2.9

Утром я не остаюсь. Даже спрашивать не нужно.

Я просыпаюсь раньше, чем хотелось бы, но достаточно поздно, чтобы понять: всё сказано.

В комнате тихо. Ян не спит. Сидит у окна с ноутбуком на коленях, сосредоточенный, будто ничего не было. Ни ночи. Ни меня. Ни стонов, ни мольбы, ни мокрых простыней.

Он мельком смотрит в мою сторону. Не говорит «останься». Не предлагает кофе. И это тоже ответ.

Хотелось бы принять душ, но лучше уже дома.

Я встаю молча. Собираю себя по кусочкам — тру глаза, стягиваю волосы в пучок, натягиваю свои джинсы.

Ткань будто чужая. Я вся — немного чужая.

Футболку Яна оставляю на кровати. Разглаживаю. Не знаю зачем. Маленький глупый жест.

Он не останавливает меня. Просто печатает.

И от этого только острее хочется уйти.

Такси приезжает быстро. Я слышу сигнал, накидываю куртку, открываю дверь, и только тогда, на секунду, он отрывается от экрана.

— Доедешь?

— Угу, — киваю.

— Хорошо.

Вот и всё.

Никакой драмы. Ни поцелуя в висок, ни взгляда в спину.

Я выхожу в утро. Улицы ещё полупусты.

В теле тяжесть. В голове гул. Задница....блин, саднит, и это неприятно.

Мне нужно просто лечь и отоспаться.

Может, тогда я проснусь в чём-то, что будет понятнее, чем это.

Дома я просто падаю на постель. Не раздеваюсь, не чищу зубы — просто вваливаюсь в кровать лицом в подушку, как с поля боя.

Мне нужны были сутки на отоспаться после гулянки.

А теперь, кажется, нужны ещё одни сутки, только на то, чтобы прийти в себя после всего этого:

свадьбы, afterparty, кляпов, фейерверков в голове и Яна, который одновременно — мечта, кара и холодная точка в спине.

6 Марта

Я появляюсь на парах.

Как призрак. С бледным лицом и бутылкой воды в руках, в капюшоне, с уставшим видом и внутренним ощущением: только не трогайте меня.

На мне очки — не мои, у Киры стянула, чтобы никто не видел глаза.

Под глазами — тени, в волосах — беспорядок.

Препод что-то рассказывает, слайды щёлкают один за другим, кто-то что-то пишет, смеётся. А у меня в голове всё ещё звучит Ян:

«Котёночек»

«Не спеши»

«Жди меня дома»

Ага.

Жди меня дома, говорит он,

и сидит за ноутбуком, даже не взглянув, как я ухожу.

Я сижу на паре, пялюсь в тетрадь, ручка крутится в пальцах, а мысли...

Мысли всё ещё там.

На белых простынях. В жарких ладонях.

В той точке, где я растворялась — и пропала. Я точно дура, и пора это принять.

Сначала, значит, я поверила в то, что «мама, он не такой!», потом я уже узнала, что он такой, и всё равно бегу к нему, сверкая пятками.

Олесь и Мира свалили в свадебное путешествие. Как они договорились с Мухой — не представляю. Может, Мира пообещала ему вазу из Бали. Или пожизненную скидку на букеты. А может, Муха просто тоже расчувствовался из-за их свадьбы, кто знает. Его, конечно, тронуть может только баллон с газом или указ сверху, но всё же.

Факт остаётся фактом: их нет. И это немного странно.

Как будто после спектакля актёры сбежали, а мы остались убирать зал.

Кира сама отходит от гулянки. С виду бодрая, но глаза мутные, как после заплыва на выживание.

Походу, у неё тоже был «вечер» afterparty с Костей. Я не спрашиваю — она не рассказывает. Но по лёгкой походке и следам засоса на шее — всё понятно.

Ну хоть кто-то из нас в стабильности, — думаю я, дожёвывая сухой круассан из буфета.

Моих пальцев на руках уже не хватает, чтобы сосчитать все прогулы. Один день свадьбы, один на отоспаться, ещё пара — пока ходила как привидение и просто не могла заставить себя встать.

Но пока Муха меня не трогает — я не парюсь. Молчит — значит, живём дальше.

Сегодня звонит секретарша Тимура. Голос у неё как у авиадиспетчера, уверенный и деловой:

— Машину выбрали, локацию расчистили, свет договорён. Обзор сегодня, в четыре. Будь готова.

Я говорю «буду» с интонацией «ну а куда я денусь».

Вешаю трубку, замираю, смотрю в окно.

Работа.

Вот где я хоть немного понимаю, кто я такая. На съёмках с Яном мы справляемся отлично. Слаженно, чётко, будто никогда и не было никаких мокрых простыней, повязок и кляпов. Только работа — свет, камера, глянцевая машина, и он, уверенный в каждом своём слове, в каждом кадре.

На площадке между нами — тихо.

Никаких взглядов. Никаких случайных касаний.

Он со мной говорит ровно столько, сколько нужно для дела. И это... раздражает.

Не потому что я жду любви до гроба — просто, знаешь, когда кто-то видел тебя в таком виде, в каком он видел меня, — ну, как минимум, можно не делать вид, будто ты офисный скотч. Прозрачный и ничего не значащий.

Я сжимаю челюсть, киваю на камеру, поправляю прическу, и делаю вид, что меня всё устраивает.

Ну да ладно, хозяин же. Сопротивляться нет сил.

Дома меня ждёт не снятое видео для тиктока. Запланировано было давно — образ женщины-кошки, глянцевый латекс, стрелки, отыграть коварство, дерзость и контроль.

Но по факту — я сижу перед зеркалом, полураспущенные волосы, один нарисованный глаз, вторая стрелка всё никак не ложится, а у меня в руке уже второй джин-тоник.

Съёмка не идёт.

На фоне играет бит, на который я должна бы делать плавные движения, но тело не слушается.

Мысли липнут к затылку.

Всё сводится к одному:

почему он может так легко выключать нас, а я — нет?

Я поднимаю бокал, чокаюсь с отражением в зеркале и тихо говорю себе:

— Ну что, кошечка, давай-ка соберись. Ты же у нас звезда.

И включаю камеру.

Несколько часов мучений, прыжков перед камерой, переснятых дублей, расплывшихся стрелок и шепота в стиле «сделай уже хоть что-нибудь, богиня алгоритма» — и ролик, наконец, готов.

Точнее, сырой материал готов. Осталось только смонтировать.

Звук наложить, переходы, чуть ускорить, вырезать момент, где я спотыкаюсь о кольцо от штатива и матерюсь — ну, ты знаешь. Пять-десять лет жизни.

Я втыкаю на экран ноутбука, пытаясь уговорить себя просто закончить с монтажом — и тут...

Телефон оживает.

Вибрация. Экран вспыхивает.

Имя.

Ян.

Пальцы сжимаются сильнее, чем стоит.

Открываю сообщение.

«В половину 7 у меня.»

Я тупо смотрю на экран.

Потом — на часы.

6:40.

— Блять.

Падаю на кровать, швыряю телефон на подушку, потом тут же хватаю обратно.

Десять минут.

Десять. Минут.

Волосы ещё не уложены, видео не смонтировано, на мне вообще спортивные штаны с пятном от тоника, а лицо — как после третьей мировой.

Но я уже призналась себе, что я дура, а значит, без зазрений совести признаю, что если хозяин написал — я уже встаю.

Врываюсь в спальню как ураган, хватаю с пола первые приличные джинсы, футболку, куртку — даже не смотрю, сочетается или нет. Главное — быстро.

На лице всё ещё макияж женщины-кошки, и это придаёт переодеванию какой-то сюрреалистичности. Будто я супергерой, который опаздывает на свидание со злом.

Несусь к остановке, но понимаю: шанс поймать автобус такой же, как выиграть грин-карту у тостера. Машу рукой — ловлю такси, быстрее, чем через приложение.

Водитель офигевает от моего вида, но молчит. Я плюхаюсь на сиденье и почти шиплю:

— Двойной тариф, если поедешь на красный.

Он кивает. Поехали.

Город мелькает в красных огнях, а внутри у меня тахикардия — будто еду не к Яну, а на экзамен. Пять раз проверяю, не размазалась ли тушь. Плевать. Всё равно — я лечу.

Доезжаем. Бросаю водителю купюры — больше, чем нужно. Он что-то говорит, но я уже вываливаюсь на ходу, бегу к подъезду, захожу, лифт, кнопка, двери... ещё двери...

Звоню. Опоздала на пять минут.

Стою, тяжело дышу. В голове: ну всё, сейчас будет этот его холодный взгляд и фирменная тишина.

Но я всё равно стою.

На лице — женщина-кошка.

В душе — дурдом.

А в ушах — щелчок замка.

На лице Яна — смесь недовольства и удивления, в стиле «ты серьёзно?» и «ты в чём вообще пришла?» одновременно.

Он скользит взглядом сверху вниз. Оценивает.

Футболка чуть перекошена, джинсы с комком на щиколотке, волосы в спешке заколоты, а на лице — стрелки в стиле «кошка, которая не выспалась».

И всё это — в десять минут с подъезда до двери.

Я, запыхавшись, прижимаю руку к груди и выдыхаю:

— Я со съёмки...

Он приподнимает бровь.

— Интересная у тебя съёмка.

