2.7

12 Февраля

Я играю с огнём. Вытаскивать эмоции с Яна теперь — моя маленькая слабость.

И я бесбожно кручу с Тимуром — кокетничаю, улыбаюсь, позволяю коснуться локтя чуть дольше, чем нужно. Ничего серьёзного. Никаких обещаний. Но иногда чувствую, как на мне горит чужой взгляд — острый, слишком узнаваемый. Ян не говорит ни слова, но каждый раз, когда мы выходим в кадр, его безразличие меня поддевает.

За рулём же он будто срывается с цепи — газ в пол, виражи, скорости на грани адекватности. Я верещу, цепляюсь за кресло, и потом до конца съёмки не могу дышать нормально. Однако к этому тоже понемногу привыкаешь.

И машина остаётся цела. Ну... почти всегда.

Просмотры? Взрывные. Миллионы.

Монтажёры не успевают склеивать нарезки, как TikTok уже пестрит нашими физиономиями и цитатами.

«Она специально его бесит»,

«Он — маньяк за рулём»,

«Господи, просто поцелуйтесь уже!» — это всё о нас.

А теперь наша новая зарплата — пять тысяч в месяц. Пять, Карл! Я могу не только квартиру родителям оплачивать, но и отложить на собственное жильё.

Только вот за что я плачу на самом деле? За деньги? За славу? Или за то, чтобы каждый день видеть его рядом — и не иметь?

14 Февраля

Траурный день. День, когда меня когда-то чуть не изнасиловали. И если некоторые думают, что такое проходит бесследно — они ошибаются. Особенно для школьницы.

Так что я уже не ведусь на все эти сердца, и не выряжаюсь в мелкую блестящую шлюшку. В этот день лучше никого не провоцировать. Так что — всё мимо.

У нас же на работе «любовный» выпуск, и мы обозреваем розовую Porsche Taycan Pink Edition — да-да, именно её, лимитку, сделанную под коллекцию "Valentine's Drive". Блестит как глянец на губах Киры, и выглядит, как будто Барби с Кеном поругались, и она забрала машину при разводе.

Я стою рядом, в красном пальто и с лентой «LOVE ME HARD» на груди — Тимур настоял, мол, праздник. И сегодня без экстрима. Лёгкий выпуск.

Ян — в чёрной водолазке, идеально контрастируя со всей этой сахарной феерией.

Он открывает дверь передо мной, кланяется как принц, и сквозь зубы шепчет:

— Садись, богиня. Сегодня ты за штурвалом.

— Что? — я в шоке.

— День влюблённых же. Хочу почувствовать, как умираю в твоих руках.

Камера включена, но мне всё равно. Я бросаю ему взгляд:

— Только попробуй комментировать мою парковку, и полетишь через капот.

— Валентинов день же, давай с нежностью, — он усмехается, застёгивая ремень.

И мы катим по вечернему городу — розовая карамель на фоне серого асфальта. Снимаем, смеёмся, дерзим друг другу в меру. Я притормаживаю специально у каждого цветочного ларька. Он заказывает кофе в форме сердечка. В какой-то момент мы одновременно хватаемся за ручку передач и замираем. Просто... касание. И пустота между словами.

Никто не шутит. Ни одной фразы. Только взгляд — прямой, дерзкий, слишком честный.

И на фоне камера всё ещё пишет.

Наконец-то покатались безопасно. Ну, если забыть о том, что права мне достались буквально сегодня утром — Павел торжественно вручил:

— Специально для этого выпуска.

Пришлось вспомнить папины уроки вождения.

После съёмок я буквально выпорхнула из машины. Немного нервничала, но старалась не показывать. Я выбирала красивые, но спокойные улочки.

Ян, конечно, не забыл пихнуть финалочку:

— Ну ты и бабка за рулём, Эва. Мне казалось, мы на экскурсии по пенсионному санаторию.

— Ага, а ты — мой внук с гиперактивностью, — огрызаюсь, даже не оборачиваясь.

Он фыркает, а я уже машу рукой и сажусь в такси. Больше нет сил. Ни на разговоры, ни на его шутки, ни на флирт, ни на ревность, ни даже на жалобы себе же.

