2.8

24 Февраля

День с друзьями — как глоток воздуха после всех этих холодов, зачетов и нервов. Утром тащимся втроём — я, Мира и Кира — в салон тканей.

Продавщица с начёсом и суровым видом вываливает перед нами рулоны: тюль, шифон, сатин, органза. — Вот этот! — кричит Мира. — Нет, этот! — кричит Кира. Я просто молча фотографирую и отправляю Олесю. Пусть тоже страдает.

Потом — кафе. Мы заказываем десерты, как будто нам не надо влезать в платья. Мира болтает без умолку, как свадебная фея. У неё всё горит: список гостей, бантики на стулья, какие-то клятвенные записки. Кира отвечает на сообщения Кости — кажется, у них снова «остынь/вернись/иди сюда». А я пью латте и улыбаюсь. Родители, к слову, сейчас у моря. Улетели в Египет, и я за них так рада, что аж сердечко дрожит. Отдохнут наконец. Набралась наглости и сама их отправила. Даже билеты помогла взять, под предлогом, что «вы не должны постоянно мне вареники лепить и по почте отправлять». Не поехала с ними только из-за свадьбы — ну как же я Миру оставлю? Она бы тут с флористами повесилась.

Вечером, когда мы уже лежим дома на подушках, уставшие, Кира почему-то спрашивает: — Ты счастлива?

Я молчу.

А потом говорю: — Ну, сегодня — да.

25 Февраля

С самого утра мы опять втроём — я, Мира и Кира — и опять шастаем по магазинам. Подготовка к свадьбе продолжается полным ходом: ленты, свечи, ткань, банты, куча какой-то милой ерунды — уже несём всё это как три ослика. Мира светится, как и положено невесте. Кира зевает, волочит за собой тяжеленную сумку и бормочет, что чувствует себя носильщиком на базаре. А я просто стараюсь не ныть и впитываю общее волнение. Праздничное, живое.

После третьего магазина сворачиваем в то же маленькое кафе.

Горячий шоколад, пироженка «Павлова», столик у окна и бесконечные разговоры. Мира показывает фотки из инстаграма: — Вот такой букет хочу! — Да ну, — фыркает Кира. — У тебя будет лучше, я тебе выберу. Твои розы должны быть как у ведьмы на балу, а не как у девочки на выпускной. Я сижу, улыбаюсь. В груди от их спора — тепло. Такие моменты дорогого стоят.

Когда мы обсуждаем свадебное меню, я замечаю, как на меня косятся парни за соседним столиком. Узнают. Кто-то шепчет, кто-то просто пялится. Съёмки дали о себе знать — особенно ролики с Яном. После TikTok'ов нас с ним обсуждают в каждом втором комменте. Подписчики лезут, сторис пересылают, клипы обрезают. А вместе с вниманием пришёл и... хейт.

«Очередная, что лезет к парню ради хайпа».

«Рыжая ведьма, отпусти Яна».

«Пассажирка века».

Сохранила себе. Потом, может, книжку выпущу.

— Всё, официально — ты звезда, — комментирует Кира, хрустя вафлей.

— Почему?

— Потому что без хейта — не считается.

Я смеюсь, облизав ложку, и думаю: если уж лезть в блогерскую мясорубку, то хотя бы с характером.

Сначала это пугало. Я иду по улице с кофе, в худи и парке, как чучело, и вдруг:

— Эй, это же ты! С Ламбой!

Фоткаем. Улыбаюсь. Потом думаю: хоть бы ресницы не торчали в разные стороны.

В аптеке:

— Извините, вы Эва? Мы с мужем ваши обзоры смотрим! Как вы Яна — шик!

— Э... спасибо, — смущаюсь, но тепло внутри. Улыбка у женщины настоящая.

В продуктовом:

— Вы... та самая?

— Ну, наверное.

— Вы классная. И Ян ничего такой.

Смеёмся и делаем фото. Репощу сторис с подписью: «Эва в жизни — огонь». А я ведь просто за хлебом шла.

С каждым днём таких моментов всё больше. Кто-то подходит, кто-то просто смотрит. Один парень на светофоре крикнул:

— Эй, красотка с Теслы!

Я помахала. Он чуть бордюр не снёс. Улет.

Но иногда — не до смеха.

Одна девочка с параллели подловила меня в туалете:

— Ты с ним?

— С кем?

— Не прикидывайся.

Я только фыркнула. Боже, реально?

Потом стало ещё веселее — у Яна появился фан-клуб. Прям с сердечками, цитатами, «комфорт — это когда она рядом, а я жму газ в пол». Чат, обсуждения, сбор скриншотов, и я — персонаж, которому «повезло».

Однажды в метро:

— Ты Эва?

— Да.

— Он достоин лучше.

И исчезла. Просто так. Без агрессии. С выражением «я тебя предупредила».

В универе — шепот, подколы, оборачивания.

— Это та, с блогером.

— Ну да, в жизни она обычная.

— Ян с ней? Да брось, это для кадра.

И даже парни... Один сказал:

— Передай своему красавчику, что он в чёрной рубашке — убийца. Я бы не выдержал. Познакомишь нас?

И подмигнул. А я просто сидела с бургером в столовке, и думала: а меня кто-нибудь вообще видит?

— Не может быть так всё плохо, — выдаёт Кира, в очередной раз выслушивая мои жалобы.