— Ну... — я провожу ладонью по лицу, пытаясь смазать хотя бы часть драмы. — Образ женщины-кошки. Тикток. Немного джин-тоника.

Он хмыкает. Отходит в сторону, давая пройти.

— Проходи, кошечка. Только в тапочки не писай.

Я вхожу.

В его квартире — неожиданно — пёс.

Старенький, серо-бурый, с заломленным ухом и добрыми глазами, которые сейчас плотно закрыты. Он дрыхнет у самого входа, не реагирует ни на шум, ни на мой сумбурный приход.

Я чуть не переступаю через него и застываю в недоумении:

— Ты завёл собаку?

Ян, не оборачиваясь, кидает через плечо, а сам садится за рабочий стол:

— Взял на передержку. И ты как раз вовремя. Бусику пора гулять.

— Бусику? — пёс был потасканный и усталый, ничего в нём не выдавало Бусика.

— Да, такая кличка. Это не я придумал. Надевай амуницию и иди его выгуляй, у меня полно работы. Не успеваю.

Пытаюсь прийти в себя. Это он меня сорвал с места, чтобы я с Бусиком погуляла? Придумал классно. У него работа, а у меня своей жизни нет? Мда уж. Мудак. Но делать нечего.

Я прикусываю губу и покорно одеваю старикашку для прогулки. Я же не хотела, чтобы он вновь сделал со мной всё то, что делал... Или хотела? Нет, Бусик явно интереснее.

Я застёгиваю ремешок на потрёпанном ошейнике, и он наконец открывает один глаз. Потом второй. Смотрит на меня, как будто мы уже прожили вместе пару прогулок. Он не суетится и тихо вздыхает, как бы говоря: «Ну если надо — пойдём, конечно.»

— Ну что, Бусик, пойдём разгуливать твою старость? — бормочу ему, и он с тяжёлым вздохом поднимается. Лапы у него дрожат, будто он и сам не верит, что снова идёт гулять.

Ян даже не смотрит в нашу сторону, уткнулся в ноутбук, как будто ничего странного не происходит. Просто звереныш идет на прогулку...с Бусиком.

Значит, сначала сводит с ума своими... играми. А теперь — вот. Старая собака, поводок и дверь на лестничную клетку.

На улице холодно, но не мерзко. Бусик плетётся медленно, вынюхивая каждый куст как редкий артефакт. Я иду рядом, пытаясь не злиться. Но внутри всё кипит: Ну что за глупое использование моего времени? Хотя пёсель вроде даже забавный. Смешно чихает. Ладно, делаю доброе дело.

Мы гуляем. В образе женщины-кошки я ещё животных не выгуливала. Люди таращатся, но я не парюсь.

И только Бусик, как единственный разумный, хрипло кашляет в сторону, как будто в знак поддержки.

— Надеюсь, это все поручения на сегодня? — говорю, как только мы приходим с прогулки.

— Да, иди мойся и в постель, — не отрываясь от монитора, велит Ян.

Я предвкушаю приятное ночное времяпровождение, как вознаграждение за выполненную просьбу. В душе смываю боевой раскрас и оправдываюсь перед собой за возбуждение — я хорошая девочка, просто раз уж я здесь, он меня точно не оставит в покое. Так что нечего стесняться своих мыслей.

Ян уходит в ванную сразу после меня.

А я теряюсь в мыслях и в шорохе мягкого одеяла. Зачем он взял собаку на передержку?

Смотрю на это морщинистое, сонное существо у двери.

То кота спас, теперь вот пёс с хронической сонливостью и видом ветерана...

Что это вообще? Ян записался в благодетели? Может, я чего-то не знаю. Может, он тайно участвует в программе спасения всех обездоленных существ, кроме меня.

Пёс вздыхает и чешет задней лапой ухо, не открывая глаз.

После душа Ян выключает свет, в спальне воцаряется полумрак.

На нём только пижамные штаны.

Голый торс — спокойный, ровный, красивый до безобразия.

Я сжимаю пальчики на ногах. Краснею, конечно. Словно впервые. Словно после всего, что было, я всё ещё не привыкла к нему вот такому.

— Повернись на другой бок, — командует, и я тут же подчиняюсь. Упираюсь носом в стенку.

Готова к чему угодно, но хозяин... ложится и подгребает меня к себе.

Сильной рукой притягивает ближе, утыкается лицом в мою спину.

Вдох.

Выдох.

Тепло.

— Спокойной ночи, — шепчет.

И вот я лежу. Глаза открыты, в них вопрос — это всё? Я действительно ради Бусика приехала?... я даже спать не хочу. Но лежу.

Он обнял. Он рядом. Он тёплый, живой, дышит в затылок.

Я лежу, не двигаюсь.

Тело напряжено, будто ждёт продолжения. Хоть чего-то. Прикосновения, приказа, даже его грубого «заткнись».

Но он — молчит.

Держит.

Как будто так и должно быть. А может, и правда должно?

Но я не хочу спать. Даже как-то не по себе от того, что я теперь постоянно думаю о сексе.

Голова гудит от мыслей, тело не может расслабиться. Словно оно не понимает, что сейчас его просто держат, а не используют.

Слушаю, как он засыпает — дыхание чуть более хриплое. Вот тебе и продолжение. Господи, с каких пор я так испорчена?

Утром я просыпаюсь от шума воды в ванной. Да уж, Ян моется безконечно и по несколько раз на день. Почти туалетный утенок, только....наверное, ванный..

Свет в окне уже сероватый, утренний. Я сразу тянусь к джинсам — по-партизански. Надеваю их на сонные ноги, сдерживая дыхание, как будто если не шуметь — исчезну незаметно.

Уже почти добралась до куртки, как слышу:

— Эва.

Голос глухой, из-за двери.

Я замираю.

Блять.

— Принеси свежее полотенце. Наверху в шкафу.

Вдох.

Выдох.

Окей. Отнесу полотенце и свалю.

Открываю шкаф — и, конечно, там идеальный порядок. Полотенца разложены, как на выставке: белые, плотные, сложены под углом в точности до сантиметра.

Ну да. Конечно. Милый ты наш педант.

Я специально тяну нижнее из самой аккуратной и высокой стопки.

Она съезжает и тянет за собой остальные. Маленький хаос. Моя месть.

Захожу в ванную — и сразу в лицо бьёт пар. Как в сауне. Всё запотело, зеркала мутные, воздух густой, горячий.

Я делаю шаг, пытаясь видеть хоть что-то — и тут он поворачивается ко мне.

Полуголый. Влажный. С мокрыми волосами, каплями на ключицах, с видом человека, которому не нужно ничего делать, чтобы ты забыла, зачем пришла.

Я зависаю на секунду.

— Полотенце, — хриплю.

И понимаю, что совсем не хочу уходить.

— Ты собралась уйти? — он оглядывает мой видок, отмечая, что я уже в джинсах. — А кто тебя отпускал?

Я топчусь на пороге ванной, с полотенцем в руке и лицом, на котором написано «попалась».

Он оборачивается полотенцем, выходит из душевой, мокрый, капли катятся по коже, а мне уже жарко в одежде. Ну, из-за пара.

На лице у меня так и написано: «операция бегство не удалась».

Он скользит по мне взглядом.

От ног — к бёдрам, к ремню, к рукам, зажатым в кулачок, и выше — к глазам, где я уже не скрываю ни вины, ни раздражения, ни остаточной гордости.

— Я... — начинаю, но глотаю конец фразы.

Типа «ты спал»,

«я не хотела мешать»,

«у меня дела».

Всё звучит слабо. Глупо.

Он делает шаг ближе. и, не отрывая взгляда, говорит:

— Джинсы сними.

— Ян...

— Сними.

Тихо.

Просто.

Без вариантов.

Я опускаю взгляд и начинаю перебирать пальцами пуговицу на джинсах. Медленно.

Словно даю ему шанс передумать.

Но он не двигается.

Только смотрит. Спокойно. Прицельно.

Как хищник, у которого уже нет нужды гнаться — добыча и так дрожит у его ног.

Мои пальцы скользят по металлу пуговицы.

Один оборот. Не выходит.

Я чувствую, как тишина между нами натягивается, как струна.

Как будто каждый миллиметр моего медленного движения — это испытание его терпению.

И оно, кстати, не бесконечное.

Я чувствую это. По тому, как у него чуть напрягается челюсть.

Как вены обозначаются на руке.

— Эва, — говорит он наконец, тихо, хрипло, с тем опасным спокойствием, от которого у меня внутри всё плавится. — Не испытывай меня.

Я поднимаю на него глаза. Неспешно расстёгиваю молнию.

Металл скользит вниз с тихим, хищным звуком — как будто всё, что между нами, тоже поддаётся этому нажиму. Я снимаю джинсы и стягиваю футболку. Это даже больше, чем он просил.

Он ухмыляется, качает головой, делает шаг вперёд и тянет меня за руку.

Я влетаю в него, почти теряю равновесие на скользком полу — он ловит.

Тепло кожи, влажный торс, уверенные пальцы.

— Быстро передумала, да? — шепчет у самого уха. — Куда это ты собралась?

Он проводит рукой по моей талии, скользит вниз — и лёгким движением снимает с меня трусики.

— Кошка решила сбежать? А теперь за это получит.

Он разворачивает меня, прижимает грудью к холодной стенке ванной.