Заваливаюсь домой, скидываю пальто и ботинки, и шляпаю на кухню. Выдыхаю, нужно отпраздновать как один безопасный День влюблённых.

Достаю из холодильника клад. Кулинарные изыски от мамы. Наваливаю оливьешку. Перед этим вытираю помаду, случайно слегка размазывая по коже вокруг губ. Пофиг. Залипаю в телефоне, упорно отмечая как «неинтересно» нарезочки наших с Яном видосов в TikTok.

Я только допиваю чай с оливьешкой, когда зазвонил телефон. Кира.

— Эв, ты не спишь?

— Ага, в семь вечера, в самый раз. Что-то случилось?

— Ну... — голос у неё нервный, с придушенным смешком. — Я просто... могу я тебе задать тупой вопрос?

— Давай. Я обожаю тупые вопросы.

— А ты помнишь, как у тебя был первый раз?.. Ну, совсем первый. С кем-то нормальным.

— С кем-то нормальным — это сложно, — хмыкаю я. — А что, у тебя с Костей?..

— Ну, вроде... да. Сегодня. Мы решили. Ну, точнее, я решила, а он сказал: «если ты уверена, то я только за». И вот я сижу и мандражирую.

— Кира, вы сколько уже вместе? Месяца два? Три?

— Три с половиной. Он — самый бережный человек на свете. Он даже спрашивает, можно ли меня обнять, когда я грустная. А я... просто не хочу облажаться.

— Ты не облажаешься, — выдыхаю я. — Если ты готова — значит, всё будет хорошо. С ним тем более. Он дурачок, но душевный.

— Он... купил свечи. И вино. И у него какое-то новое постельное бельё с ёлками. Сказал, это всё, что было.

— Господи, Кирка, ты описываешь секс, будто это первый и последний раз в жизни.

— Ну, может, это и будет не мой первый раз, но в этот раз я хочу сделать всё правильно! Понимаешь?

Нашла у кого спросить, чтобы было правильно. Но да, понимаю. Потому что у меня сейчас — всё не так.

Секс для меня — это не про бережность. Не про доверие. Это про жар, хаос, контроль и отголоски боли. И... с возможными последствиями в роли брошенки.

И когда Кира нервно рассказывает, как бы она хотела, и как сложно брить ноги до идеальной гладкости, смеётся на другом конце провода, я чувствую, как внутри что-то хрустит.

Словно там, где была пустота, проклёвывается осколок.

— Эв... — тихо говорит она. — А ты? Ты с ним... когда-нибудь была по-настоящему? Или это всё... театрально?

Я не отвечаю сразу.

Потому что по-настоящему — это когда тебе не страшно после остаться одной.

— Была, — говорю я. — Ну, может, не прям идеально, но в моменте — была.

— Серьёзно? Странный ответ.

— Угу.

— Так, может, попробовать ещё раз? — осторожничает она. — Ну, в смысле, если ты этого хочешь — то да! И ты ведь сама к нему тянешься.

— Я не хочу, — спокойно отвечаю я. — Но он хочет. А я хочу, чтобы он почувствовал, каково это — быть на крючке.

— Эв...

— Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

Мы прощаемся.

Экран телефона тухнет, и я остаюсь одна — с тишиной, с отражением и с этой клятой лентой LOVE ME HARD, что всё ещё висит на груди. Снимаю её, будто сдираю насмешку.

Кидаю на стул. Пусть валяется.

Подхожу к зеркалу.

Вижу себя.

Вижу — и не верю.

Это же снова не я. Это какая-то гостья — с растрёпанными волосами, смазанной помадой и взглядом, в котором всё перепуталось.

Злость.

Жалость.

Голод.

Грусть.

Я провожу пальцем по губам.

— Это не любовь, — шепчу. — Это... просто компенсация. Я тоже имею право. Он делал, что хотел. Гнул меня под себя, унижал на съёмках, провоцировал. Хотел, чтобы я сломалась. Не дождётся.

Теперь моя очередь.

Теперь он будет играть по моим правилам.

Хочешь драму, Ян? Держи. Только не надейся, что в этот раз ты главный.

Я сильная. Независимая. Взрослая. И мне НЕ НУЖЕН ОН. Мне нужен контроль. Нужен реванш. Может, это компенсация за психологическую травму?