— Вчера нашла под дверью куклу вуду, — выдыхаю я. — С оранжевыми волосами и дыркой в районе сердца.

Кира округляет глаза.

— Ты прикалываешься?!

— Хотела бы, — бурчу. — Там ещё записочка была: «Я знаю, где ты живёшь. Оставь его в покое».

— Ну всё, это уже прям к фильму ужасов тянет, — она устало потягивается рядом, вытягивая ноги. — Может, ну его? Всё это...

— Что? Жизнь? Яна? Или карьеру?

— Ну...

— Не, Кир. До свадьбы уже потерплю. Потом может поеду к родителям, выдохну. Хотя бы на чуть-чуть.

3 Марта

День свадьбы Миры и Олеся.

С самого утра всё шло идеально... для нервного срыва.

Сначала я проснулась на час раньше будильника — от кошмара, где у Миры прямо посреди церемонии отрывается фата, Олесь целует ведущую, а я с микрофоном кричу «горько» в пустом зале. Потом выяснилось, что дома закончился кофе. А вишенкой стало сообщение от Киры в 7:45: «Мы опаздываем».

В салоне Миру готовили как музейную экспозицию: я рисовала ей стрелки, а парикмахер крутил локоны и параллельно рассказывал, как вчера расставался со своим парнем. Атмосфера — смесь истерики, лака для волос и предсвадебной дрожи.

После основных приготовлений невесты, мы перешли к деталям. Кира держала платье, вытянув руки вперёд, будто это святыня, а не тонна шифона и чужих ожиданий. Я сидела уже собранная и в туфлях, с чашкой остывшего латте, уткнувшись в таблицу рассадки гостей и мысленно молилась, чтобы Олесь не налажал.

Телефон Миры зазвонил. Она вздохнула так, будто предчувствовала катастрофу:

— Он забыл паспорт.

— Кто? — не сразу поняла я.

— Мой жених. Забыл. Паспорт. ДО ЗАГСА.

Кира мрачно шепнула:

— Убийство — грех, но в некоторых случаях объяснимо.

Как мы всё-таки уладили с паспортом и

успели в ратушу — загадка. Возможно, молитвы, возможно — телепортация.

Женщина-регистратор с лицом «мне все должны» начала свою речь торжественно, но быстро сбилась, когда Мира и Олесь начали зачитывать свои обеты.

— Я обещаю любить тебя даже в период айтишной рецессии, — сказал Олесь.

— И не отключать Wi-Fi, пока ты смотришь Netflix, — подхватила Мира.

Бабушка перекрестилась. Кто-то икнул. Я сжала челюсть, чтобы не расплакаться.

Они это сделали. Ну, а я — просто стояла на заднем плане, ловила шпильки от фаты и старалась не уронить тушь.

Потом была фотосессия. Где? Конечно — у фонтана.

Дымовые шашки, хлопушки, музыка, ветер, который упрямо пытался утащить фату Миры. Олесь чуть не подскользнулся, Мира его поймала, как в замедленной съёмке.

— Вот и клятвы проверили, — хмыкнула я, поправляя ей фату.

— Эта свадьба — чистый боевик, — фыркнула Кира, неся плед, словно герой второго плана, у которого за пазухой валерьянка и план эвакуации.

На банкете наконец отпустило. После марафона с платьем, паспортом и фатой, все начали расслабляться.

Зал выглядел так, будто Pinterest материализовался. Все по заказу Миры - сказка для фей. Но и немного пожеланий Олеся пришлось учесть...что уж там.

Подсветка, фотозона с цветами, орхидеи в стекле, диджей с ноутбуком, где мигал экран — то «LOVE», то «#404 not found». Шампанское лилось рекой, а в воздухе висело напряжение: все ждали, когда начнётся настоящее шоу.

Мира уже сияла не от нервов, а от настоящего счастья. Олесь держал её за руку, как будто боялся, что всё это сон. Гости наливали, диджей включал что-то романтичное, а воздух пах гипсофилой, шампанским и слегка подгоревшим тостом с фуршета.

Ведущий — парень в узком пиджаке и с энергетикой, как будто его только что разбудили Red Bull'ом, — пытался держать зал в тонусе. Шутки про тёщу, тосты с намёками. Но ничего лишнего - Мира просила без традиционных издевательств над гостями. И всё шло по классике, пока не вмешался батя Миры. Подошёл к ведущему, сунул конверт и, будто заказывает киллера, прошептал:

— Пару конкурсов, чуть позже. Ничего пошлого. Главное — душевно.

С этого момента стало ясно: будет весело.

Первый танец Миры и Олеся был как перформанс: под ремикс на Моцарта они двинулись по залу так грациозно, что даже бабушка выпрямилась в спине. Настоящий танец феи и принца.

— Это было... красиво, — осторожно сказала тётя Олеси.

— Это было... странно, — буркнула бабушка.

— Это были мы, — Мира горела, как рассвет.

И вот, едва подали торт, ведущий выныривает с микрофоном:

— А теперь... сюрприз!

Мы с Кирой переглянулись:

— Началось.

Конкурс назывался «Угадай жену по колену». Олесю завязывают глаза, сажают в центр, перед ним выстраивают семь девушек. Он трогает каждую коленку с таким лицом, будто дегустирует коллекцию винтажных диванов.

— Вот! Это она! — уверенно заявляет он.