Целует шею, жадно. Затем линию роста волос, плечи.

Руки скользят по талии вниз. Одна — сжимает бедро, вторая — забирается между ног. Я уже мокрая.

Перед глазами искры от касаний к клитору. Закусываю губы, Ян прижимается своим телом и пододвигает мои бёдра к себе. Контраст от холодной плитки и его горячего тела немного дезориентирует.

Воздуха мало. Головы — нет. Только вспышки, пульс, жар и он. Я ощущаю его твёрдый обнажённый член, что упирается мне в ягодицы.

Хочу только одного — его в себе.

Я всхлипываю, выдыхаю, руками опираюсь о стенку, чтобы приложиться к плитке лбом.

Только эта прохлада и держит меня в этом мире.

Ян легко наклоняет меня, пододвигая мои ягодицы удобнее. Я же не чувствую ничего, кроме его пальцев. Сама виляю немного бёдрами в предвкушении.

Шуршание презерватива.

Вдох. Толчок.

Касается — не только тела, но и чего-то глубже.

Каждое прикосновение — как пьянящий яд, пульсирующий по венам.

Я запрокидываю голову, тело выгибается, руки немного скользят. Но мне плевать.

— Ян... — выдыхаю.

Он наращивает темп, пальцы снова берут в плен клитор, от чего перед глазами мелькают разноцветные искры. Я глотаю воздух ртом, пар будто обжигает лёгкие.

Его член заполняет меня раз за разом. И это чувство наполненности — весь мой мир в этот момент.

Тёплый. Влажный. Яркий мирочек.

Я чувствую, как он касается — плотнее, глубже, сильнее. Заполняет меня до предела, и это... не объяснить словами.

Это как вздох в жару.

Он двигается — ритмично, глубоко, доводя до точки, где я уже не я.

— Моя сладкая... — шумно на выдохе, голос низкий, чуть сорванный.

— Да... — выдыхаю я, — боже... да.

И мне больше не нужна опора.

Он — вся опора, которая мне сейчас нужна.

Больше не могу. И не хочу.

Оргазм накрывает яркой феерией и приятными судорогами по всему телу.

Ян делает ещё несколько толчков, и я чувствую, как на мне сокращается его член. Он никогда не заканчивает в меня, даже в презервативе. Я ощущаю эту приятную пульсацию его члена на копчике.

Руки соскальзывают со стены, но он подхватывает крепко. Поворачивает к себе и прислоняется лбом к моему. Он не отпускает. Глаза закрыты.

А я — всё ещё пульсирующая, тёплая, размытая — зарываюсь лицом в его шею.

Когда я, наконец, решаюсь принять душ, Ян уже выдохшийся, спокойный, почти отстранённый. Но... целует меня в лоб. Приводит себя в порядок. Затем кивает в сторону ванной и выходит, оставляя одну.

Вода льётся горячая, почти обжигающая.

Я поддаюсь каплям, стою под струёй, пока плечи не расслабляются, пока кожа не становится розовой.

Волосы мокрые, тяжёлые.

Когда выхожу, завёрнутая в полотенце, Ян уже почти собран.

У зеркала, расчёсывает волосы, застёгивает запонки.

На нём костюм, серо-графитовый, подчёркивающий плечи и осанку.

Как же ему идут эти чёртовы костюмы.

Сразу другой человек.

Дальний. Уверенный. Сексуальный.

Я стою, слегка обтёршись, и спрашиваю, будто между прочим:

— У тебя есть фен?

Он мельком смотрит на меня через зеркало, кивает в сторону нижнего ящика:

— В тумбе, слева.

— Спасибо, — выдыхаю.

8 Марта

Говорят, Международный женский день — это про сильных, уверенных, независимых.Про женщин, которые знают себе цену, умеют отстаивать границы и выбирают только себя.

Я...Я себя такой не ощущаю.

Не сегодня.

Не сейчас.

Поэтому я не праздную.

Не жду поздравлений, не выставляю сторис с тюльпанами, не надеваю платье. Не покупаю себе шоколад «в знак любви к себе». Мне не до этого.

Цветов я тоже не жду. Особенно от Яна. Это будет выглядеть не как внимание, а как насмешка.

Пусть будет просто день.

В универе, как ни странно, праздник есть, но без шаров, цветов и кринжовых открыток с розами и надписями «будь счастлива, красавица».

Это же ФЕМИНИЗМ.

У нас творческие и мощное движение, и тут 8 Марта — не про тюльпаны и улыбочки, а про права, протест и борьбу с патриархатом.

На всякий случай, чтобы никто не перепутал, на входе висит плакат:

«8 Марта — не повод поздравлять, а повод задуматься».

Кира ухмыляется, проходя мимо него, и я вместе с ней.

Мы стоим у лестницы, наблюдаем, как первокурсницы раскладывают на столе листовки, а кто-то пишет фломастером на ватмане «Быть женщиной — не обязанность быть удобной».

Я пью воду и спрашиваю, лениво:

— Когда там молодожёны вернутся?

Кира, не отрывая взгляда от девчонок с маркерами, отвечает:

— По-моему, послезавтра. И потом опять поездка куда-то. Мира писала, что Олесь то ли забыл паспорт в отеле, то ли уронил его в кокос. Короче, они чуть не остались на отдыхе навсегда.

— Ну, было бы логично. Официальное бегство из рутины брака. — Я улыбаюсь. — Только кто нам тогда морали читать будет, да анекдоты рассказывать?

Кира пожимает плечами и снова останавливается, как будто приглядывает, чтобы никто не написал на плакате что-нибудь вроде «женская магия начинается с улыбки».

А я думаю, что, может, и хорошо, что всё вот так. Без поздравлений, без «маленькая моя», без лицемерия.

На телефоне — куча непрочитанных. Фанаты поздравляют «из всех щелей».

В том числе есть важные сообщения — от родителей.

Открываю.

Мама прислала цветочек из эмодзи и сердечко.

Папа — голосовуху. Его привычный хрипловатый голос:

— Эвочка, с 8 Марта тебя. Это не про лозунги и митинги, это... просто про тебя. Про женщин, какие они есть. Сильные, красивые, вредные, любимые. Как твоя мама, — слышен шорох, потом: — Оля, иди сюда, я тебя поздравляю!

— Да что ты, опять снимаешь? — фоном мамин смех.

— Цветы, подарок и поцелуй. Всё по классике. Кофе сейчас принесу.

Я невольно улыбаюсь, слушая.

Старомодно.

Мило.

Как будто из другого мира, в котором никто не делит праздник на «борьбу» и «коммерцию».

У них там, наверное, всё как обычно — любовь, с утра, в халате, с подносом и горячим кофе.

И я рада за них, но потом... грущу.

Потому что тоже хочу разделить этот день с ними.

Сидеть за столом. Смотреть, как папа нарочно громко чмокает маму в щёку, пока она прикрывает лицо рукой и смеётся.

Пить чай.

Быть дочкой, а не... взрослой.

— Мы идём сегодня в клуб? — Кира выдёргивает меня из этих мягких грёз.

Я моргаю, возвращаясь.

Она смотрит на меня поверх очков, уже без капюшона, с серьёзным лицом.

— Разве что после съёмок, — говорю. — Тимур сказал, что сегодня всё по графику.

— Тимур всегда так говорит, — бурчит она. — А потом втаскивает вас на три дубля на морозе.

Я фыркаю — работа такая.

Ну что ж. Погуляем после съёмок.

Съёмочный день с Яном — в его репертуаре. Холодный, собранный, точный до запятых.

Сегодня — обзор на какую-то чересчур дорогую и чересчур глянцевую машину, название которой я даже не запомнила с первого раза. Что-то с «GT» и пафосом.

Ян читает текст без ошибок.

...«Компания представила обновлённую версию Vantage GT3, предназначенную для участия в соревнованиях, таких как Rolex 24 в Дайтона. Этот автомобиль оснащён 4,0-литровым твин-турбо V8 двигателем и построен на алюминиевом шасси, аналогичном дорожной версии Vantage. GT3-версия предназначена исключительно для треков и не предназначена для дорог общего пользования»...

Он улыбается строго по таймингу, поправляет пальто на камеру с такой точностью, будто это хирургия.

Я — за кадром, с планшетом, петличкой и холодным носом. Молюсь про окончание рабочего дня.

В офисе и на площадке пахнет праздником: у входа кто-то поставил вазу с розами, у монтажёров шоколад в коробке, кто-то смеётся, кто-то хвастается «кто ему что подарил».

А меня от этого воротит.

8 Марта как фон, как помеха, как фарс.

А Ян даже не оглядывается.

Работает, как всегда.

Мы снимаем последний кадр.

— Это точно машина для Яна, — произношу я, выходя в кадр. — Он любит, когда его слушают.

Добавляю это ехидно, с полуулыбкой, будто мимоходом, но на самом деле — очень даже в цель.

Мы оба в кадре. Стоим рядом, фон — глянцевый Aston Martin Vantage GT3, не машина, а произведение тщеславия на колёсах.

— Главное — слушать с умом. А не слепо следовать, — улыбается.

Оу.

Он тоже умеет быть язвительным.

Хмыкаю, прикусываю щёку изнутри — и шире улыбаюсь.

Вот она, наша химия — яд с обеих сторон.

