2.10

11 Марта

После той злополучной ночи, когда я едва не расплакалась в такси от перегрузки, я завела правило: звонить родителям и бабушке хотя бы через день. Не потому что нужно, а потому что хочется. Это как якорь — голос, который возвращает меня к себе.

Бабушка, как всегда, не осуждает. Наоборот, успокаивает меня своим мягким "тихо-тихо, я ж знаю, как у тебя там". Она рассказывает про планируемую поездку в санаторий, ворчит, что мама с папой хоть и на полставки, всё равно пропадают на работе. А сама, конечно, скучает. По ним. По мне. По старому дому, где всё было проще.

Я сижу на подоконнике с чашкой чая и понимаю: эти разговоры лечат не хуже сна. Родной голос в динамике — лучшее лекарство от всех этих съёмочных напрягов, фанаток, ТикТока и Мухина с его издёвками.

А потом — стая. Олесь и Мира давно вернулись с отдыха, загорелые и влюблённые, но слегка обиженные, что я всё время занята. Они даже шутили, что я заменила друзей на стабилизатор камеры. Пришлось срочно всё исправлять: я устроила классический вечер на кухне с пастой, вином и свечками из фикс-прайса.

Мира приносит альбом с фотками, Олесь — магнитик с обезьяной. Они выглядят счастливыми до безобразия. Сидят вполоборота, ноги переплетены, всё как в кино.

— Рассказывай, — требует Кира. — Что у тебя с Яном?

Я честно выкручиваюсь. Коротко, без деталей, но с блеском в глазах, от которого Мира толкает меня в бок: "Ага, у нас тут любовь!"

Зато Кира сама немного кислая. Выясняется, что на восьмое марта Костя ей прислал букет, вечер получился романтичный, ну и... она отдалась «по особенному». А потом жевала себя изнутри.

— Без... защиты? — переспрашиваю осторожно.

Она кивает. Смотрит в бок. — Глупость. Прям в духе меня. А потом начались эти «ну ты ж понимаешь, это просто порыв», и «мы же не были осторожны, все обойдется»...

Обнимаю её, наливаю ещё вина. Говорю то, что и сама хочу услышать: "Ты не глупая. Ты просто влюблена. И всё будет хорошо".

На часах почти полночь. Мы выдыхаем в тишине. Так хорошо быть рядом с ними.

Съёмки вдруг встали на паузу. Никто толком ничего не объяснил — вроде бы какие-то изменения в сетке, рейтинги, перераспределение бюджета. Тимур сказал, что всё под контролем, просто нужно подождать. Зарплату, к счастью, не задерживают, так что на панику причин не было.

В универе же всё напоминало холодную войну. Атмосфера стала натянутой, как лифчик на размер меньше. Кто-то косился, кто-то шептался. За глаза звали «звездой», в лицо — максимум вежливый сарказм. У некоторых, правда, сорвало тормоза — и я услышала «звездунья» от однокурсницы, с которой когда-то делила пластилин. Приятно, что сказать.

А ещё в нашу жизнь вошёл новый персонаж — Александр Мухин. Ещё один сын декана. Серьёзно, сколько их там, на подпольной фабрике Мухиных? Он пришёл временно, на замену заболевшему преподавателю по композиции, но выглядит так, будто родился с мелком в зубах и линейкой в кармане. Чёрные водолазки, тонкий голос, и манера преподавать, как будто именно он первым придумал понятие «композиция» и глубину кадра. А я — та, кто её безнадёжно испоганил.

— Сколько этих Мухиных нужно? — шепчу Кире на перемене, прикидывая, не начнут ли они скоро делиться на касты.

— Да уж не знаю... Не университет, а какой-то общественный...

Я пихаю её в бок, не давая договорить — на всякий случай. А то мало ли кто у них ещё в родстве: уборщица, охранник?

С Яном у нас опять всё как-то... подвисло. За три недели мы пересекались всего пару раз — и то на студии, мимолётом, когда забирали гонорар. Иногда он писал. Что-то дежурное: «как ты?», «как дела?». Тепло, но не более. Не то чтобы я ждала признаний или серенад, но... разве можно втиснуть то, что творится в душе, в пару строчек?

На мои вопросы отвечал коротко — что завал на работе, куча съёмок, встречи, правки, монтаж. Говорил, что не забыл. Что помнит. Что я не из тех, кого он может просто вычеркнуть. И даже это — уже было спасением.

А я скучала. До судорог в пальцах, когда тянулась к телефону. До слёз под пледом, когда вместо него — только его голос с экрана. Я пересматривала каждый наш эфир. Смотрела каждый фанатский тикток. Там мы такие классные, такие живые и дерзкие. А нарезочки горячих моментов только чего стоят.

Даже видео, где он просто молча ехал за рулём и кивал в камеру доводили меня до грустинки. Но хоть так — быть рядом. Хоть тенью.

31 Марта

Суббота. Восьмой час утра. Я только переворачиваюсь на другой бок, когда дверь буквально срывается с петель.

— Эва! — Кира врывается в квартиру, как торнадо. — Открой! Это срочно!

Я на автопилоте отпираю. Она стоит в дверях бледная, с растрёпанными волосами, в огромной толстовке, в руках — телефон и какие-то помятые салфетки.

— Ты что, плакала? — я щурюсь от света, ещё не понимая, что происходит.

— У меня нет месячных, — выпаливает она, не дожидаясь приглашения, и проходит прямо в мою комнату. — Пятый день. ПЯТЫЙ. Я не сплю. Не ем. Гуглю. Всё совпадает. Грудь болит. Живот странный. Мне страшно.

— Подожди. Тест делала? — я сажусь на кровать, теперь уже вполне проснувшаяся.

— Нет. Мне страшно. И стыдно. Я не могу пойти в аптеку одна. Там... люди.

— Люди тоже занимаются сексом «по особенному». — Я встаю. — Одевайся. Пойдём вместе. Возьмём пару штук, как настоящие взрослые женщины. Потом сделаем, поржём и забудем.

— А если не поржём? — она смотрит на меня круглыми глазами.

— Тогда поревём. Но вместе.

Мы быстро одеваемся и вылетаем в аптеку. Кира всю дорогу молчит, дышит как перед экзаменом. Я держу её за руку. На кассе покупаем сразу три теста — и чтобы утро, и чтобы вечер, и чтобы на следующий день.

Женщина за кассой с ленивой доброжелательностью говорит:

— Возьмите пару, лучше делать в разное время, для достоверности. И не паникуйте, задержки бывают.

Кира нервно кивает, будто это — благословение. Мы вылетаем наружу и бежим домой, как будто тест может взорваться прямо в пакете.

— Сейчас? — спрашивает она, когда мы оказываемся в ванной.

— Сейчас. Если ждать, ты просто прогрызёшь мне ковёр в коридоре. Давай.

Она закрывает за собой дверь.

Я хожу кругами по комнате, замираю у окна, смотрю в потолок.

Проходит минута. Потом ещё.

И в какой-то момент я слышу:

— Эва...

Голос — тихий.

И в этот момент моё сердце проваливается в пятки.

— Эва... — голос у Киры дрожит. Едва слышно.

Я тут же подрываюсь с дивана и подхожу к двери ванной.

— Открывай. Я рядом.

Замок щёлкает. Кира стоит бледная, с тестом в руке.

Губы поджаты. В глазах — комок. Ни слёз, ни слов, просто немой ужас.

Она протягивает мне тест, будто это не пластиковая полоска, а граната.

— Две. — выдыхает. — Там две полоски.

Я смотрю. Да. Чётко.

Вторая слабее, но есть.

Мы молчим. Дышим. Смотрим на неё, как будто она сейчас заговорит и скажет, что пошутила.

— Ну... может, ошибка? — осторожно спрашиваю.

Кира садится прямо на пол.

— Я не знаю. Я... я реально беременна?

— Один тест — не приговор. Мы сделаем остальные. Утром. Вечером. Как хочешь.

Я присаживаюсь рядом и беру её за руку. — Всё, что будет дальше, мы решим. Но ты не одна.

— А если он не захочет? — она смотрит на меня снизу вверх, глаза стеклянные. — А если я не хочу?

— Тогда мы сядем и подумаем, что ты хочешь. Не что "надо". Не что "принято". А что ты.

Она кивает.

— Я просто... я не чувствую себя взрослой для всего этого.

— Никто не чувствует. Даже когда становится взрослым.

Я обнимаю её. Просто крепко, без слов.

Мы сидим на полу в ванной, с тестом в руке и тысячей мыслей в голове.

Но — уже не в одиночку.

И это, кажется, делает всё чуть легче.

Весь день и полвечера мы с Кирой крутимся вокруг этой темы, как мухи вокруг лампы.

Сначала — тревожно. Потом — с хихиканьем. Потом — опять серьёзно.

Тест лежит на краю стола, как будто это святой артефакт, и мы то не смотрим на него вообще, то снова и снова проверяем, не исчезла ли вторая полоска.

— Может, это просто бракованный? — Кира пинает носком кружку. — Или я как-то неправильно... ну... держала.

— Уверена, что ты держала его правильно. — Я улыбаюсь. — Завтра сделаем ещё. Если снова две — просто запишемся к врачу. Не интернет, не форум. Врач. Всё выясним.

— А если всё подтвердится? — тихо спрашивает она.

— Тогда будем думать. Но не в одиночку.

Кажется, эти слова её чуть отпускают. Плечи опускаются, взгляд становится мягче.

Она крутится на месте, как будто сама не знает, куда себя деть, потом садится ближе ко мне, зевает и бурчит:

— Я устала. От себя. От мыслей. От всего.

— Знаю. — Я подаю ей плед. — Не думай больше. Спи. Утро — умнее паники.

Она закрывает глаза почти сразу. Больше не шевелится.

Спит крепко. Так, будто выдохлась до дна.

Я сижу рядом, перелистываю какие-то статьи на телефоне и думаю — а ведь раньше мы с ней обсуждали пацанов, косметику, оценки.

А теперь — тест на беременность и «что, если я не готова».

Повзрослели, называется.

Но всё равно мы — мы.

И я с ней, в любом варианте.

1 Апреля

Никаких розыгрышей.

Утренний тест — две полоски.

Обеденный — тоже. Чёткие. Без вариантов. Даже Кира, которая пыталась убедить себя, что это может быть "тень", уже ничего не говорит. Просто садится на краю кровати и смотрит на них, как на судьбу, распечатанную в пластике.

— Ну...? — я подсаживаюсь к ней, уже зная ответ.

Она кивает и вдруг начинает смеяться.

Но смех быстро срывается, превращаясь в слёзы. Такие, что нельзя остановить ни чаем, ни пледом, ни тупыми шутками.

— Я беременна, Эва. Офигеть.

— Офигеть, — повторяю за ней. Тихо.

Через пару часов — ещё один тест. Для уверенности. Всё так же.

Мы сидим на кухне, и в глазах Киры постоянно сменяются паника, счастье, растерянность.

— Я не знаю, — шепчет она. — Я радуюсь. Но мне так страшно. Что он скажет? Что я сама скажу?

Я не знаю, что скажет Костя.

Но знаю, что я рядом. И ей это нужно сейчас больше всего.

— Ты не одна, — спокойно отвечаю. — Мы запишемся в клинику. Всё узнаем. А потом уже думать. Не торопись.

Она кивает. Кусает губу.

— Ты думаешь, я... я смогу?

— Думаю, да. Но главное — ты сама решишь. Я просто рядом.

Мы вместе выбираем клинику. Хорошую. С нормальными врачами. Без «ой, вы такая молодая».

Запись — на послезавтра.

Перед сном Кира шепчет:

— Эв... Можно я у тебя ещё побуду? Я как-то не готова возвращаться домой. Всё там вдруг кажется чужим.

— Конечно, — говорю. — Куда же ты денешься от меня?

— Спасибо, — она уже сонная, но улыбается. — Ты как... дом. Только без обоев и с остатками лапши на плите.

И я улыбаюсь тоже.

Потому что, кажется, именно это сейчас ей и нужно. Дом. Пусть даже на пару дней.

