце стучало в ушах, дыхание перехватывало, будто на груди сидела тяжёлая плита.

Как только машина затормозила у больницы, я выскочила из неё почти на бегу, даже не помню, поблагодарила ли водителя. Сбежала по ступенькам, толкнула тяжёлые двери, влетела в приёмное отделение.

Коридоры, белые стены, запах антисептика, таблички, указатели... ноги сами несли меня вперёд, сердце в груди стучало, как барабан.

Вот и нужная палата. Я замерла на секунду у двери, сжала кулаки, пытаясь хоть как-то собраться. Потом резко толкнула дверь, затаив дыхание.

Я влетаю в отделение, почти сбивая с ног санитарку.

— Извините! — бормочу я на бегу и чуть не всхлипываю от собственного напряжения.

Палата 12... Палата 12... Вот!

Я толкаю дверь, и сердце подпрыгивает к горлу.

На кровати лежит папа — бледный, но с открытыми глазами. Он улыбается мне, слабенько, но всё же — улыбается.

— Эвочка... — голос у него чуть сиплый, но родной, тёплый. — Ну что ты... я же жив, видишь? Не паникуй.

Мама подлетает ко мне, обнимает крепко, как в детстве. У неё красные глаза, видно, что плакала, но сейчас она улыбается:

— Ты моя хорошая, спасибо, что примчалась. Всё вроде бы под контролем...

Я сажусь рядом, хватаю папу за руку, грею её в своих ладонях.

— Что врачи говорят? Почему? Что случилось? — я вываливаю вопросы один за другим, пока мама мягко меня успокаивает.

— У него был инсульт, — говорит она, — но, слава Богу, небольшой. Успели быстро доставить, и... — она чуть дрожит, — он почти не пострадал, речь ясная, рука с ногой уже двигаются.

Папа хмыкает:

— Вот же пристроили меня, девчонки. Теперь лежу тут как король.

Я чуть улыбаюсь сквозь слёзы, но тут же напрягаюсь:

— А что дальше? Что делать?

Мама тяжело вздыхает.

— Врачи сказали, что это всё связано с сердцем. У него, оказывается, аритмия, да ещё и клапан барахлит... Нужно делать операцию.

— Операцию? — я сжимаю пальцы папы чуть сильнее.

— Не завтра, не послезавтра, но скоро. Чтобы потом не повторилось. Чтобы не рисковать... — мама глотает ком в горле. — И вот теперь главное — выяснить, сколько это всё будет стоить.

Мы переглядываемся.

Папа шутит:

— Ну-ну, не думайте, что я с вами легко расстанусь. Придётся, значит, ставить железное сердце. Я ещё поживу!

Я смеюсь, а слёзы всё равно катятся.

Как же хорошо, что я успела. Что он жив. Что мы здесь, вместе.

И как бы ни было страшно — мы всё решим. Вместе.

Я остаюсь с родителями до самого утра, сидим втроём в палате — тихо, напряжённо, но всё равно вместе.

Не хотим оставлять папу одного, даже когда он засыпает: мама устроилась на стуле у его изголовья, обнявшись руками за колени, и задремала, едва только папа начал ровно дышать.

За окном началась настоящая буря — шквалистый ветер срывал с деревьев листья, молнии резали небо, а гром перекатывался над больничной крышей, заставляя стекла дрожать.

Я сидела в кресле, притянув ноги к груди, и чувствовала, как голова постепенно становится тяжелее, веки слипаются.

Мелькнула странная мысль — кажется, с Яном у нас никогда не выйдет чего-то по-настоящему хорошее.

Как бы он ни улыбался мне, как бы ни шептал о будущем, эти качели между страстью и холодом, откровениями и замкнутостью, всё равно будут.

Будут всегда.

И я слишком устала верить, что их когда-нибудь удастся остановить.

С такими мыслями я всё-таки засыпаю, прямо в этом кресле, под раскаты грома, в палате, где тихо посапывает мама, и чуть слышно дышит папа. Мы вместе. И, может быть, этого пока достаточно.

3 Мая

Как только опасность хоть немного отступила, мама почти силой отправила меня домой. Я и не сопротивлялась — понимала: съемки откладывать нельзя, работа — это деньги, а деньги мне сейчас нужны как воздух. Ради папы я в лепёшку расшибусь, но операцию организую. Любой ценой.

На сердце было тревожно, но после утреннего обхода, когда я познакомилась с врачом, волнение почти ушло. Он произвёл сильное впечатление — спокойный, внимательный, уверенный в каждом слове.