После съёмки Ян сразу уходит.

Без малейшего намёка на поздравления и внимание. Ни привет, ни пока.

Просто закрыл планшет, кивнул оператору — и исчез. Ну да и ладно.

Я вытаскиваю телефон, набираю Киру. Голос у неё знакомый, сонный и как будто немного виноватый.

— Эээ... привет...

— Ну что, идём в клуб? — бодро спрашиваю, хотя сама знаю ответ.

Она мнётся, отнекивается, тянет фразы.

Потом:

— Просто, ну, мы, короче... с Костей думали... может, фильм... ну...

— Ясно. — Улыбаюсь в трубку. — Не объясняй. Всё норм.

И правда, чего обижаться?

У кого-то вечер с парнем и попкорном,

а у меня — мокрые волосы и рваная тишина в кармане.

Вздыхаю, отключаюсь.

Город уже светится огнями.

А я стою с рюкзаком у парковки, рядом с машиной, похожей на злую жабку, и думаю: ну что, котёночек, куди тепер?

Решаю сама себе устроить праздник.

Без фанфар, без повода, просто потому что могу.

Заваливаюсь в супермаркет — голова гудит, руки в карманах, на лице ноль желания общаться.

Направляюсь сразу к алкоголю.

Две бутылки шампанского. Одна — на вечер. Вторая — пусть будет.

На кассе мужик — какой-то странный тип с пивом и улыбкой:

— Простите, вы случайно не Эва? С канала про машины?

— Нет. — отрезаю коротко, даже не глядя.

Не в настроении.

И вообще, хватит.

Бросаю взгляд на полку рядом — конфеты. Шоколадные, с начинкой, яркая упаковка. Хватаю одну.

Чёткий список: шампанское, конфеты — всё. На кассу!

Но люди в магазине не сдаются.

Некоторые подходят, как будто специально —

«А вы... случайно не...?»

Кто-то улыбается, кто-то просто пялится, одна девушка вообще шепчет:

— Мой парень вас обожает.

— Поздравляю, — бурчу и иду мимо.

Пакет в руке, лицо каменное.

Только бы дойти до остановки. Только бы никто больше.

Но судьба, конечно, не в настроении.

На автобусной остановке меня уже ждут.

Точнее, ждали автобуса... пока не увидели меня.

Фан-база Яна. Блять.

Три девочки, лет по семнадцать, в одинаковых пуховиках и с одинаковыми взглядами.

— Это она, — шепчет одна.

— Точно. Блин, а в жизни она вообще не выглядит, как в видео, — отвечает другая чуть громче.

Смотрят нагло. Оценивающе.

Я опускаюсь на лавку, ставлю пакеты с шампанским у ног и делаю вид, что меня нет.

Но они подходят. Конечно.

— А вы реально встречаетесь с Яном?

— Ну, с канала... с машинами...

— Просто... не знаю, он такой классный, а вы всё время ведёте себя как будто... ну...

— Как будто вам всё пофиг, — врезает одна, и её подружки захихикали. — А он старается, вообще-то.

Я поднимаю бровь. Смотрю на неё, как на громкую рекламу по ТВ, которую невозможно выключить.

— Постоянно его обижаете в роликах, перебиваете. Видно же, что он раздражается.

— Он же терпит, потому что добрый. А вы... ну, просто рядом стоите.

Я строю удивлённую рожу — добрый? Наивные. Но ничего не говорю.

Ни злости, ни защиты — просто спокойствие. Сижу. Молчу. Смотрю, как автобус ещё не приехал. А они продолжают. Про то, что «раньше видео были душевнее», что «сейчас он выглядит уставшим», что «непонятно, что он вообще в ней нашёл».

Во мне.

Так и говорят.

И в какой-то момент я понимаю:

а я, по их мнению, вообще ошибка в кадре. Лишняя в его жизни.

Фоновый шум рядом с их принцем.

— Пора уже научиться нормально водить машину, — бурчу себе под нос, пряча лицо от очередного взгляда в мою сторону, — и перестать кататься в этих автобусах как школьница. Права же после съёмки у меня остались.

Автобус наконец-то подъезжает.

Я закидываюсь внутрь, даже не оборачиваясь. Сажусь у окна, утыкаюсь в телефон, делаю вид, что меня не существует. Хочется тишины.

И, желательно, пульта с кнопкой "выкл" для всего мира.

В подъезде на пороге моей квартиры ждёт сюрприз — огромный букет роз. Кроваво-красные, хрустящие, свежие. Неужели? Сердце ёкает. Я поднимаю записочку.

Ровными буквами — «От главного поклонника и заботливого начальника — спасибо за просмотры».

Хмыкаю. Ну дурында, думала, это от Яна. Я смотрю на гигантский букет. Там, наверное, тысяча роз. Такой букет начальники за просмотры не дарят.

Подозрительно.

Но красиво, так что открываю дверь и раком - боком втаскиваю красоту в квартиру. Ну не выбрасывать же... вот Тимур — удивил.

Дома я сбрасываю куртку прямо в коридоре.

Рюкзак — в угол. Обувь — под плинтус.

Включаю музыку — что-то громкое, ритмичное, чтобы перебить голос этих фанаток в голове.

Те, кто знают, «как мне повезло».

Открываю шампанское. Пробка вылетает с глухим хлопком, почти как выдох. Наливаю в высокий стакан — бокалов не ищу, мне и так норм.

Открываю конфеты. Беру одну, потом вторую.

Сладко. Липко. Именно то, что надо.

Сегодня всё же праздник. Ну, этот... феминистский. А я же сильная и независимая!

В ход идет вторая бутылка. Не вышло отложить про запас.

Так... горько и сладко одновременно.

Словно кто-то насыпал сахар в соль и сказал: «ешь, день такой».

Шампанское холодное, шипит на языке.

Конфеты липнут к пальцам, как будто спрашивают: «ну хоть мы тебя утешаем?»

Я врубаю ещё громче музыку.

Что-то попсовое, бестолковое, с припевом, который легко орать даже с полузакрытыми глазами.

Устраиваю караоке с танцевальным номером. Прямо в комнате.

Ору в полную силу, фальшиво, но искренне: про любовь, про свободу, про то, как всё будет хорошо.

Ору так, как будто могу себя перекричать.

И в какой-то момент ловлю себя на смехе с бокалом в руке, в разных носках и старой футболке, посреди комнаты — абсолютно одна.

Но зато какая я классная! Вон какой букет подарили — в интернете бы обзавидовались. Жаль работа не позволяет запостить красоту у себя в сторис.

Слышу звонок в дверь. Ещё один сюрприз! Звук резкий, слишком чёткий, как будто из чужого фильма.

Делаю тише музыку, плетусь в прихожую — с бокалом в руке, с конфетой во рту, в носках и с растрёпанными волосами, напевая строчку про «любовь, похожую на сон».

Ну кто же это может быть? Зуб даю — мой хозяин пришёл.

Я подхожу ближе, щурюсь в глазок...

И, конечно, не ошибаюсь.

Стоит, как будто у него всё под контролем. Но мои вопли, наверное, слышал весь подъезд.

Он в пальто, с тем самым выражением лица, которое хочется и стереть, и целовать.Открываю. Смотрим друг на друга пару секунд.

— Явился, — вякаю, не сразу сбрасывая тон.

Он смотрит спокойно, оценивает:

бокал в руке, открытая коробка конфет, где-то на фоне уже орёт караоке-версия «Toxic», на мне — старая футболка до середины бедра и, судя по глазам, бокал уже не первый.

Я не жду упрёков, просто разворачиваюсь и иду в комнату.

Он закрывает дверь и следует за мной.

— По какому поводу праздник? — спрашивает с тем самым приподнятым тоном.

— А ты не в курсе? — машу рукой с бокалом. — Сегодня восьмое марта!

— Ага. И ты, значит, решила устроить... разнос?

Он скользит взглядом по открытой пачке конфет, торчащей пробке и сбившимся носкам. Останавливается на огроменном букете роз. Записку не читает, и дураку понятно, от кого подарок. Недоволен, и я от этого — довольна.

— Да! — оборачиваюсь резко. — А ты всё портишь!

Он приподнимает бровь.

— Я?

— Да. Я тут, понимаешь, пела. И танцевала. И было прекрасно. Пока ты не явился со своей вот этой... рожей.

— Интересное определение для моего лица, — хмыкает он.

Я уже смеюсь. Или плачу. Или и то и другое сразу. Делаю несколько жадных глотков из бутылки, дыхание сбивается.

— Сколько ты ещё будешь меня мучить, Ян? — голос дрожит.

— А сколько ты будешь вести себя как дура?

— Как дура?! — взрываюсь.

Бросаю бутылку в стену — звон стекла, всплеск шампанского, капли на полу, и мне всё равно.

— Так это ты меня такой и делаешь! И вообще, пока тебя не было - все было прекрасно! А сейчас...сейчас у меня уже есть тот, кто меня любит, и... и он ещё лучший любовник, чем ты! Много таких! Но ты всех отпугиваешь своими выходками на площадке!

После моих слов о любовнике глаза Яна становятся какими-то тёмными и опасными. Он сжимает руку в кулак, но спустя мгновение берёт себя в руки. Подходит ближе, тянет руки, чтобы усадить меня, но я, не думая, отталкиваю его — пинком в грудь.