2 Апреля

Мы с Кирой почти не поднимаем тему тестов. Она как будто морально отключилась от всего этого, сказала:

— Я не хочу больше додумывать. Пусть врач скажет, и тогда уже решу. А пока — просто не трогай.

Я только кивнула. И молчу.

Включаю поддержку тишиной.

Вместо этого она начинает расспрашивать меня про Яна.

Ну я и не держусь. Рассказываю всё, что можно. Даже переписку показываю — сдержанную, без намёков, но с заботой. Никаких «люблю» или «мне так с тобой хорошо!».

— Ты сама опять страдаешь? — Кира тянется через моё плечо, залипая в экран.

— Ну... как сказать. Мы не ссорились. Но и не встречаемся официально. Так что, — я пожимаю плечами, — висячее состояние.

— Да у вас любовь! — выпаливает она с абсолютно убеждённой миной.

— Такая любовь, что у меня и сердце, и задница страдают... — фыркаю я, откидывая телефон на подушку.

Кира на секунду замирает:

— Подожди. У вас и... туда было?? ОФИГЕТЬ!

Я закатываю глаза, хотя внутри уже готова ляпнуть: «Кто бы говорил».

Но молчу. Театрально вздыхаю, раскидывая руки и разваливаясь на кровати в растянутой майке и шортах. Волосы расползаются по подушке, а Кира, сидя рядом по-турецки, всё ещё жадно смотрит в мой телефон.

— Он тебя так мило называет... котёнок! — она наклоняется ближе, чуть не ткнувшись носом в экран.

— Ага. Животное, значит, — хмыкаю, — что логично. Учитывая, как он командует.

— Но ты ведь его не видела уже... сколько?

— Почти три недели, — бурчу в подушку. — Видимся только мельком на съёмках. Иногда пишет. Что-то из серии «как ты», «не замёрзла?», «ешь что-нибудь?».

— Ну... это же мило.

— Да. Если не знать, что это раз в два дня. — Я перекатываюсь на спину, закидываю руки за голову, ноги болтаю с края кровати. — Я не понимаю, у нас вообще что-то есть? Или я просто подписалась на бесплатную версию "Плюшки от хозяина"?

Кира прыскает, но сдерживает смех.

— А ты ему что пишешь?

— Ну... просто отвечаю.

— В смысле «отвечаю»?

— Да как и все нормальные люди.

Она выкатывает глаза, хватает телефон и начинает листать.

— Так, где тут переписка... господи, Эва. Смотри! Ты же вообще почти никогда первая не пишешь. У него тут даже «маленькая», «моя хорошая», «котёночек», а у тебя — «ага», «поняла», «ок». Тебя будто туда насильно затащили!

— И всё же он так тебя называет... сладкая, — тянет Кира, наклоняясь, будто ищет в моём телефоне хоть одно сердечко.

— Ну да, пишет и так, и так. Ну я же не буду его называть, еее... Янусик? Или «мой сладкий пупсик»? — я корчусь, изображая гримасу ужаса.

— Эва... ну да, но... — она садится поближе, смотрит строго, хлопает ладонями по коленям. — Ты же могла бы написать что-то милое... что скучаешь и хочешь к нему! Ну или что твоя задница скучает по его члену.

— Еееей! — мои щёки тут же вспыхивают, я визжу и легонько, но возмущённо пинаю Киру в плечо. — Хватит! Да я не знаю, что у него спрашивать, что писать? Я плюс-минус представляю его день: идеальный завтрак, идеальный обед, идеальный рабочий день, идеальный ужин, идеальный сон!

У нас такая беседа не сложится!

— Конечно, потому что ты — лёд, а он не хочет лизать айсберг! Вот поэтому и не сложится! — взрывается она, раскидывая руками. — Ты вообще хоть раз первой писала?

Я смущённо жму плечами, ёрзаю, хожу глазами по стенам. А потом, как идиотка, хватаю телефон и бегло пролистываю переписку.

Да. Всё правда. Сухо. Словно мы делаем совместный проект, а не целовались и спали вместе.

— Ну вот как я его назову? Сахарный? Зайка? Малыш мой брутальный? — я кривлюсь, хватаясь за голову.

— Напиши просто «привет», для начала! — командует Кира, хлопая в ладони, как тренер на зарядке. — Просто «доброе утро»! Давай, ты сможешь. Без инфарктов!

Она суёт мне телефон в руки, а я сдавленно смеюсь, прячу лицо в подушку и шепчу:

— Господи, ну и шоу из одной смс...

Я скребу ногтем экран, потом наконец печатаю: «С добрым утром». Долго смотрю на текст. Добавляю сердечко. Удаляю. Ставлю смайл. Потом просто отправляю. И бросаюсь на подушку, как будто скрываюсь от атомного взрыва.

— Ну ты даёшь, — ржёт Кира, — хоть что-то!

Телефон молчит. Я срываюсь на кухню, кипячу чай, уже представляю, как он прочитал и забил. И тут — вибрация. Я едва не опрокидываю чашку. Иду в комнату.

Сообщение. «Привет, котёнок. Ты как?»

Я пересматриваю сообщение с лицом, которое, наверное, сияет как неон. Кира смотрит на меня, как на ребёнка, получившего конфету.

— Напиши ему, что хочешь встретиться, — шепчет она заговорщицки. — Только не у тебя дома. А то опять окажешься без штанов.

— Кира!

— Что? Я просто забочусь.

Я печатаю: «Все хорошо. Может, сходим куда-то? Без... продолжений».

Он отвечает почти сразу: «Конечно! Когда и где?»

Кира, не дожидаясь, радостно хлопает в ладоши:

— Я знаю одно кафе. «В Яблочко». Интерьер как в Pinterest, десерты божественные, поверь! - глаза ее заговорчески сияют.

Я только фыркаю, но уже набираю адрес под диктовку. В животе — розовый кисель, щекочущий нервы и самоуважение одновременно.

Печатаю название кафе. Задумываюсь, на какое время звать.

Ну, точно сегодня. Иначе я не выдержу. Завтра будет слишком много мыслей, фантазий, переодеваний и паники. А сейчас я хотя бы еще держусь на ногах.

— Ты не против, если я сегодня тебя оставлю? — спрашиваю, неуверенно щурясь на Киру.

— Конечно нет! Ты чего! Развлекайся! — она улыбается искренне, и я сразу немного выдыхаю.

— Думаю, восемь вечера будет идеально.

— Супер! Я сама вам всё забронирую, — уже стучит по телефону. — Столик у окна, без свечек, чтобы ты не переживала, что расплавишься раньше времени.

Я киваю.

Кира — та ещё ведьма, но подруга у меня всё равно лучшая.

Она знает, где лучше освещение, как свернуть в разговоре и какую помаду стоит надеть, если хочешь, чтобы тебя слушали, а не только смотрели.

Оставшееся до вечера время мы с Кирой проводим как нормальные современные девочки на грани нервного срыва — снимаем короткое видео для канала.

Что-то весёлое, дурашливое, на фоне холодильника и с моим фирменным перекосом бровей.

Просмотры упали — надо напоминать миру, что я всё ещё существую. Пусть и в тапках, с патчами и голосом, уставшим от вечных «псс, это не та, что с Яном?».

Ближе к восьми Кира начинает ревизию моего гардероба, будто у неё в руках спецзадание от фэшн-инспекции.

Всё летит с полок — джинсы, худи, старые рубашки.

Я обречённо сижу на кровати, наблюдаю за этим бардаком и тихо молюсь, чтобы она не нашла...

— Ага! — побеждает Кира, выныривая с платья в руках.

— Нет! Только не оно! — я хватаюсь за голову.

Это платье. Беспощадно розовое. Кожаное. Кукольно короткое. Купленное когда-то для видео про Барби. На ноги предлагает высоченные слегка розовые чулки, что прячутся под платьем.

Кошмар моей ночной морали.

— Кира, нет! Это чересчур! Ян точно не будет ждать десерт в заведении, если я появлюсь в этом!

— Будет, будет, — отмахивается она. — И ещё как!

Она игнорирует мои протесты, как будто я не человек, а манекен в магазине «наглая сексуальность».

Платье натягивается на меня с трудом.

Я верчусь перед зеркалом и бормочу:

— Я выгляжу как... ну, ты поняла.

— Как конфета, — подмигивает Кира. — Или как мечта мужчины в кризисе.

— Я выгляжу как шлюшка, — хихикаю.

— Потому что ты в душе и есть шлюшка! — ухмыляется она и получает от меня мягкий тычок в плечо.

Мы обе смеёмся. Страх медленно растворяется в этих глупостях.

Она ставит меня на каблуки. Высоченные. Как у Братц.

— Ты будешь идти как будто сбежала с подиума. Или с борделя. Но в хорошем смысле.

— Спасибо, я в восторге.

— И чулки не забывай подтягивать когда он будет смотреть! — добавляет она.

Прическу я отвоёвываю — делаем высокий хвост с небрежными прядями у лица. Волосы уже отросли, и позволяют.

А вот в макияже уступаю — Кира настаивает на розовых стрелках, и это единственный акцент. Губы в прозрачном блеске, чувственные.

— Будешь как клубничный мармелад, только с глазами убийцы.

— Хорошо хоть рыжий цвет почти смылся, — бормочу, накручивая прядь на палец.

— Да ты и с омлетом на голове будешь прекрасна, — усмехается Кира, — только если он будет на розовой подложке.

Мы смеёмся.

И в какой-то момент, между плойкой и тушью, я чувствую, что всё не зря.

Даже эти сборы многого стоят. И Кира повеселела.

Кира заботливо укутывает меня в белоснежное пальто — поверх всего этого розового безумия — и буквально выпихивает за дверь.

— Только вернись с подробностями, ясно? — грозит пальцем и смеётся.

Я не обещаю, но киваю. И всё ещё слегка качаюсь на каблуках, вызываю такси. Внутри — та сама дрожь, как перед контрольной, которую точно завалишь, но надеешься на чудо.

Такси привозит меня по адресу. Я выхожу, осматриваюсь. Стою на перекрёстке, сжимая клатч в руках. Вроде вот оно, место... а кафе не видно. Тупо кручусь на месте и жду.

И тут — голос за спиной:

— Привет.

Простой. Спокойный. Без «солнышек», «кисок» и прочего неловкого. А я — всё равно глупо улыбаюсь. Потому что сердце тут же срывается в бешеный ритм, ладони вспотели, коленки чуть подгибаются.

— Привет, — выдыхаю я.

Он такой... слишком красивый. Спокойный. В рубашке, брюках, стильный — ну как будто специально пришёл показательно приличным. В отличие от меня — мини, каблуки, розовый лак и латекс. Ян бросает взгляд на мои туфли. И я замечаю, как уголок его губ дёргается — он явно ещё не видел, что под пальто.

Мы идём вместе, и вдруг я понимаю, почему не видела вывески — кафе действительно за углом. И как только я вижу её... я замираю.

Неоновая надпись. Огромное яблочко «сердечко» в форме очень даже пикантной попы. И в него летит... стрела. Очень двусмысленная стрела.

Ян останавливается рядом. Его взгляд — уже сдержанно-весёлый.

— Кира выбирала? — уточняет он с еле заметной усмешкой.

— Ага, — бурчу. — Прям в яблочко.

Я краснею до корней волос. Это же кафе для влюблённых. С сексуальным подтекстом. С очень жирным подтекстом. Внутри уже представляю, как Кира истерически ржёт, сидя на подушке дома и представляя моё лицо.

Я закатываю глаза — но, блин, уже поздно пятиться. Ян стоит рядом, чуть наклоняет голову, как будто читает мои мысли. Его губы чуть дрожат — да, он заметил вывеску. И да, он пытается не расхохотаться.

— Прямо по теме, да? — кивает на неон, приподнимая бровь.

Явно наслаждается моим краской до корней волос. Я делаю самое смелое лицо, на которое способна:

— Идём, может внутри будет по приличнее.

Мы заходим внутрь, и сразу — удар тепла и полумрака. По приличнее....