Позже я на всякий случай загуглила его имя. И не поверишь — это один из лучших кардиологов страны. Настоящий светило. Ещё одна невероятная удача. Похоже, судьба всё-таки на моей стороне, даже если и держит в напряжении.

С вокзала я сразу направилась к Кире. Она лежала в палате одна — родители, как я поняла, разбрелись по своим делам и работам.

Ей очень повезло: тот самый супер-доктор, о котором говорила медсестра, действительно приехал и её осмотрел. Сказал, что всё в порядке — ни ребёнку, ни маме ничего не угрожает. Взял все необходимые анализы и настоял на полном покое. По его рекомендации Кире выделили отдельную палату — бесплатную, приватную, чтобы ничто не тревожило.

Увидев меня, Кира оживилась, даже чуть приподнялась на подушках. Её лицо всё ещё выглядело уставшим, но в глазах вспыхнула искорка. Я села рядом, взяла её за руку, и она сразу принялась подробно рассказывать, что произошло с Костей. Каждое её слово вызывало во мне новые волны злости — ну как можно быть таким козлом? Я чувствовала, как пальцы сжимаются в кулаки, пока мысленно прикидывала: ну хоть бы раз встретить его где-то случайно, чтобы объяснить на пальцах, что значит бросать беременную девчонку.

Мы провели с Кирой несколько часов — я сидела рядом, держала её за руку, рассказывала всякие пустяки, лишь бы отвлечь. Мы вместе ели обед — специальный рацион, который принесла медсестра (ну как ели... ковыряли вилками и смеялись, что еда явно для «особого круга людей»).

После обеда всё резко сбилось: зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку — и сердце сразу провалилось куда-то вниз. Это был деканат. Говорили сухо, по-деловому: «Вам нужно срочно явиться. Ваш вопрос на грани отчисления».

Сжимая телефон, я глубоко вдохнула. Сначала папа, теперь универ... Голова закружилась от мысли, что всё навалилось сразу. Но что делать — я знала: вставать, собираться и мчать туда. Я не могла позволить себе потерять диплом.

Собираясь уходить, я на секунду замерла, поймав себя на мысли: а что если позвонить Яну? Попросить помочь, отвезти, хотя бы морально поддержать... Но я тут же одёрнула себя. Нет смысла. Он сейчас — отдельный мир, со своими делами, со своими приоритетами. Мне нельзя на него опираться.

Вздохнув, я быстро договорилась с Кирой, пообещала заглянуть вечером. Она кивнула — усталая, но чуть приободрившаяся. Мы коротко обнялись, и я почти бегом вылетела из палаты.

Следующая станция — деканат. Голова пульсирует, сердце колотится, ладони вспотели. Ну что ж, вперед, Эва. Сама.

Деканат встретил меня привычным запахом старых бумаг, кофе и лёгкой нервозности. В приёмной сидели несколько студентов с виноватыми лицами — такие же, как у меня, наверное. Я коротко кивнула секретарше и села на лавку, ожидая, пока меня вызовут.

— Эва! — донёсся голос. — Зайдите.

Валерий Петрович сидел за столом, уставившись в какие-то бумаги, когда я зашла. Он коротко кивнул, показывая, чтобы садилась.

— Ну что, Эва, — голос спокойный, но колючий, — вы понимаете, что на грани отчисления? Пропусков куча, долгов — выше крыши. Зачёты уже вот-вот. Вы чем вообще занимаетесь?

Я сжала руки в кулаки на коленях, стараясь говорить ровно:

— Валерий Петрович, я понимаю... и очень прошу дать мне шанс. У меня были уважительные причины, могу принести справки. Я готова всё догнать.

Он помолчал, перелистывая бумаги.

— Справки справками, но вы осознаёте, сколько работы? Всё закрыть за неделю. Ты готова? Без провалов?

— Готова! — я почти вскочила. — Я всё сдам. Обещаю.

Он выдохнул:

— Ладно. Дам тебе шанс. На следующей неделе все зачёты, все долги, всё сдаёшь. Не справишься — вопросов больше не будет.

— Спасибо! Огромное спасибо! — я почти поклонилась.

— Иди и учись, студент!

Выхожу из кабинета, сердце колотится. Ну что ж... у меня неделя. И выбора нет.

Я набираю секретаршу Павла, нервно теребя край рукава.

— Мне нужно поговорить с ним лично... по поводу отпускных на неделю, — говорю, стараясь звучать уверенно.