Тишина. Все замолкли — это Кира.

— Я знала что так будет, — спокойно говорит она, как будто всё шло по плану.

Мира смеётся, но бросает в её сторону взгляд: «Позднее поговорим».

Олесь краснеет до ушей. Ведущий счастлив. Зал аплодирует.

Именно в этот момент я поняла: это свадьба. С характером.

Потом началась вторая волна — тосты. Причём не просто речи, а целое шоу. Один блок гостей явно готовился заранее: они изображали дикторов советского телевидения, поздравляли «с построением ячейки общества», говорили про «любовь, как у Брежнева к пиджакам» и даже принесли микрофон на шнуре. Один дядя пришёл с накладными усами. Я рыдала. От смеха. Кира пыталась снимать сторис, но рука тряслась от истерики.

Потом пошли более душевные поздравления.

— Мира, ты не как все, — сказала тётя с бокалом в руке. — Но Олесь — парень с характером. Вы сдюжите.

— Главное — кормить и не ругаться, — вставила бабушка и кивнула, как будто подписала приговор.

— Пусть вы никогда не расстанетесь. Даже в разных метавселенных, — торжественно подытожил друг-программист, и все снова зааплодировали.

Когда пришло время бросать букет, зал замер. Мира развернулась, взмахнула руками и... букет прилетел мне прямо в лоб. Прямо. В. Лоб.

Все захлопали. Кто-то засвистел. Я стою, ошарашенная, держу этот шар из пионов, вся в блёстках, босиком, с бокалом шампанского у сердца. Букет пах весной, скотчем и иронией.

Музыка становится громче, свет — мягче, шампанское — теплее. Начинается хаос, тот самый тёплый свадебный хаос, в котором никто уже не сидит на местах. Все танцуют.

Кто-то босиком, кто-то с галстуком на лбу, кто-то с бокалом мартини в руке и чужой бутоньеркой на платье.

Мира с Олесем кружатся в центре зала, потом их подхватывают, затаскивают в общий круг, где все обнимаются, кто-то плачет, кто-то смеётся. Пиджаки валяются на стульях, туфли забыты под столами, столы — в крошках, лепестках и открытках с пожеланиями. Кто-то хлопает, кто-то рыдает прямо на плече у троюродной тёти.

— Ты... ты такая красивая! — говорит мне пьяная подруга Миры, держась за мой локоть. — Я вообще тебя не знаю, но ты... у тебя какое-то знакомое лицо!

Я киваю. Спасибо. Наверное, свет — это блёстки на щеках и шампанское, которое я уже не чувствую.

Ведущий бормочет тост, его уже никто не слушает. Детишки запускают мыльные пузыри, а подростки — треки из TikTok. И все снова кричат: «Это моя песня!» — и бросаются в пляс.

Кто-то приносит огромный букет, завернутый в газету. Мира ставит его в вазу рядом с десертом. Олесь целует её в висок. Она улыбается так, будто в этот миг больше не существует ничего, кроме него. И своей свадьбы. И этой ночи.

Я стою в стороне, смотрю на них, на свет, на зал, полный смеха и слёз.

Потом кто-то хватает меня за руку и тащит в круг. Мы скачем, как дети, по залу, обнимаемся, спотыкаемся, плачем и смеёмся. Потому что счастье бывает разным. Иногда — шумным, мокрым от слёз и совершенно искренним.

К полуночи всё уже окончательно плывёт.

Столы — в лепестках, бликах свечей и обёртках от шоколадок. Бокалы давно перестали быть по парам. Кто-то пьёт вино из кружки, кто-то путает шампанское с водой.

Гости натанцевались. Ведущий объявляет последний тост — теперь точно, но его уже почти никто не слушает — все заняты обнимашками, смехом и попытками не расплакаться от эмоций и алкоголя.

Мира и Олесь ходят по залу, принимая подарки, тосты и бессвязные «мы вас любим».

Я сижу в углу, в руках — бокал, в глазах — усталое тепло.

Блёстки на плечах, букет всё ещё рядом.

И всё вокруг — как большое, громкое дыхание, которое понемногу утихает.

И вот гости разъехались. Зал опустел, свечи догорали. Остались только свои — наша компашка, две подруги Миры и Саня с Ваней, друзья Олеся. Близнецы.

Я уже познакомилась с ними чуть раньше, когда пыталась отговорить всех от похищения невесты.

— Ну это же мрак, ребята, серьёзно! — говорила я. — Мы живём в двадцать первом веке. Мира вам спасибо не скажет.

— Батя уже оплатил, — развёл руками Ваня.

— Всё включено, — кивнул Саня.

И всё. Договориться с близнецами было невозможно. Их как будто заранее клонировали для саботажа. Конечно, Миру всё равно утащили. Конечно, пришлось выкупать. И конечно, Олесь чуть не передумал жениться, когда вместо невесты получил коробку с картошкой-фри. Но — традиция же. Все посмеялись. Даже Мира.

Теперь, когда гости укатили на своих машинах по домам, мы все грузимся в лимузин. Всё тот же белый, блестящий, будто только что выехал со свадьбы Ким Кардашьян, но теперь уже пахнущий шампанским, духами, серпантином и торжественным развратом.

Мира преобразилась.