Я начинаю мазать помаду заново. Привожу себя в порядок.

Тонко. Уверенно. Красный — как маркер. Как сигнал. Надеваю сексуальное чёрное мини-платье под пальто.

Сегодня ты заплатишь за каждый свой флирт. За каждую ухмылку. За каждый взгляд «сверху».

Сегодня ты — мой.

А если вдруг я внутри всё ещё хочу, чтобы он сказал: «Я тебя люблю»?

Нет, это показалось!

Я же не с чувствами пришла. Я пришла брать своё.

Или... я останавливаюсь на секунду — если приближусь к нему, это снова будет что-то значить?

Он тоже опасен для меня.

Вдруг я сдамся? И опять всё сначала?

Нет. Плюхаюсь мешком на кровать. Нет, не поведусь.

Смотрю в потолок.

Я же не дура.

...

Я дура? Да, я дура... Спустя минут тридцать, как я убеждала себя в обратном, я уже стою у его двери. Стучу как ненормальная. Он открывает и смотрит с недоумением.

Я стою на высоком каблуке, почти сравнявшись с ним ростом. Пальто распахнуто, оголяя короткое платье. На лице — решимость. Ни оправданий, ни планов — только пульс двести.

И, предвкушая его ехидные замечания, заваливаюсь к нему сразу с поцелуем. Ногой захлопываю дверь.

Он какой-то такой усталый. На фоне в комнате — включенная лампа и высоченная кипа бумаг. Работал.

Я тут же стаскиваю с него футболку одним движением. Ян замирает, плечи приподняты — он не прикасается, но и не отстраняется. Испытывающе смотрит.

Пальцы скользят по его ключицам, опускаются ниже, обводят рельеф пресса. Его дыхание становится тяжелее, но он по-прежнему не вмешивается. Просто стоит, позволяя мне делать всё, что я хочу.

Я толкаю его в сторону спальни. Там царит полумрак. Только фонарь за окном освещает кровать.

Он садится на край. Я скидываю пальто и обувь, забираюсь сверху.

Он ухмыляется, смотрит на мой стриптиз. Глаза тёмные. Руки — на простыне. Не двигается. Дышит глубоко.

Я прижимаюсь грудью к его торсу — горячая кожа к коже. Его руки больше не выдерживают — снимают платье и ложатся мне на бёдра. Но он не тянет, не командует, отдаётся моим движениям.

Я провожу губами по его шее, потом вгрызаюсь в плечо — оставляю след. Ему это нравится — он выдыхает резко, коротко. Смотрю ему в глаза.

— Не останавливай меня. И будь хорошим мальчиком, — шепчу.

Он ухмыляется, кивает. Один раз. Медленно. И я проваливаюсь.

Целую жарко, пальцами нетерпеливо сражаюсь с ремнём на его штанах.

Его тело отзывается на все мои ласки, он обхватывает меня за талию, я трусь об его набухшую ширинку. Его пальцы вжимаются в мои бока, он глухо матерится, а я ускоряюсь — глубже, сильнее.

Воздух горячий, как перед бурей. Мои бёдра горят. Я вспотела, облизываю губы, цепляюсь за его плечи, наклоняюсь, целую его — грубо, жадно. Он рычит, вжимается в меня, но не перехватывает контроль. Нет. Это моё.

Когда я почти теряю себя, он, наконец, переворачивает нас. Снимает остатки одежды и нависает сверху. Не спрашивает — берёт мои руки, заводит за голову и шепчет прямо в ухо:

— Ты этого хочешь?

Издевается?

— Да! — требую. И слышу смешок.

Ни капли спешки — только уверенность. Пальцы крепко держат мои руки, но не больно. Просто ясно: теперь он ведёт.

Я вздрагиваю под ним — от его веса, от контроля, от близости. Ян проводит губами вдоль моих скул, а потом — ниже, по шее, грудной клетке, рёбрам.

Каждое прикосновение — как электрический разряд.

— Ты сама пришла, — шепчет он, касаясь языком изгиба между грудей.