Всё словно покрыто фильтром «романтика с подтекстом»: мягкий бордовый свет, неоновые надписи на стенах, низкие диваны, на которых явно удобнее сидеть в обнимку, чем на расстоянии. Один угол вообще подсвечен фразой «Take a bite» рядом с... да, это было яблоко в форме попы. Снова.

Я сглатываю.

Что, чёрт возьми, это за заведение?

Уже поздно отступать.

Я чувствую, как Ян задерживается у двери.

Я сбрасываю пальто, и в тот же момент понимаю: я сделала ошибку с этим нарядом.

Платье.

Каблуки.

Чулки.

Я.

Всё это — как будто случайно сбежало с витрины секс-шопа.

Я не смотрю на него, но я знаю, что он смотрит.

Я чувствую этот взгляд.

— Интересный выбор, — говорит он спокойно. Слишком спокойно. И слишком... довольный.

— Я... Кира настояла, — лепечу, поправляя подол, хотя уже бесполезно.

Сажусь. Быстро. Очень аккуратно. Настолько аккуратно, что почти падаю — диван оказался слишком мягким, и я чуть не скатилась в его сторону.

Повсюду яблочки в форме попок, и норовящие влететь в них...острые...стрелы! Господи, это безумие какое-то.

Я сглатываю, угораздило же меня. Вот же Кира! Советница! Убью!

Ян усаживается напротив.

Расслабленно. С лёгкой усмешкой. Как будто наблюдает спектакль.

А я — главная актриса в постановке «Неловкость. Первый акт».

— Первый раз в таких местах? — уточняет он, склонив голову набок.

— Первый раз вообще. — выпаливает мой рот раньше мозга.

Он замирает, потом ухмыляется. Не насмешливо. Хищно.

— Мило.

Я хватаю меню, прячу за ним лицо.

И тут же жалею — в меню названия блюд такие, что у меня перехватывает дыхание.

— «Салат "Скользкий момент"», — шепчу сама себе и тихо умираю.

Ян делает вид, что изучает своё, но я чувствую, как он поглядывает.

Краем глаза. С интересом. С этим... его выражением.

К нам подходит официант.

Молодой. С серьёзным лицом и табличкой «Макс».

— Добрый вечер. У нас сегодня особое предложение: коктейль на двоих — «Грешный глоток».

Я давлюсь воздухом.

— Мы возьмём, — спокойно говорит Ян, не сводя с меня взгляда.

Я поднимаю глаза. Ошиблась. Лучше бы не поднимала.

Он смотрит на меня так, будто читает мои мысли. Или раздевает. Нет — скорее, помнит, как уже раздевал.

У меня всё пылает.

Официант отходит. Я делаю глубокий вдох. Потом второй. Потом...

— Ты так спокойно себя ведёшь, — шепчу, опустив глаза. — А я будто... на экзамене по взрослой жизни.

— Потому что ты — самая интересная студентка на курсе, — отвечает он тихо.

А я хочу нырнуть под стол.

Но вместо этого сижу, закидываю ногу на ногу, ловлю собственный подол, вспоминаю, как дышать — и понимаю, что впервые в жизни на свидании. Отмечаю что столики тут не большие, и если закинуть ногу на ногу, то ножки под столом непременно соприкасаются с партнером...по ужину...

Я поджимаю губы от этой близости. И это худшее и лучшее чувство на свете.

Официант появляется молча — как будто материализуется из воздуха. Перед нами два бокала: высоких, узких, с нежно-розовой жидкостью и прозрачным шариком льда внутри. На поверхности — лепесток розы и что-то блестящее.

— «Грешный глоток». Наш фирменный. Сначала — сладко, потом — обжигающе. Как любовь, — произносит официант и исчезает так же тихо.

Я краем глаза смотрю на Яна: он берёт бокал, медленно делает глоток, не отрывая от меня взгляда. Весь такой сдержанный, будто для него это обычный вторник.

А я...

Я хватаю свой коктейль обеими руками. Он холодный, как спасение. Или как ловушка. На дне...блять! На дне лед в форме жопок и членов - вперемешку. Кире наверное икается!

Но мне жизненно необходимо остудится.

Первый глоток — мягкий, ягодный. Второй — с перчинкой.

Третий — уже ошибка.

Жар разливается по телу. В груди как будто пульсирует.

Щёки моментально наливаются цветом, и я чувствую, что начинаю вспотевать между лопатками.

Просто идеально. Розовое платье, дрожащие пальцы и раскрасневшееся лицо. Супер.

Я снова прячу глаза в меню — надеюсь, что там хоть какое-то спасение найдётся.

А там только...

«Паста "жаркий минет"»

«Салат "пальчики оближешь — и не только"»

«Филе под соусом сладострастной огонии"

«Мусс "попробуй на кончик языка"

Да они что, издеваются?

— Ты что-то выбрала? — голос Яна мягкий, но с оттенком веселья.

— Я не уверена, что это вообще еда, — отвечаю я, прижимая ладони к щекам.

Он чуть наклоняется. Его голос опускается на полтона:

— Хочешь, я выберу?

Я только киваю. Даже спорить не хочется — мозг плавится.

Ян жестом зовёт официанта и, глядя в меню лишь мельком, произносит:

— Сырное плато «награда за терпение», филе «на двоих — под соусом сладострастной огонии» и десерт... без названия. Просто подайте, как чувствуете.

Я давлюсь воздухом.

Официант уходит, а я, кажется, вот-вот начну смеяться от паники. Или плакать. Или... я не знаю.

Ян всё это время смотрит на меня. Ровно. Тихо.

Ни одного неловкого слова. Ни одной шутки.

Только взгляд.

И от этого становится ещё жарче.

— Ты такая милая, когда не знаешь, куда деть руки, — шепчет он.

— Я... — я хватаюсь за бокал, потом за салфетку, потом снова за бокал. — Я просто не ожидала...

— Это чувствуется, — он делает глоток и снова откидывается в кресле. — Но ты справляешься. Почти.

— Почти?

— Почти. Но ты забыла, что в этом кафе главное блюдо — это ты.

Я сглатываю. Среди комплиментов блюд, моего наряда и коктейлей - действительно чувствую себя главным блюдом.

— Как твои дела? — Ян смотрит на меня спокойно, как будто это не свидание, а кофе между лекциями.

— Н-нормально, — мямлю, теребя салфетку. Она уже вся в заломах. — Не могу успокоиться. Сколько мне дадут за убийство? У меня же есть смягчающие обстоятельства. Например, розовые чулки.

Официант снова прилетает — именно прилетает, как фея похоти. В руках у него бокалы и бутылка шампанского, которую он с маниакальной бодростью откупоривает прямо у нас на глазах. Улыбается так, как будто мы тут главные герои вечернего шоу. Говорит что это подарок от бармена.

— Приятного вечера, голубки.

Я почти слышу, как у меня внутри что-то хрустит. Всё. Я больше не могу. Встаю, кратко извиняюсь, и бегу в туалет, как пьяный единорог в декорации дурного сна.

Туалет тут унисекс...Типа общий для всех. Интересно, почему? Пофиг, захожу.

А там... новый круг извращения. Все стены — розовые, фиолетовые, в сердечках. Даже мыло в форме члена что заканчивает в руку. Это не туалет. Это декорация к порно. Я чувствую себя школьницей. Нет. Дурындой. Школьной дурындой. Как я могла пригласить сюда Яна? Что он подумает?

Акуратно умываю лицо ледяной водой. Не помогает. Наоборот, становится хуже — я будто стою у кратера вулкана, и лава уже облизывает мне лодыжки. Щёки пылают, губы тоже. Как я вообще сюда попала?

И да, я всё ещё в этом платье. В этом куске винилового позора, который я даже не уверена, как снимать.

Пробую выровнять дыхание, расправляю плечи — и, конечно, в отражении зеркала вижу Яна. Ловлю его взгляд. Он без зазрения совести смотрит на мою задницу, обтянутую розовым латексом, из под которого выглядывают розовое кружево чулков. Я сглатываю слюну. Но в горле пересохло. Все в нем говорит о желании.

— У тебя все в порядке?, — шепчет он, будто не ожидал застать меня здесь.

Я все еще слежу за его взглядом в отражении зеркала. Он будто говорит с моей задницей, а не мной. И смотрит как хищник на добычу. Оценивает платье, изгиб бедра, и я чувствую, как у меня слегка дрожат колени.

— Ян?.. — голос едва слышен.

Он приближается. Слишком быстро. И я не отхожу. Становится сзади. Рука на талии, дыхание — у уха. Шепчет так горячо «котёночек», будто не может удержаться. А потом... целует в шею. Мягко, ели сдержанно — и всё равно мне сносит крышу. Я ощущаю попой его слегка натянутую ширинку. И чувствую себя яблочком.

Второй рукой он притягивает меня ближе. И тут уже ощущаю каждое его движение, каждый намёк, и в этом нет спешки. Только жар.

Мои руки сами собой опираются на умывальник. Я опять ощущаю себя школьницей, а он — всё такой же уверенный, холодный снаружи и горящий внутри.

— Эва, — шепчет Ян, и в этом звуке столько всего, что у меня подкашиваются ноги.

Он вдруг резким движением выпрямляет меня, поворачивает, усаживает на холодную керамику раковины. Вот тут мои чулки показываются полностью. Его руки — горячие, нахальные — скользят по моим бёдрам, будто не могут надышаться. Ловят мои формы, разминает, будто это пластилин, а не я, живая и охреневшая от происходящего.

Его губы везде. Шея, ключицы, линия подбородка. Он оставляет на мне следы — метки, как будто я его.

— Ян... — выдыхаю я, прижимаюсь лбом к его виску. — Стоп. Это... это ведь свидание. Первое. Ну хотя бы формально. И даже если оно идиотское. Мы же вроде как... не хотим сорваться?

Он нехотя остановился. Молчит. А потом тихо выдыхает и помогает мне соскользнуть вниз, словно я не просто девушка в откровенном платье, а фарфоровая ваза.

— Великолепное платье, — говорит он, и ведёт меня обратно в зал.

Бокал шампанского остужает только пальцы. Внутри я всё ещё пылаю. Его взгляд, его прикосновения, его молчание — всё это напоминает огонь, который полыхает все тело.

Ян уже сидит близко, слишком близко, и его рука лежит на моей коленке. Пальцы не двигаются, но будто нашёптывают, что ещё немного — и мы забудем, где находимся.

Приносят еду. Я не помню, что там заказывали. Пытаюсь разглядеть, что за мясо на моей тарелке — ягнёнок, телёнок, бычок — но в голове только один образ: Ян, прижавший меня к раковине, и мои руки, цепляющиеся за его рубашку.

Я ем, не осознавая. Пережёвываю. Смотрю на него, он на меня. В мыслях мы уже занимаемся сексом.

Официант приносит десерт — розовый торт в форме вагины «Сочный Момент». Ян переглядывается со мной — и оба смеёмся. Слишком громко, нервно.

— Упакуем? — спрашиваю. — Я уже сыта... ну, почти всем.

Он молча кивает.

Просим счёт. Никто не спорит, кто платит — кажется, никто и не помнит. Мы просто хотим уйти.

Такси. Красивая коробка с крошечным тортом на коленях. Ни одного прикосновения в пути. Ни слова. И всё равно я ощущаю его дыхание. И знаю: если он снова дотронется — мне конец.

Дорога до дома кажется бесконечно длинной. Я называю свой адрес — и всё, дальше только сердце в пятки и волнение в животе.

Ян выходит первым, обходит машину, открывает дверь — помогает моим длинным ногам выбраться из такси.

Потом без слов даёт таксисту пару сотен. Идёт вперёд. Я, конечно, не отстаю. Почти бегу.

На ступеньке подъезда у меня подкашивается нога — в этом вся я.

Он тут же ловит. В одной руке торт, во второй — я. Абсолютный баланс.

— Не убегай раньше времени, — хмыкает.

В лифте всё как в кино. Он тянет меня ближе, целует. Долго. Медленно. Я таю, а лифт... как назло, ползёт со скоростью старой черепахи.