Её платье трансформировалось — длинная юбка исчезла, осталась только короткая часть, открывающая колени, в блёстках, как будто она только что сбежала с модного показа. Волосы собраны небрежно, на щеках румянец, на губах — усталая, но счастливая улыбка.

Олесь рядом с ней уже немного размазан. Галстук болтается на шее, глаза чуть стеклянные, походка... философская. Он выглядит как человек, который больше не боится жизни. И немного не помнит, как все прошло. Но зато он женат.

Мы с Кирой залазим в лимузин последними, вжимаемся в мягкое сиденье между Саней и Ваней.

Кира хлопает в ладоши:

— Включайте музыку, срочно. Мне нужно петь, чтобы не уснуть.

— И чтобы не плакать, — добавляю я.

— Да, это тоже, — смеётся она.

Первый аккорд. Узнаём с первой секунды. Старая, дурацкая, прекрасная песня про любовь. Та самая, которую мы пели в художественной школе, в караоке, на кухне в два ночи и в машине, летящей в закат.

Мы с Кирой начинаем орать первыми, громко, фальшиво, но с душой.

— ЛЮБОВЬ СПАСЁТ МИР!

— А МИРА УЖЕ СПАСЕНА! — кричу я и получаю пятюню от Вани.

Саня хлопает в ритм, Олесь подпивает, Мира качает головой и улыбается, будто не верит, что всё это действительно её день.

Лимузин трогается. За окнами темнота, фонари, тихий город. Внутри — свет, смех, наши голоса.

Это уже не свадьба. Это — то, что после.

Это ночь, где нет чужих. Где все — свои. Где можно кричать о любви, забыв слова, и быть абсолютно счастливым, даже если босиком и с бутылкой игристого в руках.

На афтерпати в клубе мы танцевали до упаду. В прямом смысле: Ваня действительно упал, поскользнувшись на льду залипшего джина, Саню откачивали колой, а Мира сидела на барной стойке, как королева хаоса, в свадебных кроссовках и с бокалом шампанского, которое ей уже не наливали — она просто требовала его взглядом.

Я же добралась по состоянию до Олеся в лимузине. Размазалась. Мейк — где-то на ушах, каблуки — в сумке, волосы — в состоянии "нам было весело". Но я жива. И вроде даже соображаю. Хотя бы в сторону Киры.

Мы стоим у чёрного входа, курим. Воздух — холодный, влажный, пахнет сыростью, дымом и свободой. Где-то внутри орёт музыка, гремит бас, за дверью кто-то смеётся и зовёт нас обратно, но мы не торопимся. Здесь тихо. Здесь можно сказать глупость.

— И он брал меня прямо со связанными руками... — говорю я, и только потом понимаю, что говорю это вслух.

Кира чуть не подавилась дымом.

— Чё? И как??..

— Ойй... задница вся горела от плети, — продолжаю, будто кто-то нажал «воспроизвести». — Я реально думала, что умру, но это было... ну... типа... ну, знаешь...

— Нет, не знаю! — захохотала она. — Господи, Эва! Ты хоть понимаешь, как ты сейчас выглядишь?

— Размазано, но гордо?

— Как будто у тебя свадебная ночь была, а не у Миры.

Мы обе смеёмся. До слёз. До икоты.

Дым расползается в сторону помойки, над нами тусклая лампа, за спиной — чёрный вход.

— Ты бы в трезвом виде мне это рассказала? — спрашивает Кира с прищуром.

Я затягиваюсь, выдыхаю вверх.

— Ни за что. Даже под пытками.

— А под плетью? — шутит она.

— А вот под плетью, видимо, всё, что угодно, — хриплю я и снова хохочу, уже навзрыд.

Мы стоим, как будто на границе двух реальностей. В одной — свадьба, цветы, родители, конкурсы. В другой — клуб, ночь, секреты, плеть. И только сигарета между пальцами — как мостик. Между приличной мной и настоящей.

Я прикусываю язык, осознавая, что слишком разболталась. Прямо как дура — выболтала всё.

После клуба меня накрывает какая-то странная тоска. Не резкая — тягучая, медленная, как будто кто-то внутри меня тихо выключает музыку. Мы стоим у входа, ждём такси. Воздух уже не ночной — утренний. Тот самый, свежий, когда небо становится бледно-синим, и город, словно уставший подросток, подтягивается, потирает глаза.

Восход касается крыш. Пальцы мёрзнут. Я натягиваю рукава свитера на ладони, чтобы хоть как-то согреться. Но холод не только снаружи.

Рядом — счастливые молодожёны. Мира, вся светящаяся, обнимает Олеся за шею. Он что-то ей шепчет, а она смеётся — тихо, в ухо, как будто боится вспугнуть это утро. Они выглядят так, будто у них внутри своя весна.

Саня с Ваней — как два сломанных симметричных робота.

Один присел, второй крутит смахивая пепел в крышку от бутылки. И всё равно — они с братом какие-то... цельные.

Киру пару часов назад уже забрал Костя. Увёз на своей машине, поцеловав в висок. Вроде бы ничего особенного, но я тогда почувствовала, как внутри меня что-то дёрнулось. Не зависть. Грусть.

Я вдруг понимаю, что никого не жду. Что у меня нет ни пары, ни плеча, ни "поехали домой вместе". Только сигналы такси и мои собственные мысли, которые гудят в голове как басы после рейва.

Хочется... просто, по-человечески, объятий.