Его ладони обхватывают мои бёдра, прижимают крепче к простыне. Он входит в меня резко, но точно. Я выдаю громкий стон — от чувства переполненности хочется взвыть. Он двигается медленно, будто исследует. Где я сжимаюсь. Где выгибаюсь. Где прошу ещё.

Я теряюсь — всё плывёт. Моё тело будто растворяется в его движениях. Ян смотрит на меня сверху — серьёзно, с концентрацией, будто я головоломка, которую он разгадал и теперь наслаждается каждой секундой победы.

Я пытаюсь высвободить руки, но он шепчет:

— Нет. Пока нет.

Он ускоряется. Дышит уже тяжело. Падает лбом мне на шею, а я выгибаюсь под ним, прикусываю губу. Он почти рычит, снова приподнимается — и целует меня. Глубоко. Голодно. С языком, с зубами, с дыханием, которое перебивает моё.

Когда он наконец отпускает мои руки, я вцепляюсь в его спину. Царапаю. Прижимаю его сильнее. И в какой-то момент — всё рвётся.

Крик, стон, сдавленный вдох.

Мы замираем.

Только кожа к коже. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Всё слишком близко.

Он скатывается рядом. Ложится на спину. Несколько секунд — тишина.

Потом он поворачивается, прижимает меня к себе. Не спрашивает ничего. Не говорит. Просто держит. Как будто знает — мне это нужно больше всего.

От моей маленькой власти хочется улыбаться всему миру! Так-то! Пусть знает, кто здесь главный.

Но почему такое ощущение, что я попала в ловушку? Ай, плевать. Я же главная!

От сладкой усталости хочется спать. Ян медленно поднимается и скрывается в душе. Я слышу, как за шторкой шумит вода, и на секунду представляю, как капли стекают по его спине. Но эта секунда — всё, что я позволяю себе.

Я уже одета. На ходу застёгиваю джинсы, запихиваю в сумку бельё, румянец с лица не спал, но взгляд — холодный.

Подхожу к зеркалу, приглаживаю волосы, стираю с губ остатки блеска.

— Ну что, королева? — шепчу отражению. — Ты победила. Вышла. Не развалилась.

Звук воды глушит шаги. Я тихо открываю входную дверь, не хлопаю. Просто — ухожу. Без записок. Без поцелуев. Без оглядки. Пока он там, голый, расслабленный, с закрытыми глазами... я уже в темноте подъезда.

На улице свежо. Дышать легче.

Я бреду от его дома пешком. Ночной город шумит где-то фоном — машины проезжают, кто-то громко смеётся у ларька, но всё будто в ватной тишине. Внутри — странный вакуум. Ни облегчения, ни сожаления.

Шаг. Ещё шаг. Дыхание выравнивается. Я поправляю пальто на плечах и улыбаюсь самой себе — дерзко.

— Ну и правильно, — шепчу в темноту.

— Ни обещаний, ни утреннего кофе.

Так и нужно.

Несколько остановок — и я уже у своего подъезда. Быстрее, чем кажется. Лифт как всегда еле живой, поэтому поднимаюсь пешком. Ключи дребезжат в кармане, и я всё ещё чувствую на коже его прикосновения. Но отгоняю. Хватит.

Дома встречает тишина и приглушённый свет лампы у окна. Я разуваюсь, не включая основной свет, и заваливаюсь на кровать, не раздеваясь. Лежу. Смотрю в потолок. Губы всё ещё припухшие, тело ноет приятно, но сердце — молчит.

17 Февраля

Мы наконец-то немного притормозили со съёмками. Тимур, будто прочувствовав, что мы на грани, ввёл нормированный график — больше никаких долгих съёмок и обмороков на площадке. Спасибо, шеф.

Я сижу с Кирой на парах, лениво верчу ручку в пальцах. Она втыкает в презентацию, но я чувствую — сейчас будет разговор.

— Ты вообще платье Мире уже присмотрела? — спрашивает вдруг, без вступлений.

— Чё? — моргаю. — Какое платье?

— На свадьбу, Эвочка, на свадьбу. Олесь и Мира женятся, напоминаю, вдруг ты забыла, в какой вселенной мы живём.

А я и вправду забыла! Но точной даты пока нет. Никак не могут согласовать с родственниками выходные и отпуски. Олесь хочет, чтобы все бабушки и дедушки обязательно присутствовали. Мира настаивает, чтобы родители взяли отпуск в честь такого события.