Ноги скользят по лужице шампанского, и я падаю — плюхаюсь на задницу, руки инстинктивно выставляются —

и впиваются в осколки.

Боль острая, моментальная.

— Не трогай меня! — кричу.

Он замирает.

Я вижу, как у него дёргается челюсть,

руки сжимаются в кулаки — и что-то внутри него будто удерживается.

— Ты не умеешь любить! — выкрикиваю.

Это не просто обида — это вся моя суть, вывернутая наружу. Единственная по сути претензия.Та, что сидит глубже всего.

— Король холодного королевства,

живущий в своём отстранённом замке! А я да, как дура... лезу и лезу туда, хватаюсь за каждую крошку внимания, а потом снова — за борт.

Голос срывается.

— Неужели я не заслужила хоть каплю? Хоть каплю любви?..

Пробую подняться, но ноги не держат.

Пододвигаюсь к стенке, сажусь,

руки в крови, в осколках,

но не чувствую.

— Ты целуешь меня, дразнишь...

потом снова этот ледяной взгляд.

Будто мы вообще не знакомы!

Будто я просто вещь. Игрушка.

Наигрался — и выкинул.

И всё.

Я дышу прерывисто,

слёзы текут, горячие, настоящие.

— Но что-то же изменилось.

Я вижу, Ян. Ты больше не тот. Ты не надменный ублюдок из школы. Ты возишься с собакой, живёшь в хрущёвке, спасаешь котов,

а сам — всё ещё пытаешься быть прежним.

— Зачем ты подпускаешь меня, если я тебе не нужна?..

Голова опускается.

Глаза закрываются.

И слёзы просто текут.

Тихо.

Беззвучно.

До дна.

— Ты... Я звонил тебе. Ты не ответила. Я... волновался, — говорит он и осторожно садится рядом.

Но когда я поворачиваюсь к нему — он отводит взгляд. Не в своей обычной холодной манере. А как будто... теряется. Реально не знает, что делать с моими слезами, с собой, с нами.

— Я очень боюсь, Эв.

Боюсь, что снова тебя потеряю.

То, что было между нами — это не...это не то, что забывается. Ты же знаешь.

Я сижу в шоке, не двигаюсь.

Настолько, что даже боюсь глотнуть слюну — вдруг спугну откровение.

Он говорит это спокойно, не выплёскивая, а будто выдавливая.

По слову.

По миллиметру.

— Я предал тебя, да. Это верно. Но то, что сделала ты... — он делает паузу,

— ...это было ещё хуже.

Тут я не согласна. Внутри всё протестует — как это — хуже?! Но я не перебиваю. Пусть скажет. Может, другого момента не будет.

— И вот это... всё это — мешает. Доверять. Быть честным. Просто... быть собой и... с тобой... Эти идиотские поступки в школьное время — он усмехается, но без радости — они как якорь. Не дают начать сначала. А я... — он выдыхает, — я слишком долго был один. И стал таким..Я не знаю, Эв. Я не умею открываться вот так. Не умею, или не могу — сам уже не понимаю.

Я слушаю — и ощущаю, как камень в груди растёт, давит, становится частью меня. Я не могу выдавить ни слова.

Просто... тишина. Тёплая, сырая от слёз.

Я кладу голову ему на плечо.

Он не отстраняется.

— Ты можешь мне доверять, я больше не предам, если и ты...тоже — выдавливаю, голос дрожит,

подтягиваю сопли, вытираю рукой лицо.

Глупо, но трогательно.

Мы сидим на полу, среди разбитого стекла, и, чёрт побери, вроде наконец-то сдвинулись с мёртвой точки.

— У тебя всё ещё идёт кровь, — он берёт мои руки, как будто они хрустальные. — Где аптечка?

— Кухня. Вторая полка слева, — отвечаю, чувствуя, как всё внутри крутится, будто меня качает изнутри. Голова тяжелеет, шампанское делает своё дело.

Он ненадолго исчезает.

Я, пока он возится, перекатываюсь на подушки.

Мир кружится, будто вместе со мной танцует этот дурацкий вечер.

— У тебя ничего нет, кроме аспирина, — ворчит Ян, возвращаясь.

Садится рядом.

Достаёт ножик, бинт, бутылку водки.

Смотрю на это всё с недоверием.

— Самодельная операционная? — шепчу.

— Придётся, — сухо.

Он берёт мою окровавленную руку.

Вынимает осколки. Один за другим.

Терпеливо, точно, почти нежно.

Я стараюсь не дёргаться, но губы дрожат от боли.

— Будет жечь, — говорит, вымачивая бинт в водке.

— Если поцелуешь — не почувствую, — пытаюсь улыбнуться.

Он улыбается и затем целует меня в губы. В животе сразу порхают бабочки, и я начинаю улыбаться как дурочка. Боль действительно отходит на второй план.

В это мгновение чувствую себя не одинокой.

Он бережно перебинтовывает мои руки, уносит бутылку и бинт.

Я зажигаю свечу, ту самую, что больше для уюта, чем для света, и сажусь на подушки возле дивана. Курить бинтованными руками — то ещё удовольствие. Но пофиг, после такого мне это жизненно необходимо.

Пламя мерцает, Ян садится рядом, забирает сигарету у меня изо рта, делает затяжку.

— Что с тобой, Ян? Что вообще происходит?

Он молчит. Потом берёт шампанское, отпивает прямо из горлышка. Сначала медлит, но потом слегка кивает сам себе.

— То, что произошло между нами... это изменило всё. Всё стало другим. Я боялся...Боялся признаться себе, что влюбился в тебя. Это ощущалось как нелепость, но и в то же время безумие. Ведь ты... мой питомец, та, кто был «ниже» по всем параметрам. И семья у тебя простая. Ты не пойми меня неправильно, просто мне с детства вдалбливали весь это бред про бедняков. Это так тупо. Ну и как я мог? Не хотел признаваться себе.

Еще и Марат поддевал, говорил что я влюблен в тебя — а я с ума сходил. Я пытался доказать, что ты мне никто. Даже себе. Поэтому и поступил так подло. Согласился на этот идиотский спор. Хотел чтобы все раз и навсегда поняли, ты для меня никто, — он горько хмыкает.

Я слушаю. Даже не шевелюсь.

А он продолжает:

— А потом ты отвернулась, исчезла. Вот тут и началась агония. Твое поведение меня убивало. Твоё отсутствие меня ломало. От понимания что это моя вина, было только хуже... И чтобы ты знала, я никогда не катался на том Макане. Правда. Он до сих пор стоит в гараже. Всё это... показуха. После всего, что случилось, я ушёл из школы, хотел вернуть тебя. Пытался хоть немного погреться под твоим светом, но ты стала холодной. И я был готов на всё, клянусь. Ты знаешь. Ты знала... а потом сделала это... скажи, Эва, разве так поступают с теми, кого любят?

Смотрю на него. Да, я поступила ужасно, этот урок я давно усвоила. Но и он ведь не святой.

— Ты тоже смог сделать это со мной. И бровью не повел.

— Я другой, — грустно усмехается он.— Ты лучше. У тебя есть благородство. Ты свет.

Сначала я хочу съязвить. Но понимаю — он не шутит. Он правда так думает.

Он действительно считает, что я — «лучше». И от этого мне хочется закричать.

Я сжимаю губы.

— Если бы я мог вернуться в тот момент, в тот номер, я бы изменил всё. Но, знаешь... мы наверное с тобой все-таки равны.

— В чём?

— Мы стоим друг друга. — Он улыбается. — Но не смотря на это, довериться кому-то... для меня это почти невозможно.

— Поэтому и все эти игры?

— И из-за этого тоже, — кивает он. — Когда я увидел тебя в студии. Как ты сидела в том розовом кресле... Я думал, да, я хотел сделать тебе больно. Будто сама судьба этого хотела. Но потом... ты снова начала ко мне тянуться. И я совсем потерялся. Хотел отстраниться на безопасное расстояние. Но было уже поздно. И теперь мне сносит крышу. Постоянно.

Я замолкаю, играю с пачкой сигарет.

— Что было потом? — тихо спрашиваю.

— Потом?.. А, после... кхм... Я окончил школу, но экстерном. Папа решил, что я должен учиться за границей. Ну и я послал всё к чёртям. Мы поругались. После тебя во мне что-то щелкнуло. Впервые я так достойно ему противостоял. Из-за этого я ушёл из дома. Без денег, без связи. В кармане — пара сотен наличкой, карточки, которые отец тут же заблокировал, и телефон. Его я сразу же продал. Ночевал на вокзале. Работал, где придётся. Потом добрые люди помогли, и я снял квартиру, поступил в универ, где был сумасшедший недобор. Нормальные вузы для меня закрыты, отец перекрыл все пути. Я мечтал не встречать тебя снова.А теперь вот боюсь потерять.

Я не смотрю на него. Мне страшно. Всё слишком настоящее. Он говорит, как на исповеди.

— Я не хотел, чтобы всё вышло так. Серьёзно. Я пытался убедить себя, что ненавижу тебя. Потому что ты бесила. Тем, как у тебя всё на своем месте. Учёба, друзья, дело, которое тебе нравится. Ты раздражала просто тем, что была. Я делал всё, чтобы ты сама ушла. Убежала. Но ты ведь зубами вцепилась в этот конкурс. Не отпускала.