В голове только одно: сколько денег я потеряю? Но выбора нет — университет ждать не будет.

Секретарша на том конце провода чуть удивлённо отвечает:

— Эва, ваши съёмки в проекте прекращены на несколько недель. Отпуск уже оформлен. И, кстати, это время всё равно будет оплачиваться.

— Прекращены?.. — переспрашиваю я, чувствуя, как в горле подкатывает ком.

— Да, — с равнодушием продолжает она. — Павел договорился с Маратом, он с Яном снимет несколько выпусков. Павел сказал: «они порвут просмотры».

Я невольно сглатываю подступивший ком. Маратом... он заменяет меня Маратом? В груди что-то неприятно сжимается. Я машинально провожу рукой по лицу, пытаясь не дать себе расклеиться прямо здесь.

— Спасибо... — выдыхаю я. — Поняла.

— Хорошего дня, — отзывается девушка, а я слышу в трубке короткие гудки.

Я опускаю телефон, закрываю глаза. Что ж, отпуск — так отпуск. Университет не ждёт. Но вот это слово — замена — сидит под сердцем занозой.

6 Мая

Киру наконец-то выписали из больницы. Врач — просто золотой человек! Он с улыбкой сказал, что опасность для неё и малыша полностью миновала, но подчеркнул: никаких стрессов, никакой беготни, всё должно быть спокойно и размеренно. И теперь она на его личном контроле.

Кира, конечно, кивала, брала справку для университета о своём состоянии, а потом с решительным видом заявила:

— Возьму академ, когда разрожусь!

Я только тяжело вздохнула. Ну да, объясни этой упрямой девчонке, что экзамены уже на носу, а ей сейчас не стоит напрягаться. Но нет, она отмахнулась и от моих уговоров, уверенно настаивая, что будет учиться до последнего.

Животик-то пока маленький, почти не видно... но я всё равно переживаю.

7 Мая

Мы с Олесем и Мирой целый день таскаем вещи Киры ко мне. Я сама предложила, чтобы она пожила у меня хотя бы недельку-две — вроде как помочь с учёбой, быть рядом. Она с радостью согласилась, даже без лишних вопросов.

На деле же я хочу держать её под наблюдением, быть уверенной, что всё идёт нормально, что она не перегружает себя и не срывается.

Мы устраиваем долгие вечерние посиделки у меня дома — как в старые добрые времена. Олесь с Мирой ошарашены новостью о её беременности:

— Мы ж столько пропустили, пока мотались по своим поездкам! — качает головой Олесь.

— Да, и вернулись, а тут уже целая новая глава жизни началась, — добавляет Мира, обнимая Киру.

Я смотрю на них и чувствую, как в сердце становится тепло — будто, несмотря на всё, у нас всё равно есть этот маленький уютный островок вместе.

9 Мая

В университете толкотня — жужжит, гудит, как огромный улей. Оказывается, я не одна такая, кто мечется в судорожных попытках поправить дела с учебой: повсюду студенты с бумагами, кто-то договаривается с преподавателями, кто-то носится между аудиториями.

Для меня начался настоящий марафон — бесконечные бумажки, согласования, подготовка к зачётам.

Ян не звонил.

Я — тоже.

12 Мая

Родители звонят постоянно. Из хороших новостей - папа в порядке, и его выпишут через недельку. Из плохих - все равно нужна будет операция.

Телефон дрожит в руке, я слушаю мамино взволнованное дыхание, как будто слышу, как она сжимает трубку.

— Ева... — осторожно начинает она, — нам сказали сумму. Операция на сердце... около пятнадцати тысяч долларов.

Я резко опускаюсь на кровать, пальцы сжимаются в кулак.

— Пятнадцать? — выдыхаю. Голос предательски дрожит.

— Да. Мы что-нибудь придумаем, доченька, не волнуйся...

Но как тут не волноваться? Я сжимаю телефон обеими руками, как будто могу передать ему свои мысли: я найду эти деньги. Любой ценой. Это не обсуждается.

В горле встает ком. Отвернувшись, чтоб Кира не заметила, я прикрываю рот рукой. Нельзя расплакаться. Нельзя сейчас.

— Мам, не переживай, я разберусь. Я что-нибудь придумаю, хорошо? Ты сейчас не думай об этом, пожалуйста.

— Говорю я это больше для неё, но на самом деле успокаиваю себя.