— А, да... — вздыхаю. — Я что-то вообще... выпала из жизни.

— Ну заплывай обратно. Мира сказала, ты единственная, кому она доверяет стилистику. И вообще — она мечтает выглядеть как «иллюстрация из фэнтезийного романа про фей». Представляешь?

— Мечта каждой приличной девушки.

Мы ржём в голос, привлекая лишние взгляды. Я не хочу рассказывать Кире про... то, что было. Не сейчас. Пусть всё устаканится. Потом. Когда я сама пойму, что это вообще было.

А пока — свадьбы, феи, ведьмы и презентации. Возвращаюсь в нормальную жизнь, или хотя бы делаю вид.

18 Февраля

С утра я завариваю кофе и открываю ноут — Мира скинула мне мудборд. «Вдохновляйся!» — подписала она с сердечком.

Открываю — и офигеваю: ветви, лён, кружева ручной работы, оттенки дыма и золы, полупрозрачные ткани, корсеты, украшения как у лесных фей. Платье явно не из ЗАГСа в панельке. Это будет магия, как сказала бы моя мама.

— Вот это фея, — хмыкаю я, пролистывая картинки. — Надо будет поджечь палетку для вдохновения.

Собираемся в студии — там очередной съёмочный день, но уже лайтовый. Обсуждаем следующий автообзор. Ян входит последним. Я не смотрю. Он кидает обычное «привет», я киваю, не поднимая глаз от планшета. Внутри ураган. Но мой фасад — спокойствие и профессионализм.

Тимур собирает нас всех и говорит:

— Так, ребят, у меня идея. Хочу, чтобы следующий выпуск был про электрокары будущего.

Всю смену Яна будто подменили. Ни тебе ехидных шуток, ни подколов, ни искр в глазах — один сплошной официоз. Вопрос — ответ, реплика — реакция, и всё строго в рамках сценария. Даже в тех моментах, где можно было добавить фирменного «Янства», он как будто нарочно глушит себя.

Я стою у зеркала в гримёрке.

Это что, обида?

Серьёзно?

22 Февраля

Его ледяной тон уже начинает выносить мне мозг. Ни улыбки, ни намёка на то, что между нами хоть что-то было.

Молчит. Работает. Смотрит мимо. Ну и ладно. Игры — так игры.

Лифт. Мы вдвоём. Он уткнулся в телефон, а я — в своё отражение в металлической панели.

— Ну что, — говорю я вальяжно, — долго ещё будешь строить из себя глыбу?

Я оборачиваюсь, делаю шаг ближе. Он смотрит на меня с тем же непрошибаемым выражением.

Отлично. Тогда я становлюсь прямо перед ним. Молча.

Медленно кладу ладонь туда, где кончается молния его джинс.

Не двигаюсь. Просто держу.

Он поднимает на меня глаза. Телефон опускается. На несколько секунд — мёртвая тишина.

Только лифт гудит себе под ногами.

— Проверяю, всё ли ещё работает, — шепчу я, поднимая взгляд.

Ян подаётся вперёд и прижимает меня к стене, нажав кнопку «стоп». Я аж дёрнулась. Смотрю в его глаза.

Кабина замерла.

В его глазах больше не лёд. Там — мрак, жар, напряжение. Смотрит в упор, будто собирается прожечь дыру прямо в моей черепушке.

— Эва, — его голос низкий, срывается почти на рычание. — Не стоит играть с тем, чего ты сама не готова выдержать.

Он подаётся ближе. Его нос почти касается моего. Я чувствую, как он дышит.

И это не просто угроза. Это предупреждение.

Я сжимаю губы, не отводя взгляда.

— Кто сказал, что я не готова?

На долю секунды Ян будто раздумывает. А потом резко отстраняется. Возвращает лифт в движение.

— Хочешь ещё? Так попроси хорошенько, и я подумаю, — бросает через плечо.

23 Февраля

Сегодня был выходной на студии, и я подключилась к команде Кости.

Съёмки заканчиваются позже обычного — усталость висит в воздухе, как смог.

Кира сваливает с Костей. Вроде как «домой», но я уже не задаю лишних вопросов.