Мы кажется уже не дышим. Только губы, только пальцы на талии.

И всё это — предвкушение.

Перед дверью он аккуратно ставит меня на пол. Я пытаюсь попасть ключом в замок, у меня, естественно, ничего не получается.

Ян берёт на себя. Один щелчок. Второй. Готово.

Заходим.

И замираем.

Вся квартира сияет. Свечи, гирлянды, лепестки, на столе конфеты в форме сердец, плейлист, судя по всему, называется «Любовь до гроба».

Я просто стою с этим тортом в руках, как статуя.

— Вот же Кира... — выдыхаю. — Я её убью.

— Потом, — усмехается Ян. — Сначала... вечер.

Дверь захлопывается — мир остается за дверью. Тут только мы. Ян смотрит на меня, прожигающе, жадно.

— Ты... знаешь, что творишь со мной? — голос хриплый, низкий.

Я едва успеваю вдохнуть, как его руки обхватывают талию, сжимают, притягивают. Его губы находят мою шею — горячие, нетерпеливые. Я задыхаюсь, выгибаюсь, цепляюсь за ворот его рубашки, чувствуя, как внутри всё дрожит.

Поцелуи — жадные, сбивчивые. Я обвиваю его ногами, когда он поднимает меня на комод, платье ползёт вверх, ладони скользят по коже, сминают ткань. Мы движемся вместе, теряя равновесие, теряя контроль. Его волосы в моих пальцах, мой шёпот в его ухе.

— Боже... — срывается у меня. Он усмехается, целует глубже, сильнее. И я горю — вся, до последней искры.

Он несёт меня в спальню, укладывает на кровать, мгновение смотрит сверху вниз — взглядом, от которого всё тело сжимается в ожидании. Его ладони скользят по коже, его дыхание сбивается вместе с моим, мы жадно ищем друг друга — губами, руками, всем телом.

Я цепляюсь за него, он шепчет моё имя, и этот момент становится нашей точкой невозврата. Больше никаких масок. Только мы. Только этот вечер, этот жар, эти руки, эти губы.

Мы не утруждаемся даже на снятие одежды. Только каблуки летят на пол, рубашка Яна расстёгивается наспех, я ощущаю, как его ладони скользят по моей коже будто через это платье, как дыхание становится всё горячее.

Я вся горю. Нет никаких мыслей, только пульсирующее «да, да, да».

В этот раз Ян не дразнит меня и не тянет резину. Он нетерпеливо надевает презерватив как только я освобождаю его член из штанов. Когда он пульсирует в моей руке, чувствую похожую пульсацию и у себя между ног.

Когда он входит в меня, я выгибаюсь, вцепляюсь руками в его рубашку, прижимаю его крепче, жадно вдыхаю его запах — и стону тихо, сладко, срываясь. Его движения резкие, сбивчивые, он больше не играет в контроль, он хочет меня — здесь и сейчас, полностью, без остатка.

Толчки и забвение.

Моё тело откликается на каждое его движение, каждый толчок отдаётся желанием внутри. Я теряюсь — в ощущениях, в жаре, в нём. Слышу, как он шепчет моё имя, как сдавленно дышит, чувствую, как его пальцы сжимают мои руки.

Мы кончаем почти одновременно — я захлёбываюсь криком, он глухо стонет в мою шею, и на секунду мир гаснет.

Потом — тёплая тишина. Его рука на моей талии, моё лицо у него на груди. Я медленно выравниваю дыхание, улыбаюсь, не открывая глаз, и шепчу почти беззвучно:

— Любимый...

Он тихо усмехается, целует меня в макушку. И это похоже на новый этап, новую жизнь.

3 апреля

Я просыпаюсь от ощущения — будто рядом кто-то есть, тепло, чужое дыхание. В голове сразу всплывает: Ян должен был уйти... или, может, Кира пришла? Ну вот, сейчас ей точно достанется за вчерашнее.

Я сонно оглядываю себя — ни платья, ни чулок, только моя домашняя футболка.

Подожди... я не помню, чтобы переодевалась...

Медленно поворачиваю голову — и замираю.

— Ян? — выдыхаю я.

Он сидит, облокотившись спиной на изголовье кровати, босой, в спортивных штанах, растрёпанный, с телефоном в руках. Листает что-то с таким спокойным видом, будто всегда так делает.

Он краем глаза смотрит на меня и лениво усмехается:

— А кого ты хотела увидеть?

Моё сердце начинает стучать быстрее, щеки наливаются жаром.

— Я думала, ты уйдёшь... — пробормотала я, чувствуя себя полнейшей дурой.

— А ты хотела, чтобы я ушёл? — его голос низкий, мягкий, с едва заметной хищной усмешкой.

— Н-нет... — мямлю я. — Просто ты всегда так быстро... — замолкаю, потому что дальше объяснять — только сильнее себя выдавать.

Он откладывает телефон, чуть склоняется ко мне, глаза тёмные, внимательные:

— Я же пообещал, забыла?

Я сглатываю, нервно дёргаю край футболки.

— Это ты меня переодел? — почти шёпотом спрашиваю.

Ян ухмыляется шире, откидывается на спинку, снова хватая телефон.

— Нет, твоя мама тут, — отвечает спокойно.

— Что??, - я почти подпрыгиваю.

— Шутка, — улыбается.

— Дурак!

Я зажмуриваюсь, зарываюсь лицом в подушку, пытаясь сообразить что за утро такое.

Поднимаюсь с кровати и почти бегом скрываюсь в ванной.

Сердце снова почему то колотится, мысли скачут.

Он здесь. Он остался. Со мной.

Это же вроде нормально, но почему ощущение, будто мир теперь крутится по другой траектории?

В душе я тороплюсь, мылюсь вдвое быстрее, чем обычно, волосы мою так, будто от этого зависит моя репутация. Затем старательно расставляю все бутылочки на свои места, поправляю полотенца, сушу волосы — и понимаю:

Всё. Кончилось. Делать больше нечего. Нужно выходить.

Я осторожно выхожу из ванной.

И тут же меня обдаёт запахом... оладушек?

В воздухе витает тёплый, домашний аромат, а из кухни слышен тихий шипящий звук сковородки.

Я стою на месте, ошеломлённая.

Такой запах... Будто семья приехала.

Я машинально делаю шаг вперёд. Второй. Третий.

И уже иду по квартире, словно по сладкой, невидимой струйке этого аромата — прямо на кухню.

Ян замечает меня краем глаза, не оборачиваясь, с ухмылкой кидает:

— У тебя в холодильнике почти ничего нет. Ты святым духом питаешься, что ли?

Я морщусь, кутаясь в футболку, мямлю:

— Да как-то... не было времени.

И тут, как на зло, мой живот громко, предательски урчит.

Ян коротко смеётся, переворачивая оладьи на сковородке.

— Вот видишь, — кивает на меня, — даже организм просит. Садись.

Я медленно плетусь к столу, всё ещё не веря, что это происходит: Ян — на моей кухне, утро, еда, запах жареного теста...

Это что, новая реальность?

Я сажусь за стол, подгибая ноги под себя, скрещивая руки на коленях. Чувствую, как волосы ещё чуть влажные, а сердце всё никак не приходит в себя.

Ян ловко выкладывает оладьи на тарелку, поливает вареньем, ставит передо мной. Еда выглядит как в ресторане.

— Приятного аппетита.

Я смотрю на него снизу вверх, щёки вспыхивают — заботливый.

Сглатываю, тянусь за вилкой, неловко беру первый кусочек.

— Вкусно, — бормочу, едва разжевывая, — ты что, умеешь готовить?..

— Не поверишь, — Ян присаживается рядом, чуть разворачивается ко мне, кладёт локоть на спинку стула. — Много чего умею. Только времени нет обычно.

Мы едим молча. Ну, как едим — я ем, а Ян больше наблюдает, явно развлекаясь моими попытками не подавиться и выглядеть прилично.

— А знаешь... — он вдруг склоняется чуть ближе, его голос понижается, — ты очень милая, когда стесняешься.

Я давлюсь оладьёй, закашливаюсь, машу рукой. Ян хохочет и хлопает меня по спине.

— Эй, осторожнее! Я не хочу сейчас вызывать скорую.

Я вытираю глаза, всё ещё кашляя.

— Ты издеваешься...

— Нет, — ухмыляется он.

И этот его взгляд... теплый, внимательный, с едва заметной усмешкой...

Я краснею до корней волос.

Господи, за что мне всё это?

Это утро какое-то странное. Тёплое, спокойное, медовое. Я сижу за столом, жую оладьи — они почти не уступают маминым... хотя нет, уступают! Но вкус всё равно нереально уютный. Ян встаёт, наливает себе кофе, и кухня наполняется этим глубоким, обволакивающим ароматом. Я сижу, и никак не могу перестать удивляться каждому мгновению, каждой детали этого утра.

Он довольствуется только кофе.

Мой телефон жужжит из комнаты. Я нехотя поднимаюсь, иду за ним, а когда возвращаюсь на кухню — любуюсь.

Ян стоит у открытого окна, курит, лениво стряхивает пепел. Его волосы чуть влажные - наверное принял душ пока я спала. Мужскую домашнюю одежду он взял в моем гардеробе. Покупала для какого-то образа, и вот пригодилась. Она как раз пришлась ему в пору. Белая футболка отлично на нем выглядит - обрисовывает спину и плечи, его взгляд устремлён куда-то вдаль, как будто он думает о чём-то своём, далёком. И в этот момент он кажется мне невероятно красивым. Таким настоящим, живым, почти... недосягаемым. Я на секунду позволяю себе пару мгновений полюбоваться им.

Потом смотрю в телефон. Сообщение от Киры:

Сегодня приём, ты помнишь? Сходишь со мной?

Я набираю ответ:

Да, помню. Конечно, пойду.

Ян не задаёт вопросов, не интересуется, с кем я переписываюсь. Он просто стоит рядом, не вторгаясь.

Я возвращаюсь за стол, доедаю оладьи, а он с мимолётной улыбкой наливает себе ещё кофе.

И это утро, такое простое, домашнее, становится самым странным, самым тёплым и каким-то новым моментом моей жизни.

— Мне нужно идти, — говорит Ян, скользя взглядом по экрану своего телефона, который вдруг завибрировал.

Интересно... кто ему написал? Я прикусываю губу, но вслух, конечно, не спрашиваю.

— Хорошо... и... спасибо за завтрак, — чуть смущённо выдыхаю я.

— Не за что, — коротко бросает он, затем вдруг прищуривается и добавляет с тенью раздражения:

— Ты даже не спросишь, куда я?

Я ёрзаю на месте, дёргаю край футболки.

— Нууу... нет. Да и мне самой тоже уже нужно собираться... — оправдываюсь.

Он шумно выдыхает, отводит взгляд.

— Ты невыносима.

Я пожимаю плечами, слегка склонив голову, будто извиняясь.

Ян закрывает окно, собирается, застёгивая куртку. Я смотрю, как он надевает часы, проверяет карманы, бегло оглядывает комнату, будто что-то ищет — или просто тянет время.

И в этот момент внутри вдруг сжимается что-то странное.

Хочется, чтобы он остался. Но я же не скажу.

Он подходит ко мне почти беззвучно, склоняется и вдруг легко целует в лоб. Такой мягкий, тёплый жест — и я закрываю глаза, чувствуя, как всё внутри переворачивается.

— Пока, — бросает он тихо.

И через секунду — хлоп! — дверь захлопывается так громко, что я чуть подпрыгиваю.

Стою в тишине, одна, с горячим лбом, пальцами машинально касаюсь места его поцелуя.

Это его легкое раздражение... эта чуть сжатая челюсть, быстрые движения, напряжённые плечи... Он такой сексуальный, когда злится.

Я прикрываю глаза и усмехаюсь про себя. Ну вот, Эва, снова влипаешь...

Доедаю оладьи наспех, закидываю посуду в раковину, быстро собираюсь — и уже бегу на встречу с Кирой.