Мы ещё немного болтаем, мама благодарит меня за всё, что я делаю, и я ощущаю, как в груди распускается тёплая, но колючая боль.

После звонка сажусь на кровать. Пальцы замирают на коленях. Голова шумит. Счёт в голове сам собой пересчитывает: съемки, стипендия, остатки накоплений, папины лекарства...

В какой-то момент Кира, лежащая на соседнем диване, тихонько спрашивает:

— Эв, ты в порядке?

Я мгновенно вытираю глаза ладонями, натягиваю на лицо улыбку.

— Да, конечно! Просто... думаю, сколько всего нужно сделать.

Она улыбается мне в ответ — как же хорошо, что она рядом. Даже если она не знает всей глубины моей паники.

Я тихонько встаю, завязываю волосы в хвост, и иду на кухню за водой. Нужно собраться. Собраться и придумать, где достать деньги. Потому что другого варианта просто нет.

13 Мая

Напряжение в универе растёт с каждым днём. Коридоры гудят, словно ульи: все носятся с зачётками, таскают тетради, договариваются с преподавателями. Я тоже в этом вихре — ловлю преподавателей, сдаю хвосты, собираю подписи. Голова кругом, руки дрожат от кофе, глаза красные. Но выбора нет. Вторая половина месяца — зачёты, а следующая — сессия. Не время расслабляться.

Параллельно я гоняю мысли о деньгах. Сумма большая, но, слава богу, не невозможная. Большая часть уже лежит у меня на накопительном счёте — спасибо моей зарплате и привычке копить. Я сама себя мысленно поглаживаю по плечу: умничка, Эва. В крайнем случае, если совсем прижмёт, продам машину. Тимур бы понял, а может, даже помог бы найти нового покупателя.

Остаток суммы решаю собрать через друзей. Сажусь вечером с Кирой, Олесем и Мирой. Ребята, как всегда, не подвели: поговорили с родителями, объяснили ситуацию. Мамы и папы Миры и Олеся без колебаний согласились помочь. От этого у меня сжимается горло — как же приятно знать, что ты не одна, что у тебя есть поддержка.

Я засыпаю поздно, с телефоном в руках, пролистывая список задач на завтра. И понимаю, что впереди меня ждёт ещё целый бой — но, кажется, я готова.

18 Мая

Мы с Кирой живём душа в душу, как ни странно. Раньше на одной жилплощади мы уже успели бы поссориться, громко хлопнуть дверьми, поругаться из‑за какой‑нибудь ерунды. Проходили ведь.

А сейчас... она стала какой-то другой. Нежной, мягкой, спокойной. Не красит больше волосы, говорит, что свой натуральный цвет ей теперь нравится. Беременность на неё явно действует благотворно. Единственный минус — она уничтожает мамины соленья быстрее, чем я успеваю записывать, что из запасов осталось. Но ничего, малышок просит — разве откажешь?

Утром, когда мы собираемся в универ, открываем дверь — и замолкаем в шоке. Весь подъезд усыпан розами, бумажными сердечками, открытками с надписями: «Кира, прости меня!».

Мы с ней переглядываемся.

— И не думай! Он козёл! — жёстко выдаю я.

Кира жует губу, слегка виновато кивает. Но по глазам вижу — сомневается. Ну вот же...

19 Мая

Уборщица тётя Лида, кажется, теперь искренне ненавидит меня. Всё из‑за этого Кости и его извинительных роз, которыми завален весь подъезд.

Однако добрая Лида обиду свою не выказывает — только так косится исподлобья, проходя мимо. Правда, вместо того чтобы выбросить цветы, она собрала их в аккуратные букетики и расставила по подоконникам и углам. Наверное, поэтому и не ворчит — красиво же, ну.

После универа нас с Кирой ждал новый сюрприз: прямо под дверью красовался огромный розовый плюшевый медведь. В его лапах — большая коробка конфет, а на пузе нашивка с надписью: «Я полный козёл. Но я люблю тебя! Кира, давай будем семьёй».

Я недовольно качаю головой:

— Нет.

А вот Кира... похоже, готова даже всплакнуть. Вот же, ну точно — как он сам сказал, козёл! Только и умеет, что разбивать ей сердце...

20 Мая

Я с утра вскочила в машину и понеслась в родной город — договариваться про папину операцию. В больнице меня приняли спокойно, объяснили детали и суммы, и хоть сердце колотилось от страха, я постаралась всё записать и оформить, чтобы уже не тянуть.