На Новый год я решил: всё. Мы в расчёте. Сработались — и разбежались. Новый год, новая жизнь. Но это уже ничего не изменило. Потому что ты уже была внутри. Как что-то, от чего не избавиться. А потом появился Тимур.

И вы с ним... чёрт, вы как красная тряпка для быка. Особенно ты.

А когда мы с тобой переспали...

Всё. После этого всё снова стало по-другому. Так не бывает, если человек тебе безразличен. Ты тоже это знаешь...

— Да... — только и всё, что я могу выдать.

Затем мы молчим, долго так. Курим одну на двоих. Я тушу сигарету. В воздухе вместе с дымом витает куча эмоций, и я вдыхаю их, пережёвываю. Хочется сбавить обороты и дать себе время на переваривание.

— Сколько у тебя было любовников? — вдруг резко спрашивает он и поднимает моё лицо. Смотрит прямо в глаза.

— Если честно... ни одного, — шепчу. — Ну... был один парень, мы встречались пару месяцев, но ничего не вышло.

— Два года никого? — удивляется.

— Ага.

— Маленькая... — тянет Ян и притягивает меня ближе, смеётся. —

Ты же так уверенно говорила, что у тебя были и есть любовники круче меня, что я аж поверил.

— Прости...

— Вот глупенькая, — он прижимается к моей щеке. — От тебя шоколадом пахнет. Сладкая.

Ты же не думала, что я не накажу тебя?

— Вообще-то...

— У тебя, кажется, набор для фондю был? — спрашивает он с прищуром.

Я не сразу понимаю, к чему это. Киваю.

— Раздевайся.

Он уходит на кухню, оставляя меня с дурацкой улыбкой на лице и лёгкой дрожью в пальцах. Я сбрасываю одежду, оставаясь в белье, и ложусь на кровать. Кожа горит, дыхание сбивается от одного только ожидания. Сердце стучит, будто я снова подросток.

Ян возвращается с коробкой. Растёгнутая рубашка, растрёпанные волосы, взгляд — тяжёлый, сосредоточенный. Именно тот, от которого внутри всё сжимается, а потом — резко отпускает. Я уже почти уверена, что знаю, что за «наказание» он придумал.

Он ставит фондюшницу на прикроватный столик. Потом зажигает огонь под чашей, и шоколад начинает плавиться — медленно, вязко, с характерным запахом горечи и пряностей. Этот аромат въедается в воздух, в волосы, в мои мысли.

— Устраивайся поудобнее, — голос у него низкий, немного хриплый.

Я слушаюсь. Ложусь ровно, замираю, будто на экзамене.

Он стаскивает бретельки с моих плеч, проводит пальцами по ключицам.

— Хочу попробовать, как ты сочетаешься с шоколадом.

Он макает пальцы в густую, горячую массу и капает каплю на мой живот.

Я вздрагиваю.

— Горячо?

— Ещё как...

Он смотрит, как шоколад стекает вниз, потом наклоняется и слизывает каплю — медленно, с нажимом, оставляя за собой след. Меня обжигает изнутри. Не только от тепла — от его взгляда. От его языка. От намеренности в каждом движении.

Следующая капля — на внутреннюю сторону бедра.

Он кладёт ладонь мне на колено, не давая дёрнуться, и слизывает. Медленно. Потом прикусывает кожу там, где уже нельзя. Я тихо всхлипываю.

— Ты становишься вкуснее, — выдыхает в кожу. — С каждой каплей. Моя сладкая девочка...

Я почти не слышу слов. Всё тело — одна пульсация, один отклик на его прикосновения.

Он касается губами груди — сначала легко, обводя контур. Снимает бюстгальтер. Потом шоколад по изгибу — и снова язык. Я стону — коротко, глухо.

— Ян...

Он улыбается.

— Что, сладкая?

— Это слишком...

— Именно.

Он разводит мои колени — нежно, но уверенно.

Шоколад — уже просто часть ритуала. Он макает палец, ведёт липкую дорожку от бедра к краю трусиков. Я выгибаюсь, не в силах сдержаться. Он наклоняется и слизывает — с наслаждением, глубоко. Воздуха почти нет.

Он снимает мое бельё, будто разворачивает подарок. Медленно. С вниманием к каждой реакции.

— Знаешь, что самое вкусное в фондю? — шепчет, скользя ладонью по моему животу.

— Что?.. — хриплю.

— Когда не только сладко. Когда горячо.

Пальцы скользят между ног. Осторожно.

Он будто изучает, проверяет — готова ли я. А я уже давно не дышу. Просто дрожу.

Он входит в меня пальцами — медленно, точно, глубоко. Я резко стону, подаюсь навстречу, вцепляюсь в простыню. Он доволен — видно по выражению лица. По тому, как нащупывает ритм.

Второй рукой он черпает шоколад, обводит им мои соски. Грудь напрягается, кожа пульсирует. Он наклоняется, берёт сосок в рот — тёплый шоколад тает, растекается по телу.

Я стону громко, срываясь.

Пальцы продолжают двигаться. Касаются клитора. Я вздрагиваю.

— Ян...

— Ш-ш-ш...

Он гладит меня по щеке.

Потом — пустота. Он вынимает пальцы, и я почти хочу возмутиться — но он уже входит.

Без слов. Просто — входит. Полностью. Я зажмуриваюсь, стискиваю его плечи. Он двигается медленно. Вкусно. До дрожи. До полустонов.

— Быстрее, — шепчу. — Пожалуйста.

Он ускоряется. И с каждым толчком — я будто теряю контроль над собой. Мысли исчезают. Осталось только тело. Только Ян. Только это ощущение. Это тепло.

Он целует. Глубоко, прерывисто, с привкусом шоколада.

— Ты моя. Слышишь? Только моя, — выдыхает в ухо.

Я взрываюсь. Волна. Вспышка. Всё тело — в конвульсиях, губы открыты, но звука нет. Только выдох.

Он — следом. Сдавленный стон, тепло внутри. Движение замирает. Он обнимает, прижимает, укладывает меня на себя. Мы оба молчим. Я липкая. Уставшая. Счастливая.

— Это был ритуал фондю? — шепчу, уткнувшись в его шею.

Он смеётся тихо, грудью, и тёплым выдохом касается моего виска:

— Это был десерт. А теперь — отдыхай.

Я закрываю глаза, но уголки губ поднимаются сами.

Мозг уже не соображает, но мысли — шальные. Он чувствует это.

— Что? — спрашивает, чуть приподнимая голову, глядя на меня снизу вверх.

— Ты больше не сможешь меня прогнать, мы у меня дома, — говорю я.

Спокойно. Тихо. Как констатацию.

Он смотрит в упор.

— Я больше никогда тебя не прогоню — никогда, — отвечает.

Не улыбается. Не играет.

Я счастливая принимаю душ и проваливаюсь в сон.

9 Марта

Просыпаюсь от лёгкого сквозняка — окно приоткрыто. Комната пахнет шоколадом, свечами, нами. Тело вялое, расслабленное, как после долгого массажа или бури. Я поворачиваюсь — его рядом нет. Обидно, но ожидаемо. Простыня холодная. Подушка слегка смята, на тумбочке — моя пустая кружка, аккуратно выложенный бинт. Без записки. Без «доброе утро».

Внутри начинает тлеть какая-то злость и разочарование — почему всегда так?

Я встаю, еле накидываю футболку. Прохожу в кухню — чисто, тихо. Ни следа. Даже фондю вымыт. Конечно. Ян любит порядок. Я стою посреди кухни, босиком, с прикушенной губой.

Что он уйдёт, было понятно, но почему так неприятно? Особенно после вчерашних откровений. Но может, у него дела? Грустно, хотелось бы — чтобы он остался. Хотя бы на кофе. Или с объяснениями.

Я наливаю себе воду, смотрю в окно. Весна. На улице пахнет солнцем и асфальтом. А внутри — вкус сладкого, немного солёного и до боли знакомого ощущения: я снова одна.

Ну Ян глыба, что с него взять. У нас точно никогда не выйдет ничего нормального.

Принимаю душ — горячая вода смывает остатки ночи. Пена скользит по коже, она немного измучена засосами. Ладони болят под бинтами, плечи чуть ноют, но в этом есть своя прелесть: я ощущаю себя живой.

Вытираюсь, чувствуя прохладу полотенцем, и пытаюсь вспомнить, каково это — быть просто собой, без него. В зеркале отражается бледное лицо, под глазами лёгкие тени, но взгляд уже не такой растерянный. Я глубоко вдыхаю запах мятного геля для душа и выхожу одеваться.

Одеваюсь медленно: джинсы, свитер, волосы влажные, но я оставляю их распущенными — пусть ещё немного сохнут. В рюкзак кладу книги и наушники. Уйти бы куда-то далеко — единственная мысль, которая у меня есть. Но ещё сильнее тянет на улицу, туда, где тепло, и настоящая весна.

Перед выходом смотрю в зеркало: поцелуй и его «никогда не прогоню» звучат теперь как издёвка. Может, у нас и не будет никогда «нормального», ведь я точно не хочу жить в постоянном ожидании минутной ласки.

Сегодня я встаю на собственный путь.

Шагаю к двери, беру ключи, последний раз оборачиваюсь на пустую кровать — и ухожу навстречу новому дню.