Мы пересекаемся прямо возле входа в клинику. Она стоит, с виду спокойная, зелёные остатки краски почти вымылись из волос, хвост собран высоко. В руках — папка, аккуратно зажатая к груди.

— Что это ты с собой взяла? — удивляюсь я, кивая на папку.

— Как что? Документы... — Кира смотрит на меня серьёзно. — Если всё подтвердится, хочу сразу на учёт стать.

Я тихо киваю. Не задаю лишних вопросов, не лезу с комментариями.

Похоже, она уже сделала свой выбор. Решила — в любом случае оставлять ребёнка.

И судя по тому, что Кости здесь рядом нет, ему она... тоже ещё ничего не сказала.

Мы вместе входим внутрь, обмениваясь короткими взглядами.

Я сжимаю её руку — молча. Просто, чтобы она знала: я рядом.

Я сразу отмечаю, что клиника хорошая: светлые стены, аккуратный ресепшен, приветливые администраторы. Всё чисто, уютно, пахнет не лекарствами, а свежестью.

Киру быстро оформляют — мы же заранее записалась. Мне разрешают сопровождать её, и я, честно говоря, выдыхаю с облегчением. Оставлять её одну в такой момент совсем не хотелось.

Мы сидим в небольшой комнате ожидания. Кира сжимает папку на коленях, барабанит пальцами по обложке, а я пытаюсь её успокоить:

— Слушай, ну это всего лишь проверка... всё будет хорошо.

— Знаю, — шепчет она. — Просто... страшно.

Наконец зовут. Врач — женщина, молодая, внимательная, улыбается тепло:

— Заходите вдвоем, если хотите.

Я хватаю Киру за руку, и мы вместе заходим в кабинет.

Всё оборудование выглядит современно, монитор чистый, кресло удобное. Кира ложится, и я вижу, как она нервно ёрзает. Врач ласково успокаивает её, объясняет, что будет делать.

Когда появляется изображение на экране...

Мы обе просто замираем.

Это маленькое пятнышко. Совсем крошечное, едва различимое. Но это уже кто-то.

Кира — то ли смеётся, то ли всхлипывает, я сжимаю ей ладонь, и сама не знаю, что чувствую.

Врач улыбается:

— Да, подтверждаем. Срок маленький, но всё видно. Сердечко тоже.

Мы обе ошеломлённо киваем. Кира — с блестящими глазами, я — с комом в горле.

Врач всё объяснила спокойно, чётко: назначила Кире анализы, записала на обследования, поставила на учёт и, наконец, мягко улыбнулась, сказав:

— Поздравляю вас с будущим пополнением.

На выходе из кабинета Кира вдруг обнимает меня крепко-крепко.

— Спасибо, что ты здесь.

— Ну а где бы я ещё была, — шепчу ей в волосы, улыбаясь

Когда мы вышли на улицу, я взглянула на Киру — и меня прошило волной мурашек.

Она выглядела... счастливой. И в то же время слегка потерянной, как будто только сейчас до неё начали доходить все мысли: Костя... родители... не замужем... что будет дальше?

Я не стала давить, не стала лезть в её голову.

Просто улыбнулась и тихо спросила:

— Хочешь пончиков?

Кира моргнула, посмотрела на меня и вдруг хрипло рассмеялась.

— Господи, да. Если ты ещё купишь мне чай, я тебя буду любить вечно.

— Вот и договорились, — кивнула я и обняла её за плечи. — Пошли, мамочка.

Мы свернули на ближайшую улочку, где было маленькое кафе с огромными витринами и вывеской «Сладкий Мир». Внутри пахло корицей, ванилью и обжаренным тестом — уютный рай для девчачьих разговоров.

— Ну вот, — усмехнулась я, ставя на стол поднос с двумя огромными кружками чая и тарелкой горячих, только что присыпанных сахаром пончиков. — По барам ты теперь не пошастаешь.

Кира закатила глаза, но улыбка на её лице была настоящей.

— Ох, спасибо тебе, капитан очевидность. Да я и раньше-то не особо... — она замялась, откусила кусочек пончика. — Хотя нет, вру, пошастала бы. Но теперь... теперь всё по-другому.

Мы сидели, медленно пили чай, а я наблюдала за ней — за тем, как она посмеивалась, как осторожно обводила пальцем край кружки, как на мгновения уходила в себя.

Я знала, о чём она думает. О Косте, о будущем, о том, что будет через месяц, через год.

— Если что, — тихо сказала я, — я рядом. Буду рядом. Даже если тебе захочется в три ночи жрать солёные огурцы с шоколадом.

Кира прыснула от смеха, едва не подавившись.

— Вот блин, Эва, ты дура... но моя дура. Спасибо.

— Косте планируешь сказать?

— Конечно, да вот не знаю как. Представь, у него вся жизнь впереди. Он же успешный, и...тут я с ребёнком.

— Ну, ты с ребёнком это приятный бонус. Он может и козел иногда, но не всегда же ему козлить....ты сразу решила что оставишь его? Ну, малыша...

Кира на секунду замерла, пощипывая пончик пальцами. Сахар осыпался на стол, но она будто не замечала.

— На самом деле нет... — выдохнула она наконец. — Знаешь, всё как-то слишком быстро. Я даже сама не успела подумать, а уже... уже как будто чувствую. В животе — ну, понятно, там ещё ничего нет... но здесь, — она ткнула пальцем себе в грудь, — уже что-то есть. Так что поняла что нужно рожать.

Я смотрела на неё и улыбалась чуть печально.

— Ты будешь крутой мамой, Кира. Я в этом вообще не сомневаюсь.

— Ха! — она фыркнула, прикрывая рот рукой. — Ты себя-то видела? Это тебе детей давать нельзя, ты же про них забудешь, пока с Яном крутишься.

Я прыснула в чай, чуть не захлебнувшись.

— Эй! Я, между прочим, очень ответственная! Иногда! Ну ладно... через раз.

— Вот именно, — хихикнула Кира. — Но я не лучше, Косте ничего не сказала... Он, наверное, вообще не готов к детям, я почти уверена. Он ещё сам ребёнок.

Мы замолчали, каждая уткнулась в свою кружку.

Я видела, как у неё за глазами мелькают мысли, сомнения, страхи.

И понимала: ей это всё придётся решить самой. Но я рядом. Я всегда рядом.

— Давай хотя бы сейчас не думать о нём, — предложила я, бодрее. — Давай просто... пончики и чай. И пусть весь мир подождёт.

Кира улыбнулась сквозь чуть блестящие глаза.

— Договорились, дурочка.

Мы быстро сменили тему, словно по негласному соглашению. Болтали про универ — про дурацкие задания, про то, как Олесь с Мирой возвращаются из своего медового месяца с тысячами фоток и историй.

И, конечно, мне пришлось рассказать про то самое наше свидание с Яном. Кира слушала, сияя глазами, то подпрыгивая на стуле, то шепча:

— Боже, Эва! Это же так романтично! Ну ты понимаешь, да?!

Я, конечно, бурчала, что вообще-то клялась задать ей трёпку за выбор того дурацкого кафе (и за этот провокационный вечер вообще!), но, по правде, злилась я не по-настоящему.

Потому что сейчас, когда смотрела на неё — чуть уставшую, чуть растрёпанную, с нервной улыбкой и бликами надежды в глазах — я понимала, что Киру нужно оберегать.

Это больше не просто дружба, не просто «пошли пошалим».

Это — моя личная задача. Моя цель.

Я не дам ей провалиться в этом море сомнений.

Я буду рядом. Всегда.

Вечером я проводила Киру на автобус. Она быстро-быстро собиралась, торопливо обнимала меня и напоследок взяла обещание:

— Пока никому не говори, хорошо? Я сначала сама с родителями разберусь... ну и с Костей, наверное...

Конечно, нужно срочно. Конечно, прямо сейчас. Сорвиголова.

Все мои уговоры подождать хоть день, обдумать — она отмахнула с улыбкой. И вот уже умчалась в наш родной город, оставляя меня одну, с крутящимися в голове мыслями.

Моя любимая лягушка Кира... скоро округлится, и у меня, можно сказать, станет не одна роднулька, а сразу две.

Эта мысль и тревожила, и согревала одновременно.

Вечер резко оказался холодным. Откуда-то стянулись серые тучи, воздух стал влажным и липким. Я брела по мостовой, не обращая внимания на дождь — мелкий, нудный, который пропитывает одежду до нитки, даже если кажется, что он едва моросит.

Шаг за шагом — нужно было переварить сегодняшний день. Просто переварить.

Когда я, окончательно промокшая, добралась до дома Яна, то почти машинально нажала звонок. Тишина. Стучала — тоже без ответа.

В конце концов я просто опустилась на ступеньки, обняла колени руками, положила подбородок на руки. Сидела, слушала дождь.

И кажется... даже задремала, уткнувшись лбом в свои локти, надеясь на звук шагов, ключей, его голоса.

Не знаю, сколько я там просидела, но похоже — прилично долго.

Ноги онемели, задница затекла, пальцы зябко сжимали колени, а дождь, кажется, уже даже перестал ощущаться — просто стал частью воздуха вокруг.

Я вздрогнула, когда услышала знакомый звук: шаги, ключи, скрип двери. Подняла голову — Ян.

Он остановился, с приподнятой бровью смотрел на меня, промокшую, смятую, с красным носом.

— Ты что... здесь всё это время сидела? — голос хриплый, низкий, слегка удивлённый.

Я лишь пожала плечами, еле-еле поднимаясь, чувствуя, как затекли ноги.

Он подошёл, быстро снял с себя куртку и набросил мне на плечи.

— Ну ты, конечно, упрямая, — пробормотал он, подхватывая меня под локоть. — Пошли домой, у тебя вид, как будто ты из мокрого плена сбежала.

Я хмыкнула, обхватив себя курткой.

— Ну, а что... я просто соскучилась.

Ян не задал ни единого лишнего вопроса.

Он просто снял с меня мокрую куртку, свою куртку, мою рубашку — одним лёгким, молчаливым движением — и подхватил меня на руки, как куклу.

Не слушая моё слабое «я сама могу», не реагируя на мои робкие протесты, он уверенно понёс меня в ванную.

Кажется, это уже превращается в традицию.

Сколько раз он так делал? Удивительно, но каждый раз — будто впервые. Каждое его молчание — будто самое красноречивое «я здесь».

Вода шумела в душе, пока я стояла, прислонившись лбом к прохладной плитке.

Ян не стал долго возиться. Он включил воду, проверил рукой, чтобы не была слишком горячей, и без лишних слов помог мне забраться под струи.

— Держись за меня, — тихо сказал он, стоя за моей спиной. Его руки осторожно стягивали остатки мокрой одежды, скользили по плечам, аккуратно освобождая меня от промокшего топа, затем от юбки. Всё это — без спешки, но и без неловкости, будто это было само собой разумеющимся.

Он встал рядом, взял в руки мочалку, налил немного геля и начал медленно водить ей по моей коже.

Сначала по плечам, осторожно, нежно, потом — вдоль рук, по спине, вдоль шеи, где я непроизвольно вздрагивала от его прикосновений.

Он не говорил ни слова. Только чувствовалось его ровное дыхание, слышался шорох воды и мягкий скрип мокрой ткани.

Когда он дошёл до ног, я чуть смутилась, но он лишь присел, и с аккуратностью помыл мои голени.

Когда он закончил, я не раздумывая повернулась к нему лицом — и, словно зеркально, начала повторять всё те же движения с ним.

Ян даже не удивился, только чуть прищурился с лёгкой полуулыбкой и позволил мне взять мочалку из его рук.

Стоял спокойно, расслабленно, слегка опустив плечи.

Я медленно водила мокрой губкой по его груди, чувствуя под пальцами горячую кожу и напряжённые мышцы.

Он чуть наклонил голову назад, подставляя лицо под тёплую струю воды, и закрыл глаза, будто доверяя мне полностью, будто позволяя — редкий случай — быть рядом вот так, бессловесно.

Я водила мочалкой по его плечам, по рукам, осторожно — по спине, вдоль поясницы...

Чувствовала, как перехватывает дыхание, как сердце стучит чуть быстрее.