Я остаюсь добирать материал. Ромчик просит меня помочь с озвучкой для финального ролика — фраза, пара вставок. Сажусь в будке, наушники, текст перед глазами. Говорю... а сама слышу своё дыхание.

Уже поздно. Я выхожу на улицу. Холод пробирает сквозь куртку, но я не разворачиваюсь. Хожу по району. Долго. Просто думаю. Пережёвываю. Или тоскую?

Ноги сами ведут к нужному подъезду.

У него в окнах горит слабый свет. Я поднимаюсь. С порога пытаюсь провернуть тот же трюк с поцелуем, что и в прошлый раз. Но Ян не даёт.

— Чего тебе? — этот вопрос сбивает меня с толку.

Не скажу же я — здравствуйте, уважаемый Ян, соизвольте воспользоваться вашим членом?

— Я хочу тебя, — требовательно заявляю. Ян ухмыляется.

— Да ну? И будешь появляться здесь каждый раз, когда у тебя зудит между ног?

Мне как-то стыдно от этих слов, отвожу взгляд и чувствую, как щёки краснеют. Блин, как будто училка отчитала. Он ухмыляется: если хочешь, то теперь будем делать, как Я хочу.

Я поднимаю на него глаза, в его читается насмешка. Так и хочется стереть её с его лица.

— И... для начала... Официально согласись, что ты теперь подчиняешься мне.

Ага, вот и ловушка... Дал мне, чего я хотела, а теперь не даёт добавку бесплатно.

— Чего? Ян, мы ведь не в ЗАГСе!

— Дверь там.

Он скрещивает руки на груди.

Я закатываю глаза.

— Я согласна, мы делаем всё, как ты хочешь...

— Хозяин, — ухмыляется Ян.

Я вспыхиваю недовольством.

— Чего??? Охренел, что ли? Ну уж нет... — Ян, нет!

— Тогда до завтра.

Я стою как вкопанная.

— Ты серьёзно сейчас? — смотрю на него в упор.

— Абсолютно, — спокойно отвечает он.

— Или ты играешь по моим правилам, или не играешь вообще.

Я чувствую, как меня внутри будто растягивает — злость, унижение, желание, всё намешано. Ян не двигается, просто ждёт.

Глаза — чёрные. Хищные.

— Это бред, Ян.

Молчание.

Твою мать. Может, попробовать просто его соблазнить?

— А если... — я делаю шаг ближе, злясь на саму себя и изображаю кошечку, — если я... скажу да — ты же будешь хорошим?

Кошечка не работает, даже не двинулся.

— Посмотрим, — совершенно серьёзно. Не подыгрывает.

Губы сжимаются в тонкую линию. Я смотрю в сторону, потом снова на него.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— ...Хозяин, блядь. Доволен?

Он смеётся коротко, хрипло — и уже подхватывает меня под бёдра. Я вцепляюсь в него руками, ногами, лбом утыкаюсь в его шею. Сердце колотится, будто я бегу марафон.

Он идёт в спальню спокойно, уверенно, будто не держит на руках сумасшедшую с температурой сто по шкале Цельсия.

Он опускает меня на кровать, но не резко — бережно. Сначала снимает всё лишнее. Ничего такого вроде. Но я уже завожусь. Ложусь на спину, упираюсь локтями в матрас и смотрю на него исподлобья — вызывающе, почти нагло.

Ян не отвечает. Только тянется к прикроватной тумбе, достаёт чёрную шёлковую ленту.

— Закрой глаза.

Я, повинуясь, подчиняюсь. Ткань ложится на веки прохладой, и всё вокруг исчезает. Остаётся только он. Только голос, дыхание, тепло.

В следующий момент он переворачивает меня и ставит на коленки — раком. Аккуратно фиксирует мои запястья ремешками к изголовью. Пульс мгновенно учащается. Что-то мне это не нравится.

Я дёргаюсь — бесполезно.

— Ян...

— Тихо. Или я закрою тебе и рот тоже, — голос строгий, хриплый.

Я сглатываю.

На мне остаётся только тонкое бельё, и я ощущаю, как воздух становится плотнее.

Потом — резкий, неожиданный хлёст по пояснице.