В универе меня ждёт Кира — вся такая тёплая, в объёмной кофте, с кофе в руках.

— Я тебе тут взяла латте. И с ванилью, чтоб жизнь была слаще.

— Поздно, — бурчу.

Она мерзкая уже с восьми утра, когда встала с постели.

Она кивает в сторону аудитории:

— Муха младший там. Уже жаловался на чью-то «распущенность и медийность».

Я закатываю глаза.

Препод по скульптуре. Данил Мухин.

Молодой, с бородкой и в кедах, вечно с кофе и сарказмом.

Сын декана. Неприкасаемый.

И, судя по всему, мой личный фанат с фетишем на публичное унижение.

Сажусь в аудитории, стараясь слиться с интерьером. Бесполезно.

С первых минут — всё внимание на меня. То есть не внимание, а подача на блюде.

— Владимировна, — тянет он, будто пробует моё отчество на вкус. — Звезда TikTok и автомобильного контента, как мило. Надеюсь, вы ещё не забыли, что скульптура требует не камеры, а хотя бы мозга?

Лёгкий смешок в аудитории.

Я делаю вид, что не задело. Но внутри — щёлк.

Он подзывает к доске.

— Покажите нам, пожалуйста, как именно вы лепите форму с душой, а не как вы привыкли — на публику.

Выкладываю эскиз. Нормальный. Не шедевр, но вполне.

Он смотрит, щурится, прищур такой «я сейчас сделаю из тебя фарш».

— Интересно. Очень... фанатский подход.

— Что именно вас смущает? — спокойно спрашиваю.

— То, что вы пытаетесь из куска глины сделать не форму, а непотребство. Это же не рекламный макет для вашего... как его... бойфренда?

Тут уже всё понятно.Это личное.

Он дальше вещает, красиво, громко:

— Скульптура — это когда ты лепишь боль. Опыт. Трагедию. А не вот это: грудь, носик, контур. Это все — не для души, а для просмотров.

— А вы что лепите, Данил Валериевич? — спокойно, тихо. — Только порцию зависти?

Он замолкает. Взгляд холодный.

— Садитесь.

Сажусь. Руки дрожат.

И вроде унижение закончилось, но у меня начинает предательски орать телефон — рингтон верещит на всю аудиторию, и я быстро скидываю входящий, еле откопав смартфон в сумке.

— О, ну вот опять! Совсем никакого уважения, — злобно цедит препод. — Ах да, какое там! Я забыл, что у нас тут звезда учится, и ей не нужна минутка!

— Извините, — только и бурчу я.

Кира сразу тянет ко мне блокнот, как будто прикрывает от всего мира.

— Он — мудак, — шепчет она. — Ему просто не дали порцию внимания в детстве.

— Или порцию мозгов, — усмехаюсь.

Но смех — хлипкий. И короткий.

Я вырубаю телефон.

В коридоре ко мне подходит девочка. С параллели.

— Ой, а можно с тобой сфоткаться?

— Можно, — киваю.

Улыбаюсь в камеру, как умею.

Вторая девочка сзади — шепчет:

— Ну хоть в жизни у неё кожа не такая идеальная, как в кадре.

— Ага, и она ниже, чем казалась.

— А Ян в неё реально влюблён был, ты веришь?

Моя улыбка трещит.

Кира хватает меня за руку:

— Пошли отсюда.

— Ага. А пропуски потом как закрывать?

— Мы всё уладим лично с Мухой, идём!

На обеде я сижу, тупо смотрю в тарелку. Кира рядом жуёт салат.

— Хочешь, я натравлю на него нашего препода по истории? Там такая дама, у неё когти посильнее.

— Не стоит. Я не хочу никаких проблем.

Внутри неприятно гудит.

Слава работает, пока ты держишься подальше от людей, осторожная и немного высокомерная. Но стоит тебе оголить слабость, показаться живой, простой — они чувствуют это. Для них ты сразу лёгкая добыча — звезда, соперница, проблема. И они сделают всё, чтобы ты это поняла.

После пар я выхожу из корпуса, как будто сбрасываю с себя пласт пыли.

Солнце слепит глаза, асфальт парит, март играет в весну.

Кира отстаёт — её поймали Олесь с Мирой, им нужно уладить какие-то дела в её общаге. Я не жду, быстро прощаюсь.

Иду медленно, всматриваясь в экран телефона. Ничего. Ян не написал. Ни слова. Ни намёка.

Открываю свои заметки, смотрю на последнюю:

«Больше — никогда и ни за что.»

А где-то там, в шоколадной ночи, слова о преданности звучали как присяга.

Сажусь на ступени у главного входа. Достаю сигарету.

Тлеющий дым заполняет лёгкие, и я чувствую, как отступает злость.

Но не обида. Она всё ещё там — под кожей, под одеждой, в следах от его пальцев.

Подходит парень с нашей группы. Мы не общаемся.

— Эй, Эва?

Я киваю, не отрывая взгляда от асфальта.

— Я видел тебя у Мухина. Он придурок.

— Спасибо за честность.

— Ты сильная.

— Нет, — выдыхаю. — Просто упрямая.

Он уходит, а я остаюсь докурить.

На автобус нет сил — я просто не выдержу ещё одной волны «фанатской любви». Включаю телефон и вызываю такси. Ближайшая машина — через семь минут. Ощущение, будто это вечность.

Телефон начинает вибрировать ещё до того, как я успеваю положить его в карман. Звонит секретарша Павла.

Голос колкий, раздражённый:

— Эва, почему ты не отвечаешь на сообщения? У нас ограниченное время для съёмки! Машина арендована всего на пару часов! Ты должна быть на площадке, кровь из носа! Все уже на взводе! Спонсор требует вернуть автомобиль! Тимур с ним сцепился... тут такое творится, ты даже не представляешь. Приезжай. Срочно.

Я ничего не отвечаю. Ну кому вообще есть дело до того, что меня раскатывали на парах, пока они засыпали сообщения в рабочий чат? Да, я отключила телефон. Потому что не могу позволить себе ещё больше пропусков. Но и без этой работы остаться — тоже не могу. Я ведь пообещала родителям помочь оплатить бабушкин отдых в санатории... И так уже чувствую вину, что редко звоню, не интересуюсь её здоровьем. А теперь ещё и могу подвезти всех финансово. Еще и ремонт у родителей запланирован..

Такси наконец подъезжает. Я сажусь. На полпути вспоминаю, что не завтракала. А, ну да. Кофе с Кирой и скульптурное унижение — сытно, чё.

Сижу на заднем сиденье, вцепившись в ремень, а телефон вибрирует каждые тридцать секунд.

Первый звонок — «Ты где?»

Второй — «Ты должна была быть на площадке час назад!»

Третий — «Это непрофессионально, ты подводишь команду!»

Таксист — пожилой мужчина в очках — косится в зеркало. Будто я вот-вот начну рожать прямо в салоне.

Я молчу. Смотрю в окно. Потому что если сейчас заговорю — сорвусь. А прессинг сегодня не прошёл мимо.

Машина плетётся. Скорость — километров тридцать пять.

— Вы не могли бы ехать немного быстрее? — спрашиваю, стараясь быть вежливой.

Он хмыкает:

— Сейчас, девочка, пробки. Видишь? Весь город встал.

Конечно встал. И, естественно, именно на моём маршруте. Телефон вибрирует, звенит, умирает и снова оживает.

Павел:

«Ты где?»

«Через сколько будешь?»

Тимур:

«Можешь позвонить?»

«Ты нужна в кадре первой!»

«Эва, ну ты где, блин!?»

Я вдыхаю через нос — как на медитации. Начинаю ёрзать на сиденье, как будто это хоть как-то поможет.

Попой влево — ничего.

Попой вправо — всё то же.

Спина вспотела. Ладони прилипли к телефону.

— Быстрее нельзя? — прошу уже с отчаянием в голосе.

— А куда ж быстрее? Мне что, по крыше машин перелезать?

Да. Именно так. Может быть, тогда ты поймёшь, насколько я сейчас хочу сама добежать до студии.

Сжимаю челюсть. Прокручиваю в голове миллион вариантов:

Приехать и сниматься без макияжа?

Сказать, что попала в аварию?

Притвориться, что решила задержаться ради «драматичного появления»?

Ха-ха. Очень смешно, Эва.

Ты едешь на работу, где от тебя ждут блеска.

А у тебя — только мешки под глазами, внутренняя паника и ноль веры в себя.

Машина снова тормозит. Навигатор показывает: плюс одиннадцать минут.

Я тихо выдыхаю.

Телефон снова дёргается в ладони. Павел пишет капсом. Режиссёр проекта грозится уволить и лишить зарплаты.

А я просто сижу, прикусываю губу и снова ёрзаю на сиденье, будто могу растолкать пробку силой мысли.

В глазах — пелена злости, напряжения, усталости.

А под всем этим — одна простая, но неотступная мысль: Я обязалась работать. Перед мамой, которая всю жизнь таскала тяжёлые сумки с базара.

Перед папой, который не жаловался, даже когда не было зарплаты и болела спина. Они никогда ничего не просили. А я хочу им дать. Хочу, чтобы мама перестала вставать в пять утра.

Чтобы папа наконец поехал на рыбалку, а не ломал голову, как дожить до следующего месяца. Хочу, чтобы у них впервые в жизни было лето. Настоящее. С отпуском. С солнцем. Без тревоги.