Тепла. Тишины. Кому-то уткнуться в грудь и не думать.

Я вздыхаю, трогаю свой телефон, потом поднимаю глаза и говорю в пустоту, но достаточно громко:

— Знаете, ребята... я, короче, отдельно поеду.

Все поворачиваются.

— Ты уверена? — спрашивает Мира, всё ещё в облаке своих объятий.

— Ага, — улыбаюсь. — Всё хорошо. Я просто... хочу немного тишины.

Они не настаивают.

А я открываю приложение, заказываю машину и делаю пару шагов в сторону.

Я стою у его двери и стучу. Не звоню — стучу. Сначала терпеливо. Потом — сильнее.

И вот уже ладонью, будто это не квартира, а портал, который можно выбить.

— Ян! — тише, чем могла бы. Но достаточно, чтобы он понял: это не почта и не сосед.

Ну и видок у меня, конечно. Волосы вьются как попало, тушь размазана, один ботинок завязан, на втором нет шнурков, а свитер... свитер вообще чей-то чужой, как и ботинки...

У меня на пальцах запах сигарет, на губах — сухость, в глазах — всё, что я ему не договорила.

Я уже почти иду на вторую волну стука, когда дверь скрипит, и появляется Ян.

Он открывает дверь, сонный, с глазами, в которых даже зрачки зевают. Я уже приготовилась влететь в его объятия — как в подушку, как в дом. Но Ян не обнимает. Он аккуратно отстраняет меня за плечи, как будто я — не человек, а кукла, которую кто-то поставил не туда.

— Серьёзно?.. — спрашивает он хрипло.

Голос сонный, тёплый, но лицо... раздражённое.

Беззлобно, но без тепла.

Ну подумаешь, пришла рановато. На часах — 4:03.

Упс.

— Иди в душ, потом поговорим, — вздыхает он, потирая глаза.

И разворачивается. Без «ты в порядке?».

Как будто я здесь прописана.

Я стою в дверях, не зная, что чувствую. Что больше — обида или... стыд. Но потом просто киваю, молча разуваюсь, прохожу мимо него босиком, как тень после праздника, и иду в ванную.

Вода шумит. Пар заполняет зеркало.

Я стою под струёй, горячей, почти обжигающей. Смываю с себя весь вечер, клуб, лимузин, сигареты,

блёстки, весь этот фарс про «я справляюсь».

Я не справляюсь. И, кажется, именно поэтому я здесь.

После душа мне становится легче. Как будто смыла с себя тоску и все разговоры, о которых завтра будет неловко вспоминать.

Тело налилось приятной ватой, голова чуть гудит, но хотя бы не болит.

Я вытаскиваю из его шкафа первую попавшуюся футболку — большую, с чьим-то логотипом на груди. Влезаю в неё, нахожу мягкие шорты, тащу на себя как броню. Всё пахнет Яном. И шампунь был с чем-то мятным. Приятно.

Потом беру его зубную щётку. Да, его. Так ему и надо.

Выключаю свет в ванной и выхожу в полутёмную спальню. Ян не спит, клацает что-то в телефоне. Видимо, я его разбудила, и он этим недоволен. Сидит на краю кровати.

Поднимает голову, манит к себе пальцем, берёт меня за локоть, разворачивает одеяло и укладывает.

— Спи, — говорит тихо.

— А мы... поговорим? — шепчу.

— Потом, — отрезает спокойно, не грубо.

Я не спорю. Мне бы и хотелось — но сил больше нет. Ни на разговоры, ни на гордость.

Я поворачиваюсь на бок, зарываюсь в подушку — и отключаюсь.

Сразу.

Будто кто-то нажал на кнопку «стоп».

Когда я просыпаюсь, в комнате уже светло. Я моргаю, ощущая на лице заломы от подушки, тело ломит после клуба, а в голове всё ещё звучит глухое эхо басов. Я медленно сажусь, натягиваю на себя одеяло, и первое, что вижу — это Ян, у зеркала. Поправляет пуговку на рубашке. Выглядит как почти собран: рубашка, брюки, волосы слегка растрёпаны, но уже уложены рукой. Он у зеркала, застёгивает часы на запястье. Вид у него сосредоточенный. Холодный.

Интересно, куда он собрался?

Ах да. Сегодня будний день.

Чёрт.

— Проснулась? — не оборачивается, говорит, глядя на своё отражение.

— Угу, — хриплю я, растирая глаза.

Пауза. Зеркало ловит мой взгляд, и он в него же отвечает. Сквозь отражение. Молча.

— Мы так и будем делать вид, что между нами ничего нет? — говорю. Стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Он замирает. Медленно поворачивает голову:

— А между нами что-то есть?

Говорит спокойно. Но взгляд — острый, как стекло.

Я сжимаюсь в плечах.

— Ну...

— Эва, — перебивает он, — единственные приемлемые для меня отношения — это секс. Ты в качестве сабмиссива. Мы это обсуждали. Ты согласилась.

Я моргаю.

— Саб... кого?

— Сабмиссива. Подчинённого, — поясняет он, всё так же буднично, будто говорит о доставке еды. — Я твой хозяин. Забыла?

Я молчу. Перед глазами всплывает та ночная сцена — плеть, голос у уха, мои руки, связанные над головой. Вспоминаю, как перед этим соглашалась, а во время... этого... жарко шептала «ещё».