Ян молчал. Лишь изредка чуть заметно улыбался, открывая один глаз и лениво, почти хищно, наблюдая за мной.

И вдруг до меня дошло — даже этот простой момент, тёплый, почти домашний, делает нас ещё ближе. Здесь не нужны слова. Только мы, вода и это странное, интимное пространство.

Когда моя рука случайно коснулась его члена, Ян тут же откликнулся — едва уловимый выдох, лёгкое напряжение в теле. Щёки мои тут же вспыхнули, я, почти не думая, поднялась на носочки, чтобы коснуться его губ своими.

Он обнял меня за талию, притянул осторожно, но уверенно, прижимая к себе. Его поцелуй был горячим, наполненным... не просто желанием — он словно вливал в меня что-то большее, глубокое, размывая границы между телами и мыслями.

Я несмело продолжила водить рукой, ощущая, как Ян шумно выдыхает мне в губы. И вдруг во мне вспыхнуло желание — сделать так, чтобы он полностью отдался этому моменту, доверился мне, почувствовал сладость и тепло, которое я хочу ему подарить.

Я чувствовала, как он чуть крепче сжимает меня за талию, притягивая, будто не хочет отпускать. Его губы целовали мои, поцелуй стал глубже, медленнее — от этого по телу побежали мурашки, дыхание сбилось.

Я осторожно, но всё же чуть смелее водила рукой по его члену, чувствуя, как его дыхание становится всё более прерывистым. Ян прервал поцелуй, тихо выдохнул мне в волосы, наклонился, обхватил ладонями моё лицо и посмотрел в глаза — так близко, что я чувствовала каждый его взгляд, каждый импульс.

— Я уже говорил что ты сводишь меня с ума?

— Много раз...

Я улыбнулась сквозь лёгкий румянец, отвечая ему взглядом. Мне хотелось, чтобы он понял: я здесь, рядом, полностью его. Что сейчас я хочу быть именно той, кто подарит ему тепло, близость, доверие.

Я легонько пододвинула его к стене душа, опирая на запотевшую плитку, накрыла губами его губы ещё одним поцелуем — на секунду, пытливо заглянула в глаза. Из-за нашей близости в них не осталось ничего хищного — взгляд стал мягким, затуманенным.

Он был расслаблен, почти беззащитен. Я отступила на полшага, опустилась на колени. Его глаза чуть расширились от удивления, он будто хотел меня остановить, но я мягко, решительно убрала его руки, что едва коснулись моего подбородка.

— Котёночек... — тихо выдохнул он, когда я едва коснулась члена мокрыми губами.

Ох...я готова на все, лишь бы он повторял это своим сдавленным, прекрасным голосом.

Раньше я бы сочла это неправильным, неприличным, почти постыдным. Я никогда не делала минетов, всегда стыдливо перелистывала сцены в книгах или смущённо пропускала разговоры подруг. Казалось — это что-то «не про меня».

Но сейчас... всё было по-другому. Всё было правильно. Естественно. Я ощущала его член во рту, осторожно водила языком, ласкала губами, чувствовала, как Ян тихо сдерживает стон. Его тело отвечало на каждое моё движение: мышцы то сжимались, то подрагивали, пальцы чуть цеплялись за мокрую плитку позади него. Это давало мне ощущение мягкой, нежной власти — будто сейчас я могу подарить ему наслаждение, могу быть для него чем-то особенным.

Горячее возбуждение заливало меня всю. Я хотела ещё — хотела видеть его реакцию, слышать его дыхание, чувствовать, как он теряет контроль. И когда я уже полностью увлеклась, Ян вдруг дёрнулся, будто хотел отстранить меня. Но я решительно продолжила, чувствуя, как его тело замирает в преддверии.

И вот — резкий всплеск, тепло, вкус... совсем неожиданный. Странный, ни на что не похожий. На секунду я замерла, чуть нахмурилась, не зная, как поступить.

— Можешь выплюнуть, всё в порядке, — усмехнулся Ян, глядя на меня с той самой своей ленивой, довольной улыбкой.

Я глубоко вдохнула, посмотрела ему в глаза, чуть помотала головой — и проглотила. Его взгляд стал еще мягче. А внутри у меня всё дрожало: от возбуждения, от смущения, от странного чувства триумфа. Я знала — мы стали ближе. Ещё на шаг. Ещё на одно дыхание.

Ян мягко поднял меня с колен, словно я невесомая, и осторожно поцеловал в лоб. Его губы были тёплыми, успокаивающими, а руки — крепкими, но бережными. Тёплая вода продолжала струиться по нашим телам, смывая остатки напряжения и жара.

Он вручил мне зубную щетку и пасту, затем выключил воду когда я закончила с чисткой зубов. Аккуратно закутал меня в большое мягкое полотенце, словно в кокон, и чуть подтолкнул в сторону спальни.

— Иди, я сейчас буду, — услышала я его тихий голос.

Я послушно пошла, чувствуя, как на щеках всё ещё горит румянец, а сердце едва-едва возвращается в привычный ритм. Позади слышались его шаги, звук, как он растряхивает волосы, чуть шумно вздыхает.

Я не помню, когда Ян подошёл ко мне — всё смешалось. Наверное, прошло совсем немного времени. После ледяного дождя, горячего душа и жара его прикосновений усталость накрыла меня мгновенно, стоило лишь коснуться кровати.

Тело обмякло, как тряпичная кукла, голова утонула в подушках, а мысли... мысли ещё блуждали где-то между тем, как приятно пахнет его кожа, как тихо скрипит пол под его шагами, как нежно он укутал меня в одеяло.

А потом вдруг — знакомый вес на кровати, тепло. Он лёг рядом, не касаясь, просто лежал, давая мне ощущение присутствия. Я чувствовала, как веки тяжелеют, губы невольно улыбаются. Всё, что мне нужно сейчас, — просто знать, что он здесь.

Я прильнула к нему всем телом, устраиваясь так, будто без этого тепла уже не смогу заснуть. Вдыхала лёгкий запах — геля для душа, зубной пасты, и чего-то ещё... того самого, что было просто его запахом, чистой кожи, такой близкой, родной, что сердце стучало чуть быстрее.

Ян обнял меня крепко, но осторожно, словно оберегая. Его руки, широкие плечи, тёплое дыхание у моего виска — всё это медленно растворяло остатки тревог.

Я закрыла глаза, вздохнула — и утонула в этом ощущении безопасности, засыпаю крепче, чем когда-либо в жизни.

4 апреля

Вечерняя близость утром уже казалась совсем другой. Я открыла глаза — и вспышками нахлынули воспоминания: душ, прикосновения, шёпот, мой первый минет... Боже. Конечно, по классике, всё первое у меня я дарю Яну.

Щёки тут же заполыхали, а мысли, предательские, снова прокрутили кадры из ванной — до мельчайших деталей. И последний момент, когда... эх, даже сейчас на секунду показалось, что я снова ощущаю тот странный вкус во рту. Но ведь я вчера чистила зубы!

Я осторожно повернулась — Ян всё ещё спал. Его лицо в утреннем свете выглядело удивительно мягким, почти ангельским. Густые ресницы, расслабленные черты, едва приоткрытые губы... Моё сердце ёкнуло, и я едва сдержалась, чтобы не укусить его за это слишком красивое лицо.

Я начала тихонько приподниматься — и тут он медленно открыл глаза, сонно улыбнулся:

— Доброе утро...

— Доброе... — мямлю я, чувствуя, как внутри всё сжимается, а голова снова предательски кидает картинки из вчерашнего вечера.

Ян чуть приподнимается на локте, смотрит на меня сверху вниз, уголки губ дергаются в улыбке:

— Эва, ты сейчас такая смешная... ты буквально горишь вся.

Я зажмуриваюсь, натягиваю одеяло чуть выше, почти до подбородка:

— Да ничего я не горю... и вообще, я ни о чём таком не думала!

— Ага, — усмехается он, проводя пальцем по моему лбу, — а вот это смятение на лице откуда тогда?

Я дергаюсь, отворачиваюсь, перебирая край одеяла пальцами, голос срывается на фальш:

— Ну да, конечно. Придумал тоже... я просто... думаю о делах. И вообще, у меня Кира сегодня... встреча...

Ян тихо смеётся и кладет ладонь мне на волосы:

— Ладно, ладно. Всё, не мучаю тебя. Просто запомни, котёночек: всё, что было — это нормально. Мы взрослые люди. Перестань так переживать о сексе.

Я дёргаюсь, краснею ещё сильнее, и, не зная, куда деть глаза, бурчу в подушку:

— Да кто вообще переживает... ты себе там напридумывал...

Ян бросает с ленивой ухмылкой:

— Ладно, это всё я, признаю! — и чуть шире улыбается, почти насмешливо.

Он встаёт, совершенно не утруждаясь даже простынёй, просто тянется и спокойно направляется в душ — так естественно, будто это его личная территория.

Я ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд. Чистые линии мышц, ровная спина, гладкая кожа, сильные ноги... чёрт, он и правда выглядит так, словно грех прятать хоть сантиметр. А его член...он выглядит очень большим, как я вообще умудрилась засунуть его вчера себе в рот?

Я быстро отворачиваюсь, зарываюсь лицом в подушку, чувствуя, как уши раскаляются от мыслей. Ну вот, опять. Сама себя завожу!

На полке жужжит телефон, экран вспыхивает, и я машинально бросаю взгляд.

СМС: «Ян, напоминаю, к 12 быть на площадке. Все будут ждать.» — секретарша Павла.

Я тянусь, нажимаю одну кнопку — экран тут же раскрывает содержимое.

Что? Без пароля? У него нет пароля? Кто вообще сейчас так делает? Странный Ян...

Прикусываю губу, ощущая, как любопытство щекочет изнутри. Шум воды в душе — мой любовник, расслабленный и не подозревающий, что я тут ползаю глазами по его телефону.

Захожу в смс — кроме нашей переписки только сообщения от оператора и рабочие чаты.

Телефонная книга... строгая, сухая: имя, фамилия, имя, фамилия.

И только я — просто Эва. Без сердечек, без смайлов, без обозначений.

Ну пф, написал бы хоть «любимая» или «солнышко», что ли...

Улыбаюсь сама себе, но где-то внутри ёкает.

Мой телефон вдруг вспыхивает — входящий звонок. Смотрю на экран: секретарша Тимура. Ну конечно.

— Алло, Эва? — бодрый голос. — Слушай, сегодня начинаем снимать в 11:30! Явись на площадку вовремя, хорошо?

Я фыркаю сама себе.

Ага, значит Яну к 12, а мне на полчаса раньше... что ж, приятно быть «особенной».

— Хорошо, — отвечаю, пытаясь не выдать сарказм голосом.

— Ты не знаешь, где Ян? — вдруг спрашивает она. — Я ему пишу, а он не отвечает.

Я машинально смотрю на дверь в ванную, за которой шумит вода.

— Нет... может, попробуй ему набрать? — мямлю я.

— Он не любит звонки. Ладно, может позже позвоню. Хорошего дня, увидимся.

Отбой.

Я вздыхаю, убирая телефон. Ну да, похоже, за мной уже твёрдо закрепилась репутация той, кто вечно опаздывает.

Да и вообще... смешно, что она подумала, будто я всё ещё сплю.

Я не так уж часто опаздываю.

На часах 9:38. Еще есть время.

Когда Ян выходит из душа, я все еще валяюсь в постели. И не думала приготовить завтрак. Даже не уверена что он будет есть мою стряпню.

- Звонила секретарша Павла...еее Катя? Ну короче она сказала что нам к 12 на работу.

- Я помню. У нас еще есть время позавтракать, - он подходит к шкафу и выбирает подходящую рубашку и брюки.

Я лениво подтягиваюсь на кровати, наблюдая, как он выбирает одежду.

— Ты будешь сам готовить или...? — осторожно спрашиваю, намекая, что я-то и не собиралась вставать.

— Ну, если хочешь — могу, — Ян бросает на меня короткий взгляд и усмехается. — Но ты же, кажется, собиралась отлежаться до последней минуты?