Навестила родителей — мама встретила меня крепкими объятиями, папа улыбался с больничной койки, старался подбодрить шутками. Мы поговорили недолго: я пообещала, что всё решу, и уехала обратно с чувством тяжести, но и с решимостью. Всё будет, пусть даже зубами выгрызу!

Вечером, когда мы с Кирой вышли на прогулку, прямо у подъезда нас подстерёг Костя. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, а за его спиной сияла белоснежная, новенькая, хоть и скромная Audi — с огромным красным бантом на капоте.

В руках у него — гигантский букет пионов, пышный, ароматный, словно собранный с последней надеждой.

Я уже приготовилась увидеть, как Кира сдастся, растает... но она сжала губы, подняла подбородок и спокойно прошла мимо, даже не замедлив шаг.

Костя, несмотря на всё подготовленное шоу, так и не решился окликнуть её. Он остался стоять, опустив взгляд. А я подумала: вот это выдержка, девчуля... прям горжусь.

Позже, когда мы уже были дома, я не удержалась и язвительно заметила:

— Блогер с такой аудиторией мог бы и машинку посолиднее выбрать, не?

Кира только грустно кивнула, теребя край футболки:

— Ну да... — пробормотала она, — но всё равно ведь старался...

И захлюпала носом поглаживая себя по животику. Моя бедненькая дурочка, любит же его...

21 Мая

В универе, к слову, мне часто не давали прохода. Кто-то просил сфотографироваться, кто-то — автограф. Честно? Это не льстило. Только смущало.

И вот сегодня, когда Кира решила остаться дома из-за тошноты, я даже немного расстроилась. Придётся одной отбиваться от толпы. Столько желающих сесть рядом, поболтать или пригласить меня на кофе ещё не было никогда.

Когда я, уставшая, вернулась после пар, в коридоре сразу заметила чужую обувь. Кроссовки. Костины.

Закатываю глаза, тихонько выглядываю в комнату. Кира с Костей пылко целуются, почти слились в одном дыхании.

— Кхм, — я намеренно подкашливаю.

Они, как нашкодившие подростки, тут же отпрыгивают друг от друга, глазки в пол, щеки пунцовые. Но по Кире сразу видно: она счастлива.

— Костя, — прищуриваюсь я. — Если ты хоть раз скажешь ей что-то обидное... я тебя прибью. Клянусь! Сяду в тюрьму, но сначала — кастрация и пытки.

Он неловко усмехается, чешет затылок:

— Эв... понял.

Я перевожу взгляд на Киру. Она сидит, сияя, как будто выиграла главный приз, но всё равно боится в это поверить. Щеки горят, глаза светятся, губы чуть припухли.

— Кира, — вздыхаю я, облокачиваясь на дверной косяк. — Ты уверена?

Она кивает, пряча дрожащие руки в волосах.

— Уверена, Эв. Он правда старается. Ради нас.

Костя вновь пододвигается к ней, кладёт руку на её плечо и смотрит так влюблённо, что меня аж слегка передёргивает.

— Эва, я серьёзно, — говорит он. — Всё, что было, позади. Теперь я хочу быть нормальным. Для неё.

Я вглядываюсь в его лицо. Он выглядит неловко, но... искренне.

Чёрт. Как бы мне ни хотелось его ненавидеть, я вижу — он не врёт.

— Ладно, — выдыхаю я. — Но если что... ты знаешь, что тебя ждёт.

— Да-да... кастрация и пытки, — хмыкает он.

И мы все улыбаемся. Как же приятно почувствовать, что у нее всё будет хорошо.

Я оставляю голубков наедине в своей квартире, тихонько прикрыв за собой дверь, — пусть наслаждаются своим «медовым временем». А сама, вздохнув, бреду по городу, не зная, куда деть внезапно навалившееся чувство одиночества.

Хочется найти хоть какое-то уютное место, где можно зарыться в тетрадки, поставить перед собой чашку горячего какао и погрузиться в домашку — лишь бы отвлечься, лишь бы не думать, что в моей собственной квартире сейчас больше счастья, чем мне доступно.

28 Мая

Костя с Кирой окончательно переселились к нему, и я, как добрая подруга, помогала им с переездом, таская коробки и заодно с интересом осматривая его совсем не скромную квартиру — большая, светлая, в центре города, с окнами на улицу и в шаговой доступности до метро. До клиники, где Кира стояла на учёте, тоже можно было дойти пешком, что особенно радовало будущих родителей.