И если ради этого мне нужно терпеть пробки, придирки, равнодушных преподов, токсичных коллег и снисходительных мужчин — я вытерплю.

Потому что это больше, чем просто я.

Это про тех, кто ждёт от меня чего-то большего. И я не подведу.

Такси наконец-то трогается.

Я вдыхаю. Глубоко.

На студию влетаю бегом — волосы растрёпаны, дыхание сбито, лицо вспотевшее.

Все вокруг уже гудели, как на старте Формулы-1. Камеры готовили, свет выставляли, кто-то что-то нёс, кто-то кому-то орал прямо в лицо.

— Где она была?! — взвыл Павел, завидев меня. — У нас эта малышка в аренде, часики тикают!

Он показал рукой на обтянутую чёрным глянцем Porsche — новенькая, с плёнкой на номерах, грозная и злая, как будто сейчас сама уедет, если её не снимать.

— Быстро в душ! — рявкнула гримёрша, перехватывая меня на ходу.

— Но я...

— БЫСТРО! — не дала договорить, уже потащила к трейлеру.

Я повиновалась.

Как пуля влетела в душевую кабину, сбрасывая одежду прямо по пути.

Холодная плитка, горячая вода, шампунь с лавандой — всё как в полевых условиях.

Мылась я, как будто могла отмыть стресс. Гоняла по себе губкой, пока в голове крутились слова Мухина, перепалки на парах, пробки, Тимур, родители, бабушка, санаторий, ожидания — и всё это в один огромный шум, который надо заглушить.

Я стояла под струёй, как будто могла раствориться в ней. Хоть на пару минут.

Потом быстро вытерлась, наспех натянула форму для съёмки — комбинезон, кроссовки, волосы стянуты назад.

На лицо — увлажняющий крем.

Открываю дверь гримёрки — и вижу Яна. Стоит у окна, держит телефон, что-то листает. Услышав звук — поднимает взгляд. Смотрит прямо на меня.

Я будто врезаюсь в этот взгляд. Внутри всё сжимается.

Утром он ушёл. И я до сих пор не поняла — всё ли было по-настоящему, или это снова просто... игра.

Я почти машинально делаю шаг назад, как будто меня швырнуло назад сквозняком. Поджимаю губы.

Мы же вроде... сдвинулись. Стали ближе. Но так ли это?

Он замечает мою реакцию.

— Всё в порядке? — спрашивает негромко.

Но голос... странный. Тёплый. Настороженный. Как будто он читает меня. И, судя по выражению лица, читает хорошо.

— Еее... да, — мямлю, чувствуя, как жар подступает к щекам, — а у тебя?

Он делает пару шагов ближе, уголки его губ приподнимаются в улыбке:

— Отлично. Как спалось, котёночек? Прости, пришлось уйти пораньше сегодня. Не хотел тебя будить. Я писал смс, но ты не ответила.

Котёночек.

Это слово срывает тормоза.

Я выдыхаю шумно, будто до этого задерживала воздух под водой.

Значит... всё в порядке.

Значит, мне не показалось.

И наверное я просто не увидела его смс.

Значит, тот вечер был — не фантазией.

Он подходит ещё ближе, тепло от него накрывает мгновенно. Пальцы скользят по моим волосам — медленно, как будто специально дразнит, будто проверяет: жду ли я.

— Ты готова? — шепчет с лукавой полуулыбкой.

— Да, просто... я немного опоздала, и... — начинаю лепетать, сбивчиво, путаясь в словах.

Но Ян уже наклоняется, не дожидаясь моих оправданий, и целует.

Жадно. Глубоко. С нажимом.

И всё — выключается.

Я вдыхаю в него, руки сами тянутся к его шее. Он подхватывает меня за бёдра, легко, уверенно, будто так и должно быть, и сажает на высокий гримёрный стул.

Поцелуй только крепче. Его ладони — на моей талии, поднимаются выше, чуть прижимают, пальцы зарываются в ткань.

Я выгибаюсь к нему навстречу, губы разгорячённые, дыхание сбивается.

— Тебя просто надо было остановить, — шепчет в перерыве между поцелуями, прикусывая мою нижнюю губу.

— Ты отлично справился, — отвечаю, цепляясь за его футболку.

Он целует меня снова, глубже, резче.

Моя спина касается спинки кресла, руки обвивают крепче его шею.

Он нехотя отрывается, его взгляд скользит вниз, а пальцы — по внутренней стороне моего бедра. Затем он быстро убирает руку.

— Если мы продолжим, нас точно никто не дождётся, — бурчит он, с трудом отрываясь от моих губ.

Лоб к лбу, дыхание тяжёлое, ладони ещё держат мои бёдра, и в голосе — что-то серьёзное.

— И... давай пока что не будем никому говорить, что мы... вместе? — говорит он почти шёпотом, будто не хочет, чтобы даже стены услышали. — Я не хочу, чтобы кто-то тебя трогал из-за этого.

Я понимаю, о чём он.

Про этих милых фанаток с глазами убийц, что уже пару раз устраивали мне облаву в туалете, в метро и под видео в комментариях. Он хочет уберечь.

Это звучит логично. И правильно.

Но внутри всё сжимается. Я же хочу кричать. На весь мир. Ян мой. Моё.

Но... я всё так же не готова к новой волне. К осуждающим взглядам. К шёпоту за спиной. К уколам, которые делают вид, что шутка. И уж точно — не готова снова объяснять родителям, почему я рядом с ним. Мама и так устроила целую тираду, когда узнала, что мы участвуем в конкурсе вместе, а потом еще и работаем.

Киваю.

— Конечно, — спокойно говорю.

Он смотрит внимательно, будто проверяет, правда ли я в порядке.

Я киваю ещё раз — уже увереннее

В этот момент — резкий стук в дверь.

— Пять минут, — кричит кто-то за ней. — Мы не успеем, если не выйдете!

Ян уходит, оставляя меня гримёрше, что ждала под дверью.

Мы закончили съёмки далеко за полночь. В павильоне царила глухая, наэлектризованная тишина, которую периодически разрывал голос режиссёра. Он был недоволен всем — темпом, светом, выражением глаз, выбором погоды за окном, кажется. И, разумеется, нами.

Меня раздражало его нытьё, усталость давила в виски, и я почти вслух предложила ему самому выйти в кадр и показать, как надо. Но Ян в этот момент легко, почти незаметно сжал мою ладонь. Без слов, без лишнего взгляда. Только этот жест — спокойный, тёплый, будто он знал, что я на грани.

Он и правда не терял самообладания. Ни разу. На обвинения и наезды отвечал ровным голосом, вплетал нужные интонации, играл по правилам, которых я терпеть не могла.

Я смотрела на него и поражалась. Как можно быть таким собранным, когда все вокруг тебя на грани нервного срыва? Как будто внутри него встроен какой-то стабилизатор, который не даёт перегреться.

Такой собранный в такие напряженные моменты...Наверное, Ян и спит строго по графику. У него в голове порядок, в отличие от меня — у меня там фейерверк, пробки, Мухин, шампанское и тревожность с привкусом шоколада.

Когда мы вышли со съёмочной площадки, ночь была тёплая, с влажным воздухом и пустыми улицами. Мы шли молча. Впервые — не как коллеги, не как «те, что с канала». Мы вдвоём хоть не держались за руки, но его присутствия оказалось достаточно, чтобы у меня сжалось внутри.

Мне хотелось сказать что-то лёгкое. Может, предложить кофе или хотя бы вызвать одно такси на двоих. Но я запнулась внутри себя, как на неровной плитке. Неуверенность схватила за плечи — а вдруг он не захочет?

Он посмотрел на меня чуть вбок, как будто уловил мои колебания, и легко потрепал по волосам, чуть улыбаясь:

— Спокойной ночи.

Я остановилась.

Слова спотыкались в горле, и вышло только:

— А ты...?

Он пожал плечами:

— Надо закончить со второй работой и заскочить в зал. Утром рано вставать.

— Ты серьёзно? В спортзал? В это время?

Он усмехнулся. Без издёвки, спокойно:

— Ты удивишься, но хорошие фитнес-клубы работают круглосуточно. Надо держать себя в тонусе. Тоже хочешь со мной?

Я чуть не закатила глаза, представив, как он сейчас, после всего, пойдёт качать спину или бить грушу. И я рядом с ним — спортивный провал в леггинсах. Нет уж. Я мечтаю только о тёплом душе, пижаме и тарелочке с лапшой быстрого приготовления. В этом мы с ним абсолютно разные.

— Нет, спасибо... ну, а тебе удачи в спортзале, — сказала я, чуть натянуто улыбаясь. — Надеюсь, твои мышцы будут тебе благодарны.

— До завтра, Эва, — он улыбнулся, сказав это коротко, спокойно. А потом повернул в противоположную сторону.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри у меня что-то медленно стягивается тугой лентой.

Он ушёл, как будто ничего такого между нами не произошло. Как будто мы не целовались, как будто не было его пальцев на моём теле, не было этих глаз, в которых я, кажется, начала тонуть.

Так обычно прощаются со знакомыми. С коллегами. С соседями по креслу в электричке. А не с теми, к кому тебя тянет с бешеной силой.

Но это ведь наш уговор? Обещание не показывать чувства на людях.