Он разворачивается и подходит ближе.

Становится рядом с кроватью, смотрит сверху вниз. Красивый. Жёсткий. Ровно тот тип, из-за которого хочется бежать — и остаться.

— Или так, или никак, — говорит. Тихо. Но окончательно.

Я отвожу взгляд.

— Хорошо...

Он на секунду поджимает губы, потом мягко улыбается. Наклоняется, приседает у края кровати, чтобы оказаться на уровне моих глаз.

— Вот и хорошо, — почти шепчет, и в этой ласке — то самое раздражающее спокойствие, от которого дрожит внутри.

— Когда мы всё уточнили, за твою сегодняшнюю выходку ты будешь наказана. Ты пришла без разрешения, пьяная. Гримела в двери, от чего разбудила соседей и меня, перед важным мероприятием, — говорит Ян и уже поворачивает меня спиной к себе.

Я не успеваю и удивиться — он быстро и уверенно связывает мне руки какой-то лентой что лежала на тумбе. Жёстко. Туго. Не больно, но ощущение полной беспомощности пробирает до мурашек.

Я чуть поворачиваю голову, хочу что-то сказать...

— Молчать, не заставляй надевать на тебя ещё и кляп, — шепчет он мне в ухо.

И по спине будто пробегает электричество.

Он завязывает мне глаза. Туго.

Мир исчезает. Осталось только — Ян, мои руки и напряжение в животе.

Я думаю, что ещё не пришла в себя после прошлой ночи. Что сейчас точно не готова к повторению. Но он, похоже, ничего и не собирается «повторять».

Он поднимает краешек моей футболки, стягивает шорты и трусики. Затем я слышу шуршащий звук. Липкий, странный, будто что-то открывает.

Его пальцы — холодные, скользкие — касаются пространства между моими ягодицами, и я вздрагиваю — что-то проскользнуло в меня сзади. Это не больно из-за скольжения, только неприятно. Хочу отшутиться — но кусаю язык. Не хочу усугублять положение. Однако это не помогает. Ян все же надевает на меня кляп — небольшой шарик с дырочками, что фиксируется кожаными стяжками на затылке.

— Чтобы соседей не беспокоила, — поясняет с усмешкой.

Секунда. Напряжение. Что-то ещё происходит. Я не вижу, но слышу — обострённо.

— Будь хорошей девочкой, — шепчет Ян. — Жди меня дома.

Ждать? Он что, уходит?! Я не понимаю. Сердце бьётся чаще. Хочется спросить: ты серьёзно? Ты оставишь меня вот так?

Я мычу что-то, но толком не могу ничего сказать. Слышу, как он уже встаёт. Затем шаги, шуршание пальто. Дверь. И... тишина.

Я остаюсь в полной темноте.

Повязка на глазах морально давит, будто сама ночь легла мне на лицо.

Кляп мерзко влажный изнутри, сжимает язык, не даёт сказать ни слова.

А ноги... ноги он тоже связал.

Туго. Глухо. Как будто я — свёрток. Готовый пакет с эмоциями. И теперь — лежу. Жду.

Сначала тело сопротивляется. Дёргается, ищет точку опоры. Ноги подгибаются неудобно, руки онемели от натяжения.

Но потом — привыкает.

Боль уходит. Осторожно. Скрадывается.

И на её месте появляется странное тепло. Оно не приятное. Оно — навязчивое.

Как зуд в груди, как вибрация в пояснице, как внутреннее сопротивление.

Я начинаю чувствовать каждую частичку себя.

Как будто мне на кожу нанесли ультрачувствительность.

Кожа зудит от воздуха. Ткань футболки — как наждак. Волосы цепляются за шею.

И каждое движение — даже самое лёгкое — отзывается гулом внутри.

Как будто тело живёт само по себе. Без меня.

Время теряется.

Сначала кажется — прошло десять минут. Потом — полчаса?

Я не знаю.

В темноте не за что зацепиться.

Только мысли —

Он специально оставил меня вот так?

Он вообще вернётся?

А если нет?

Сердце стучит глухо, как будто под подушкой.

Руки ломит.

Бёдра устали быть слегка разведёнными.

Таз сводит от напряжения.

Руки затекают.

И я понимаю: самое страшное — не боль, не стыд, не унижение.

А тишина.

Тишина, в которой ты — не ты.

Ты — просто тело.

Ноющее ожидание.

Никто.

И хочется кричать —

но во рту этот блядский шарик.

Я лежу уже не знаю сколько. Минуты перестали быть минутами. Пространство сузилось до одеяла, запаха ткани, тугих ремешков и кляпа, который всё глубже врезается в уголки губ. Мне уже даже не жарко и не холодно — мне телесно. Ужасно, невыносимо телесно.

Пальцы затекли первыми. Они будто превратились в чужие — мёртвые, пухлые. Я пытаюсь их пошевелить — едва, почти мысленно — и не чувствую ничего. Только покалывание.

Руки сводит в плечах, где-то тянет под лопаткой, будто там завязался тугой, жгучий узел.

Спина горит. Одеяло под поясницей кажется мокрым — или пот, или мне кажется. Хочется перевернуться, поменять позу, но... ничего не выходит.

Бёдра опять ломит. Мышцы дрожат — не от возбуждения, а от усталости.