— Ага, — ухмыляюсь я, заворачиваясь в одеяло, словно в кокон. — Ты же всё равно лучше готовишь.

Ян только улыбается, качает головой, натягивая рубашку — и комната тут же наполняется его парфюмом, лёгким, свежим, до смешного сексуальным.

— Сходим в одно место. Собирайся.

Тут меня долго упрашивать не нужно. Я бегом навожу марафет, а когда смотрю на свою одежду — понимаю, что она уже чистая, выглаженная.

Ян всё успел. Когда он только? Наверное вчера, когда уложил меня.

Улица встречает нас прохладой после дождя — воздух чистый, чуть влажный, пахнет весной. Мы идём вдвоём, и я чувствую, как сердце подскакивает от одного осознания: мы идём куда-то вместе.

Мы приходим в заведение, где работает Зина. Маленькое кафе с потрёпанным интерьером, великолепной китайской кухней и, мягко говоря, странным сервисом.

В прошлый раз Зина откомментировала моё появление. Сегодня же она, не сказав ни слова, принесла нам два идеальных завтрака: рис с омлетом, пряный куриный суп, булочки с кунжутом.

— Я знаю, в прошлый раз тебе не понравилось тут. Но может ты изменишь свое мнение, попробовав завтрак, — улыбнулся Ян, едва мы зашли внутрь.

Он усадил меня за тот самый столик, а сам налил чай, и выглядел при этом так спокойно, будто весь этот мир был создан для него. Я наблюдала, как он ест, как слегка улыбается, как скользит взглядом по моему лицу — и где-то в груди было тепло, такое простое, домашнее.

Зина всё время косилась на нас, но молчала. И мне это показалось... забавным.

Покушав, я сидела там, подёргивая край скатерти пальцами, и думала: может, не всё так плохо в моей новой жизни. Может, я действительно начинаю втягиваться. И даже больше того — мне это нравится.

Ян положил на стол несколько купюр, даже не глянув на счёт — этот жест у него получался безупречно невозмутимым.

Мы вышли на улицу, утренний воздух холодил кожу, а я прятала руки в карманы, стараясь идти рядом, но не слишком близко. Мы же договорились — никаких лишних жестов, никаких взглядов, никаких знаков для посторонних.

И всё равно, мне казалось, что окружающим и так всё понятно.

На остановке я мельком смотрела на него, держа себя в руках, чтобы не прижаться, не схватить за рукав. В автобусе мы сели рядом, но будто отгородились невидимой стеной — я чувствовала его тепло рядом, ощущала запах его парфюма, слышала тихий выдох, когда он смотрел в окно, — и этого хватало, чтобы сердце забивалось чаще.

Да, это правило — не показывать чувств — имело смысл. Я понимала это. Но как же трудно было сдерживать себя, когда всё, чего я хотела, — просто положить голову ему на плечо.

Прибыв на студию, мы сразу занялись работой.

После долгого съёмочного дня, когда я буквально еле держалась на ногах, нас с Яном неожиданно попросили зайти в кабинет Павла.

Я мысленно напряглась — что такого важного он хочет обсудить, что нельзя сказать при всех? Сердце неприятно ёкнуло. Может, жалобы? Ошибки? А вдруг... увольнение? Ян шёл рядом с таким видом, будто его вообще ничего не заботит.

Однако не смотря на мои опасения, Павел встретил нас с сияющей улыбкой и почти распростёртыми объятиями. Это выбило меня из колеи ещё больше: обычно он серьёзен, деловит и чуть суховат. Что за театральщина?

— Дорогие мои! — начал он, сияя, — Ваши обзоры просто рвут всё! Просмотры, подписки, реакции — мы не ожидали такого выстрела!

Как по сигналу, в кабинет вошла Катя — та самая секретарша. Она поставила перед нами небольшой золотой поднос с тремя бокалами шампанского. Ян приподнял бровь, я переглянулась с ним, а потом осторожно взяла бокал. Ян пока воздержался.

— Так вот, — продолжил Павел, — мы с Тимуром обсудили это и решили, что вам выделяется еще одна отдельная рубрика на канале. «Покатушки со звёздами»!

Мы с Янoм синхронно моргнули. Я, если честно, не сразу поняла, как на это реагировать. Павел замер, ожидая восторга, но комната осталась тихой. Ян чуть двинулся вперёд, наконец-то взял бокал, наверное, чтобы подбодрить атмосферу:

— Можно... подробнее?

— Да! — оживился Павел. — Это будут короткие ролики, где вы вдвоём катаетесь со знаменитостью на её любимой машине. Мы приглашаем звезду, договариваемся на прокат, и вы просто... веселитесь, беседуете, берёте лёгкое интервью. Без давления, без пафоса — развлекательный формат! А мы в это время собираем просмотры и расширяем аудиторию.

Я задумчиво качнула головой:

— Это типа как раньше по телевизору? Когда ездили и обозревали дома знаменитостей?

Павел нахмурил брови, на секунду задумался, а потом улыбнулся, вспомнив:

— Точно! Именно так. Только без домов. Только машины. И звёзды.

Я скосила взгляд на Яна — он слегка усмехнулся, сделал аккуратный глоток шампанского и спокойно, почти лениво спросил:

— А почему Тимур лично не смог нам сообщить? Всё-таки его канал, и, я думал, для него важно наше участие.

Я чуть не ахнула. Ян! Вот это заявочка... Он прямо выкатил замашки звезды. Такое ощущение, что теперь он сам держит Тимура на крючке — мы с ним востребованы, нас смотрят, а значит... можем продаваться дорого.

Павел понял к чему вопрос.

— Ну, и гонорар в таком случае... — Ян лениво потянул слова, смотря на Павла с чуть прищуренным взглядом.

— Гонорар увеличим, конечно! — тут же подхватил Павел, уже сияя. — Новый контракт, новая зарплата. За каждый формат отдельно. Для начала три тысячи долларов, идёт? Пять оставляем да эфиры, и три за новые видео. Ну и премиальные, естественно. График тоже перестроим — будет более комфортный.

Он сделал паузу, заговорщицки улыбаясь.

— А Тимур... он уехал на месяц в Таиланд. Что-то там хотел изучить, вроде бы. И, кажется, будет тоже тестировать новый формат обзоров... Я, можно сказать, за главного сейчас, — улыбка стала шире, но от неё у меня внутри появилось странное ощущение.

Эта его довольная мина... будто помощник наконец дорвался до власти — и схватил всё железной хваткой. Я поймала себя на том, что невольно сжимаю бокал, а Ян — напротив, расслабленно откидывается на спинку кресла. И я поняла: пока он спокоен, мне тоже нужно держать лицо. Хотя внутри всё тревожно зашевелилось.

— Так что? Подпишем контракты? — Павел больше не утруждался церемониями, смотрел на нас с тем самым выражением довольного человека, который наконец-то чувствует власть в руках.

Ян перевёл взгляд на меня. Я чуть приподняла брови, мол, ну... а что нам остаётся? Ян слегка ухмыльнулся.

— Подпишем, — сказал он с той самой ленивой хитринкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки.

У меня было ощущение, что я оказалась в каком-то старом телешоу, где за кулисами сидит хитрый продюсер — и вот сейчас начнёт крутить нашу жизнь, как хочет. Я мысленно хихикнула, представив Павла в образе маленькой лисы или хорька. Да, явно зверушка, которая оживилась, пока хозяина (Тимура) нет дома.

Павел нажал кнопку на телефоне:

— Катенька, несите бумаги! И... Апрель пусть зайдёт!

Апрель? Это сейчас шутка такая?

В кабинет вошла Катенька — аккуратная, как всегда, с чуть напряжённой улыбкой, положила перед нами стопку бумаг. А вот следом за ней появился и Апрель.

Высокий, слишком худощавый, с холёными руками и идеально выглаженной рубашкой, он больше походил на модель школьной одежды, чем на взрослого мужчину. На его лице висело расслабленное выражение до того самого момента, как Павел резко зыркнул на него взглядом. Апрель тут же подобрался, почти как школьник перед директором.

— Это ваш новый менеджер, — с довольной улыбкой сообщил Павел, почти потирая руки, — Он так же будет помогать вам со рекламой, соцсетями, личным брендом ... ну и вообще, считайте его вашим ассистентом. Ваша тень!

Ян даже бровью не повёл. Сразу сосредоточился на кипе бумаг, внимательно пролистывая страницы с таким серьёзным видом, будто перед ним были государственные секреты.

А вот Апрель... он просто залип. Прямо, открыто. Его взгляд буквально цеплялся за каждое движение Яна — за то, как тот листает страницы, как аккуратно водит ручкой по строкам, как хмурит брови, читая.

Я сжала губы, почувствовав, как сердце неприятно кольнуло ревностью. Чего это он там... так смотрит?

Я уже почти поставила подпись, как вдруг Ян обратился к Павлу.

— Убираем пункты девятый, двадцатый и пятьдесят третий, — твёрдо сказал он, глядя прямо на Павла.

— Двадцатый остаётся, — тут же поджал губы Павел, чуть наклонившись вперёд. — За «звёздочками» нужен глаз да глаз.

Ян чуть дернул уголком губ — почти усмешка, но больше, будто он этого ожидал заранее.

— Идёт, — коротко кивнул он.

А я, между прочим, мысленно расправила плечи. Звёздочки, значит? Даже приятно.

Мы с Яном поставили последние подписи, и Павел уже сиял до ушей, хлопая нас по плечу, — Всё, сделка скреплена!

Катенька тут же внесла в кабинет бутылку шампанского (похоже, заранее припасённую). Мы чуть-чуть пригубив, уже собирались уходить.

И тут я краем глаза замечаю: Павел будто невзначай кивает Апрелю в мою сторону. Тот чуть закатывает глаза, недовольно выдыхает — но всё же кивает.

Когда мы выходим, Яна вдруг задерживает секретарша — что-то там быстро обсуждает с ним на ушко. И тут же, как по сценарию, возле меня оказывается Апрель.

— Пошли, — говорит он бодро, хватая меня за локоть. — Нужно ввести тебя в курс дела!

— Но... Ян же...

— Потом увидитесь, — перебивает он, ни секунды не давая пространства.

Этот худощавый, почти подростковый на вид парень вдруг удивительно уверенно завладевает всем моим вниманием. Даже слишком уверенно. Он чуть наклоняется ко мне, словно отсекая любые мои попытки возразить, и уже ведёт по коридору, а потом — вниз, на подземный паркинг.

Там нас ждёт новенький блестящий Lexus LC 500.

Он выглядит шикарно. Чистый, блестящий, с мягкими кожаными сиденьями — я даже растерялась, открывая дверь. Апрель почти мой ровесник, а уже катается на такой машине.

— Твоя? — спрашиваю с невольным восхищением.

— Ага, — кивает, устраиваясь за рулём. — Скоро и у тебя такая будет, если всё пойдёт как надо.

Сигнализация коротко пикнула. Я устроилась на пассажирском сиденье, аккуратно пристегнулась ремнём. Апрель посмотрел краем глаза и едва заметно усмехнулся.

— Ну ты даёшь, — пробормотал он. — В нашей стране, если пристёгиваешься - это чуть ли не оскорбление для водителя.

— А мне всё равно, — фыркнула я. — Безопасность важнее.

Мы плавно тронулись. В это время зазвонил его телефон. Апрель ответил — голос стал деловым, холодным. Я пыталась ловить обрывки фраз и поняла, что речь явно идёт обо мне.

— Ладно, — наконец-то сдался он, сбрасывая вызов. — Будем через полчаса.

— Будем где? — удивлённо спросила я.

— Эва, у тебя сегодня съёмки. Я пытался перенести, но там никто слушать не хочет, — «помощник» бросил на меня быстрый взгляд.

— Какие съёмки? — моргнула я, не веря ушам.

— Реклама. Это не входит в твой контракт, так что тебе заплатят отдельно. Это для личного бренда. Просто Вас с Яном тоже нужно немножко продвинуть, ну как бы подготовить к встречам со звездами. Ну и заработаете еще немного денег сверхурочно.