Теперь эти двое почти не расставались. Вместе ходили на внеплановые скрининги, заглядывали на УЗИ и уже сгорали от нетерпения — когда же, наконец, им скажут, кто там: мальчик или девочка.

А вечером, когда я сидела дома, размазанная усталостью и с лёгким привкусом грусти, вдруг звонок — Кира. Видео. Я машинально взяла трубку, и тут же услышала её радостное, безудержное визжание. На экране — свет свечей, красивая музыка на фоне, а в камеру она тычет рукой с безымянным пальцем, на котором переливается кольцо с огромным камнем.

— Эвааа! Ты видишь?! Ты видииишь?! — кричит она, смеясь и почти плача.

Я только улыбаюсь:

— Ну, вот и поймали своего козла за рога...

Она смеется, плачет и кажется прыгает!

Я сначала просто глупо улыбаюсь в камеру, а потом вдруг чувствую, как щиплет в глазах.

— Господи, Кира... — выдыхаю я, — да ты издеваешься... Ты же заставишь меня плакать, идиотка!

— Эва! — подруга почти визжит, задыхаясь от собственных эмоций, — он встал на колено, прямо в ресторане! При всех! Я думала, провалюсь сквозь землю, а потом... а потом... — она судорожно всхлипывает и утирает глаза ладонью.

— ...и ты сказала «да», да? — смеюсь я сквозь уже набегающие слёзы.

— Конечно, сказала! Ты чего?! Я же люблю его! И он... он... — Кира не может договорить, потому что сзади появляется Костя, целует её в макушку и обнимает за плечи. Они вместе глядят в камеру, светятся счастьем.

— Эва, спасибо тебе, — вдруг тихо говорит он, — за то, что держала её, когда я всё ломал.

Я замолкаю. А потом, чуть хрипловато, но искренне:

— Береги её, Костя. Теперь всё по-взрослому.

— Да, — кивает он серьёзно.

— Эвааа! — тянет Кира, — ты ведь придёшь на свадьбу, да?! Ты ведь будешь рядом?!

Я размазываю ладонью слёзы по щекам, смеюсь сквозь всхлипы и киваю в экран:

— Конечно, буду! Всегда буду, дурёха моя. Ты что, даже спрашивать такое нельзя!

И вот мы втроём смеёмся, плачем, улыбаемся. И пусть впереди будут заботы, роды, какие-то сложности — сейчас есть только любовь и светлая, настоящая радость.

Когда она повесила трубку, я бессильно откинулась на подушку, глядя в потолок. Как же я скучаю по Яну... Чёрт, да я его ненавижу, обижаюсь, злюсь, но скучаю так, что сердце щемит.

В руках телефон — открываю YouTube, нахожу наши старые выпуски.

Пересматриваю. Смотрю, как он смеётся, как исподтишка бросает на меня взгляды, как ерничает, как ведёт себя на камеру. Я тихо улыбаюсь. Прокручиваю куски, останавливаюсь, возвращаюсь. Ну вот что со мной не так? Почему даже через экран он умеет меня сводить с ума?

Машинально листаю паблики, которые обычно просто развлекают: сплетни, новости, смешные мемы про блогеров. Щёлк-щёлк — привычное движение пальцем по экрану.

И вдруг — сердце срывается вниз, прямо в пустоту.

На экране — фото с вечеринки.

Вечер, свет гирлянд, вспышки камер. И... Ян.

Ян целует Марата.

Не в щёку, не дружески. В губы. Полноценно. И еще фото, где он... улыбается. Они оба улыбаются.

Я резко кладу телефон на стол, будто он обжёг пальцы. Секунду просто сижу, не дыша, чувствуя, как в ушах стучит кровь. Нет-нет-нет. Это фотошоп, шутка, что угодно... Я хватаю телефон обратно, открываю комментарии, пролистываю.

— «Боже, а что, они всегда были вместе?»

— «Вот это поворот, я думала, он с Эвой...»

— «Ребята, не осуждайте, любовь — это любовь!»

— «Горячая парочка!»

Всё плывёт перед глазами. Я сжимаю губы, чувствую, как дрожат руки, а глаза предательски наполняются слезами.

Он целует... Не меня. И даже не просто кого-то. А Марата.

В груди так сдавливает, что я почти задыхаюсь. Как будто кто-то крепко схватил меня изнутри и сжал до хруста. Я встаю с кровати, начинаю метаться по комнате, обхватив голову руками.

— Что это?! Что это такое?! — срывается с губ. — Почему сейчас?! Почему так?!