Связанные ноги не двигаются, но давление ленты становится навязчивым. Пульсация. То слабее, то сильнее. Я чувствую, как всё тело переходит в странный ритм: лёгкая судорога в бедре, резь в пояснице, покалывание в икре, дрожь в пальцах ног.

И эта штука в моей заднице. Сначала мне казалось, что она почти не мешает, я её просто чувствую. Но сейчас она будто выросла до огромных размеров. Стала пульсировать и давить на стенки. Мне кажется, она растёт и натирает от моих малейших пошатываний бёдрами.

Невыносимо хочется её из себя достать. И это не проходит. Ощущение разрастается.

Кожа на лице чешется под повязкой, но я не могу дотянуться. Я не могу.

И эта невозможность — хуже боли.

Мысли зацикливаются.

Он ушёл. А если не вернётся?

Если забыл?

Если... специально оставил?

Наказание? Или тест?

Страх смешивается с унижением.

Унижение — с досадой.

А досада — с неожиданным, стыдным желанием.

Как будто тело, измученное и сдавленное, просит внимания. Хочет разрядки. Хочет прикосновения — любого.

А вместо этого — тишина.

Связанные запястья.

Онемевшие ноги.

Жгучий, влажный кляп.

И глухое, липкое ожидание, которое забилось под рёбра и шепчет:

Ты не важна. Ты — просто объект. Ты ж сама согласилась.

Я чувствую, как в уголках глаз скапливаются слёзы.

Не от боли.

Я уже смиряюсь с мыслью, что так и умру здесь. Тихо. Прямо на этих одеялах.

Не героически, не драматично, а вот так — растёкшаяся, связанная, в чьей-то футболке и с онемевшими ногами и какой-то игрушкой между ягодиц.

Слюна из-за кляпа скатывается по щеке, впитывается в подушку, и я даже не противлюсь. Бороться — бессмысленно. Чувства тела будто расползаются. Кажется, я и сама уже не совсем здесь. Только тёплая масса, заброшенная кем-то в угол.

Мышцы дрожат не от эмоций, а от изнурения.

Запястья ноют.

Колени затекли.

Кожа вспотела, натёрлась — и всё зудит.

И вместе с тем — странная, тревожная тишина внутри. Состояние беззвучного согласия.

Если так и останусь — пусть.

Если никто не вернётся — ну, значит, так надо.

Я просто... жду.

И тут — щёлк.

Глухой, резкий, почти чужой звук.

Будто поворачивается ключ в замке.

Мир трещит.

Ненадолго, но резко.

Звук как пощёчина — я живая.

Уши сразу улавливают дыхание. Шаг. Звук ботинок. Движение по полу.

Я весь сжимаюсь в один комок внутри.

Он вернулся?

Это точно он?

Сердце начинает колотиться с такой силой, что мне кажется — Ян услышит его, ещё не войдя в комнату.

Открылась ли дверь? Или я придумала этот щелчок?

Но нет. Скрип пола. Ровный, как у него.

Я не вижу.

Не говорю.

Не могу двинуться.

Но я знаю.

Он здесь.

Ян стягивает повязку с моих глаз.

Свет режет. Глаза сразу наполняются слезами — не от эмоций, от резкого контраста. Я жмурюсь, моргаю, дышу часто, и только потом понимаю...

Уже вечер.

За окном тёмно-синий свет, тени от деревьев ползут по стенам.

Я... я тут целый день лежала.

Но странно — мне всё равно.

Не больно, не страшно, не обидно.

И даже не хочется говорить.

Он молча снимает кляп — аккуратно, почти заботливо.

Я вдыхаю полной грудью, как будто впервые.

Он распутывает ленты — с рук, с ног, — и я едва чувствую их, они как будто не мои.

Но я не жду. Ни паузы, ни команды, ни слов.

Я просто — бросаюсь в его объятия.

Без мыслей. Без логики. Без обиды.

Как будто всё это — не пытка, а доказательство.

Как будто весь день я только и ждала, чтобы снова уткнуться в него.

Он такой... тёплый.

Пахнет чистотой, кожей, чуть-чуть дымом — или, может, кофе?

Рубашка на нём — тонкая, гладкая, струится под пальцами. Я вжимаюсь в него лицом, вдыхаю и не отпускаю.

А тело...

Тело словно снова стало единым.

Как будто всё, что было отдельно — руки, ноги, дыхание, дрожь — снова сложилось в цельное существо. В меня.

В ту, которая знает только одно:

Вот он. Ян. И он пришёл.

Я прижимаюсь крепче, обвиваю его руками за спину, цепляюсь, почти судорожно.

И шепчу — не голосом, а телом:

«Прости что разбудила.»

Глупо, но мне кажется, я и вправду зачастила вот так к нему заваливаться.

Ян гладит мои волосы. Медленно, лениво, почти как сквозь сон. Его пальцы проходят по коже головы, спускаются к шее — и будто снимают остатки напряжения, что жгло меня весь день.

— Ну тише, тише, котёночек, — усмехается он.

Котёночек.

Чёрт.

Как приятно это слышать от него.

Так просто. Так мимоходом. Без усилия — но точно. В точку, в сердце.

Я цепляюсь за это слово, как за ласку, которую мне никто не обещал, но всё же дал.

Как за тепло в его голосе, в ладони, в том, как он держит меня сейчас — будто не просто простил, а будто... всё правильно. Всё на своём месте.