— Ладно... — выдохнула я, пряча лицо в ладонях. — Реклама, так реклама.

— Даже не будешь скандалить? — удивился Апрель, когда мы стояли на светофоре.

— А что, все остальные скандалили? — я чуть хмыкнула, чувствуя, как глаза слипаются.

— Ага, — весело протянул он. — Но не волнуйся, у них тут лучший стилист в городе.

Честно? Мне как-то всё равно. Лишь бы поскорее закончить.

Мы подъехали к незнакомой студии, где кипела работа: кто-то таскал софиты, кто-то ругался с декораторами, режиссёр бурно что-то обсуждал с оператором. Я ошалела от шума и суеты.

— Бардак, — брезгливо протянул Апрель и, выпрямившись, уверенно двинулся к режиссёру и продюсеру. — Ещё ничего не готово. Зачем вы нас вызывали?

Вся команда резко притихла. Я ощутила неловкость: может, не стоило так грубо? Это же всё-таки их место, их работа... Но режиссёр и продюсер как-то быстро переглянулись, неловко заговорили:

— Извините...

— Мы подумали...

— Впредь не нужно вызывать Эву, пока всё не готово.

Я ахнула — неужели это обо мне?! Апрель только довольно усмехнулся, повернулся ко мне и тихо бросил:

— Видишь? Звёзды так просто не приходят.

— Хорошо, — кивнул один из парней из команды.

— Где гримёрка? — невозмутимо спросил Апрель.

— Э-э, у нас нет отдельной гримёрки... — вмешалась одна из девушек, что стояла рядом с продюсером.

— Что? — я аж вздрогнула, услышав, как резко и холодно это прозвучало из уст Апреля. — Вы издеваетесь?

— Простите, мы... — начала оправдываться девушка.

Апрель поднял руку, спокойно, но жёстко оборвав все объяснения:

— Двадцать минут.

— Да-да! — она вспыхнула и почти бегом куда-то умчалась.

Я растерянно моргнула. А мне вообще зачем гримёрка? Не актриса же какая-то. Но, видимо, Апрелю лучше знать — спорить с ним точно не хотелось.

Пока мы ждали, кто-то из команды принёс нам выпить. Мне подсунули что-то странного зелёного цвета, но Апрель тут же безжалостно отобрал стакан, сам его осушил, а мне сунул бутылку воды.

Через какое-то время девушка вернулась, провела нас в комнату с табличкой, где было напечатано моё имя. Гримёрка оказалась маленькой, квадратной, с зеркалом, стулом и столиком, заставленным всякими баночками и кисточками.

— Ну что, — Апрель ухмыльнулся, — начнём подготовку, звезда?

Я вздохнула, всё ещё не понимая, во что вляпалась.

Эта самая гримерка оказалась небольшой, метров девять. Маленький диван, кресло, столик с водой, соками и какой-то мелкой закуской, большое зеркало и дверь в санузел с душем. Апрель, осмотревшись, скривился — но я уловила в его лице удовлетворение.

— Влад будет через десять минут, — сообщила девушка из команды и поспешно скрылась.

Влад? Кто это ещё? Я хотела было спросить, но Апрель как раз в этот момент увлёкся бурным обсуждением чего-то по телефону. Я пожала плечами, взяла со стола яблоко и развалилась на диване, хрустя им. А неплохо быть «звездой», знаешь ли. Личный помощник, личная гримёрка — почти привилегия! Я улыбнулась. Интересно, чем там занят Ян? Есть ли у него свои дела?

Только я потянулась за телефоном, чтобы написать ему, как в гримёрку решительно вошёл незнакомый мужчина.

Высокий, с пышной начёсанной причёской, которую я раньше видела разве что на женщинах, в малиновом пиджаке, жёлтых брюках и синих мокасинах. Он сияюще улыбнулся, шагнул ко мне, а Апрель, не теряя времени, тут же сбросил звонок и буквально бросился его целовать в обе щёки.

— Рад тебя видеть, — с чуть жеманным акцентом сказал мужчина. — Я Влад. Будем с тобой снимать чудо-рекламу потрясающей маски для лица! Ты ведь увлекалась мейком, верно? Вот и покажем, как маска увлажняет кожу. Лёгко, красиво и весело. Давай, звёздочка, к зеркалу!

Я сглотнула, поставила яблоко на стол и встала.

Ну что ж... Похоже, ночь предстоит долгая.

Меня отмыли, затем оборачивали в какой-то шоколадный мус для блеска кожи. Укладывали волосы «небрежно», наносили мейк. И спустя где-то 40 минут я едва узнаю своё отражение — кожа сияет, волосы идеально обжат на плечах, губы чуть блестят. На мне мягкий свитшот и шорты — удобный, но симпатичный домашний образ. Апрель, сидящий в углу, кивает с хитрым видом:

— Ну вот, теперь настоящая красотка.

В дверь заглядывает режиссёр — высокий, с небрежно зализанными назад волосами. И тут же вводит мены в курс дела.

— Так, Эва, — улыбается, кладя руку на спинку кресла, — сценарий простой. Ты заходишь домой, усталая. Снимаешь куртку, идёшь в ванну, умываешься, наносишь маску. Расслабляешься, смываешь маску, улыбаешься в зеркало — мы ловим пару крупных планов. Всё! Ну, почти всё.

Я киваю, хотя внутри тревожно скребёт: а вдруг не справлюсь?

— Отлично, — режиссёр хлопает в ладоши. — На площадку!

Свет уже выставлен, камеры наготове. Мне дают более четкие инструкции, пару коротких объяснений и я встаю на особую отметку, делая глубокий вдох.

— Мотор!

Первая попытка. Вхожу в кадр, снимаю куртку что мне надели поверх домашней одежды — режиссёр сразу кричит:

— Стоп! Эва, не такая мина! Не хмурься так, это не драма, это лайфстайл! Ещё раз.

Вторая попытка. Иду по коридору, улыбаюсь —

— Стоп! Не в камеру! В зеркало смотри, в зеркало!

Пятая попытка. Смеюсь на себя в зеркале —

— Нет, нет, Эва, не как на ТикТок, ну! Естественнее!

Я уже начинаю чувствовать, как лицо устало тянет, а улыбка кажется кривой. Руки трясутся, когда открываю баночку с маской.

— Ещё дубль, — слышится голос за камерой. — Потерпишь, Эва?

— Да, конечно, — выдыхаю я, чувствуя, как Апрель кивает мне за камерой, мол, держись, ты молодец.

Наконец, после, кажется, десятого дубля, слышу:

— Стоп! Отлично! Всё, крупняки сняты!

Я сажусь на стул, вытираю ладонью лоб, улыбаюсь.

— Ну что, — улыбается режиссёр, — теперь ты настоящая профи.

Апрель подмигивает, и я не могу удержаться — фыркаю, прикрывая лицо руками.

Через буквально пару минут мы перешли к крупным кадрам. Казалось бы, что там сложного? Нужно всего-то:

1. красиво намазывать маску на лицо,

2. смотреть на часы с видом заинтересованного ожидания,

3. потом радостно умыться и удивляться в зеркале, какая теперь у меня гладкая, сияющая кожа.

Ну да, я тоже так подумала.

На деле всё оказалось куда веселее.

— Эва, мягче движением кисти! Нет, не так — нежнее! — орал режиссёр за камерой, а я уже в пятый раз вытирала остатки маски со щёк, потому что она легла неровно.

— Окей, теперь сцена с часами... Эва, ты смотришь слишком серьёзно, будто таймер бомбы проверяешь! С улыбкой, ну!

Я чуть не фыркнула, но собралась, хотя губы уже начали ломаться в фальшивой улыбке.

Съёмки шли нескончаемо, режиссёр хлопал в ладоши, Апрель мотал головой за камерой, подбадривая. А я всё умывалась, мазалась, улыбалась, и где-то после десятого дубля подумала: да это же хуже марафона.

Когда наконец прозвучало финальное:

— Стоп! Отлично! Снято! — я выдохнула, будто только что пробежала километр.

Я пошатываясь вернулась в гримёрку, где Апрель уже сидел, держа для меня бутылку воды.

— Ну что, — усмехнулся он, — первый бой принят.

Кожу пощипывало — после всех этих дублей и бесконечных умываний это было ожидаемо. Но, к счастью, маска и вправду оказалась хорошей: кожа на ощупь была мягкая, увлажнённая, слегка прохладная. Я даже словила себя на мысли, что в чём-то реклама не врёт.

Я устало выдохнула, подумав, что, может, домой... хоть немного, хоть пару часов сна. Но не тут-то было.

— Устала? Сейчас Влад еще немного поколдует, и поедем — Апрель улыбнулся что-то натирая в телефоне— Отдыхать рано.

— Что? — я чуть не выронила бутылку воды. — Уже почти полночь, ты в курсе?

— В курсе, — ухмыльнулся он. — Но у нас ещё один пункт: вечернее мероприятие. Презентация нового аромата. Ты же хочешь светиться в новостях, верно? Это нужно.

Я чувствовала, как мышцы ноют, веки тяжелеют, но, видимо, така жизнь не оставляет права на «нет».

Влад превратил меня в конфетку буквально за 20 минут. Я даже удивилась, как быстро можно визуально воскресить человека.

Мы сели в машину, и я, кажется, провалилась в сон минут через пять, лишь уткнувшись лбом в прохладное стекло. Очнулась уже, когда меня мягко трясли за плечо:

—Эва, просыпайся. Мы приехали.

Дальше — калейдоскоп: вспышки камер, яркий свет, музыка, смех, бокал с лёгким коктейлем в руке. Я то улыбалась, то отвечала невпопад, то ловила себя на мысли, что даже не знаю, что здесь делаю.

— Идём, это никуда не годиться — Апрель решительно тянул меня к бару, — тебе нужно кое-что.

Я почти повисла у него на плече, еле передвигая ноги. Бармен с улыбкой протянул высокий бокал с жидкостью странного, светящегося синего цвета.

— Пей, — сказал Апрель, — это бодрит.

— Что это вообще?.. — пробормотала я, осторожно принюхавшись. Напиток пах сладковато, но с явной химозной ноткой.

— Просто поверь. Выпей.

Я послушно сделала пару глотков. Во рту слегка защипало, потом прокатилась лёгкая горечь, но через несколько минут... я почувствовала, что тяжесть в теле будто бы растворяется. Глаза стали яснее, мышцы расслабились, а настроение внезапно подскочило вверх.

«Ого...» — только и подумала я, чувствуя, как ухмыляюсь без всякой причины.

И вот я снова в гуще событий — смеюсь, болтаю, делаю селфи, даже слегка подпрыгиваю под музыку.

Затем по запросу Апреля мы едем в клуб на афтерпати. Там вроде всё приватно, как он обещал. Просторный зал с мягким светом, отдельные столики, музыка — не оглушающая, но пульсирующая в такт сердцу. После весёлого коктейльчика, который мне подсунул тот бармен, мне становится снова жарко и легко, будто усталость куда-то испарилась. Я даже иду танцевать — сама, без приглашения, просто потому что тело просит движения.

Лёгкие искры адреналина пробегают по коже, я улыбаюсь, поворачиваюсь, смеюсь в ответ на чей-то жест или слово — и почти ничего не разбираю в этой головокружительной софитовой канители. Всё переливается огнями, воздух пропитан запахом дорогих духов и лёгкого алкоголя, музыка мягко глушит реальность. Я знакомлюсь с кем-то — какие-то имена, какие-то лица, короткие разговоры, которые тут же сгорают в общем гуле вечера.

И где-то на периферии — ощущение, что Апрель всё видит, всё контролирует, даже если кажется, что он отступил в тень. Но мне пока весело. И этого достаточно.

И только после двух ночи он сказал ехать домой. Я уже сопротивлялась — усталость переплелась с этим странным весёлым бодрячком, — но он был непреклонен. В машине я окончательно раскисла, почти дремала, а домой меня буквально довели, раздели до пижамы — и я отрубилась, не успев даже поблагодарить.