Я прижимаюсь крепче, замираю у него на груди и позволяю себе дышать глубже, спокойнее.

Всё ещё немного дрожу — не от страха, от вымотанности.

Но рядом с ним — дрожь превращается в мягкость.

В... принадлежность.

Ян слегка отстраняет меня, не резко — так, будто хочет посмотреть. Оценить. Зафиксировать.

Его рука скользит вниз по моей спине, доходит до ягодиц... гладит, сжимает.

Я вздрагиваю — то ли от нежности, то ли от постэффекта всего дня.

И вот он медленно — очень медленно — вытягивает из меня влажную игрушку.

С едва слышным липким звуком, от которого по коже снова пробегают мурашки.

Я не двигаюсь. Даже дышать боюсь.

Эта вещица...

Когда я чувствовала её внутри — казалась намного больше.

Теперь, в его руке, под светом фонаря из окна, — она выглядит в разы меньше.

И я краснею моментально.

Целиком. С головы до пят.

Я поднимаю глаза — и натыкаюсь на его взгляд. Какой-то голодный.

Фонарный свет из окна падает под углом, жёлтым пятном по стене и краем касается моего лица.

Он оглядывает меня.

Я сижу у него почти на коленях, в его футболке, которая падает с плеча, волосы спутаны, на лице следы от кляпа — как тени, как отметки.

Губы набухшие, влажные от слюны,

глаза влажные... от слёз и напряжения.

Я вижу, как его взгляд темнеет.

Секунду назад в нём ещё было что-то успокаивающее, гладкое, затем — снисходительное.

А теперь — нет.

Теперь там желание.

Густое. Невыразимое. Бесконтрольное.

Всё тело реагирует моментально — спина выгибается, грудь наливается, дыхание становится чуть громче.

Я вжимаюсь в него сильнее — без слов, без просьб.

Он нависает надо мной, укладывает на спину — мягко, но с весом, с намерением. Я чувствую его — плечами, грудью, дыханием.

Он снимает рубашку, бросает её куда-то мимо. Ткань моей футболки приподнимается — и его ладонь ложится на живот. Тепло от неё расползается по мне, как пульс.

Я чувствую себя... не просто желанной. Я как будто сама стала желанием.

Под его взглядом — обжигающим, цепким — я превращаюсь в нечто хрупкое, бесконечно чувствительное.

— Маленькая моя, — шепчет он, склоняясь к уху, - наказать бы тебя сильнее, но так хочется...

Он касается губами моей груди. И всё... плавится.

Я выгибаюсь навстречу — от ласки, от слова, от звука его голоса, который сочится мне в кость.

Он переворачивает меня на живот, поднимает мои бёдра к себе, а мою голову кладёт на подушку. От меня ноль сопротивления.

И вот уже его пальцы скользят — не туда, куда я привыкла. Между ягодиц. Необычно. Незвано.

Но я не отстраняюсь. Я — в этом. Вся. Целиком. Сначала неприятно, я морщусь. Затем пытаюсь расслабиться и это помогает забыться.

Он свободной рукой ловит мой сосок — медленно, влажно — и я дрожу, как будто электрический ток прошёл сквозь позвоночник.

Тело не слушается.

Всё превращается в ощущение — и только в этом я существую.

Из моего рта катится слюна, но я этого не замечаю.

С каждой новой лаской я растворяюсь глубже.

Каждое касание — как волна.

И вот уже звук — щелчок ремня.

Я прикусываю губу. Стон вырывается сам.

— Да, Ян... прошу, — шепчу, срываюсь.

Он усмехается, не торопясь:

— Не спеши.

Он освобождает мой сосок, освобождая руку, и сразу задействует её у меня между ног.

Теперь одна — на клиторе. Ровная, злая, точная. Вторая — сзади. Глубже, уверенно, без пощады.

Я будто ломаюсь. Мои бёдра дрожат, губы вырывают бессвязные звуки, а мысли...

Мыслей больше нет. Только:

Да, да, ещё. Пожалуйста.

Кричу. Молюсь. Как будто это не он, а... Бог.

Он чувствует. Склоняется ближе, держит, удерживает, как будто я могу сорваться с кровати, если он ослабит хватку хоть на миг.

Когда я на грани, слышу звук шуршащей упаковки. Мои любимые звуки с недавних пор. Они значат что я получу то, что прошу.

И вот — он входит. Медленно. Туда, где недавно была игрушка, что мучила меня весь день.

Я выгибаюсь, снова слегка неприятно, тело сопротивляется — и тут же сдаётся. Приятная волна проходит от ягод к коленям.

Он дышит тяжело, но не даёт себе сорваться.

Меняет ритм. Дразнит. Сводит с ума.

И я... я опять прошу.

Не знаю, чего именно. Просто ещё.

Он становится быстрее, как только я окончательно привыкаю. Глубже. Глухие выдохи, сдавленные стоны, его ладони на моих бёдрах — якоря в этой буре.

А потом — всё.

Взрыв. Фейерверк в глазах. Белый свет внутри черепа.

Организм сбоит.

Я тону.

Я больше не девушка, не человек — просто мокрое пятно на простыне, пульсирующее, живое, обессиленное.

Он рядом. Я в нём. Всё слилось.

Это было опустошение до последней капли. И одновременно — возвращение в реальность.