Чёрт. Плеть? Или что-то другое?

Я дёргаюсь, выгибаюсь, но не от страха — от боли и возмущения.

Он тут же касается моих бёдер ладонями — мягко, обволакивающе.

Контраст между болью и лаской сносит крышу.

— Ты такая послушная, когда хочешь, — выдыхает он.

Затем чувствую, как удары осыпают ягодицы, ноги, и морщусь. Это больно, но каждый удар будто усиливает чувствительность кожи.

Я чувствую, как его пальцы скользят по внутренней стороне бедра — не торопясь, изучающе.

Дышу чаще. Тело всё в мурашках.

Он подаётся вперёд, дыхание у шеи.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

— Я... — голос сбивается, — хочу тебя.

— Ты уже почти получила. Я хочу услышать, чего ты хочешь конкретно.

Я сжимаю пальцы, хотя они и связаны.

— Я хочу, чтобы ты прикасался... ко мне.

Это так неловко — проговаривать свои желания вслух. Но Ян требует, и я говорю, что сильно хочу его... хочу его член в себе. Боже. Кровь приливает к щекам.

Он смеётся, низко, будто из груди.

— Хорошо, котёночек. Только не жаловаться потом.

Поза лицом вниз тоже слишком открытая. Я чувствую его взгляд и ощущаю каждое прикосновение — движения лёгкие, но уверенные. Скользит ладонями по спине, по бёдрам, останавливаясь на ягодицах.

Лёгкий шлёпок. Второй — чуть сильнее.

— Прекрасный цвет, — хрипло замечает.

Я чуть выгибаюсь, в поиске опоры, воздуха. И тут — его руки под живот, он приподнимает меня, прижимая к себе.

— Ты принадлежишь мне. Только мне, слышишь?

Я киваю. Слепо. Сдавленно. Ощущаю, как его губы касаются моих бёдер, ягодиц... медленно.

Он опускается ниже. И когда чувствую, что его язык скользит в меня — я срываюсь на стон.

Слепая, связанная, горящая — я больше не контролирую ничего.

Ян вешает на мои возбужденные соски что-то звенящее и стискивающее. По спальне раздаётся тихий звон колокольчиков. Каждое моё движение сопровождается их звуком.

Давление на сосках неприятно — но только несколько секунд. От этих штук грудь становится более чувствительной, и я громко выдыхаю, когда Ян касается её.

Эти смешанные чувства — наслаждения и боли — кружат мне голову. Истерзанные плетью ягодицы горят. Я выгибаюсь и прошу... ещё. Это его только раззадоривает.

Чувствую, как его пальцы входят в меня. Тело будто выкручено на максимум ощущений. Ещё палец — я поддаюсь бёдрами навстречу, но он лишь дразнит.

— Хорошая девочка...

Я выгибаюсь, губы дрожат, и воздух уходит слишком громко.

Ягодицы всё ещё горят от ранних ударов — каждая точка на теле пульсирует.

Я вскидываю бёдра навстречу, почти умоляю. Но он лишь дразнит, держит ритм — медленно, без пощады.

Он наклоняется к уху.

— Ты только начала.

Ян аккуратно перекладывает меня на спину, разводит ноги. Повязка на глазах всё ещё на месте, но я чувствую — он смотрит на меня. Этот взгляд ощутим физически: от него по коже бегут мурашки, будто его пальцы проходят следом за ним. Воздух между нами натянут, как струна. В животе — горячий, плотный клубок желания, тянущий вниз, в самую глубину.

Он снимает зажимы с сосков. Боль отступает, оставляя после себя невыносимую, сладкую чувствительность.

Его язык тут же касается покрасневшей кожи, будто утешает — аккуратно, почти заботливо. Я тихо стону. Моё тело отзывается на каждое его движение. В голове — пусто, только пульсация, напряжение и одна мысль: «ещё».

Когда его палец касается клитора — перед глазами вспыхивают яркие вспышки. Мгновенно, судорожно. Всё моё естество сжимается в одной точке, как пружина. Он будто включает внутренний ток. У меня срывается с губ тихое «пожалуйста». Я не помню, как начинаю задыхаться, умолять, — я просто горю.

И вот, когда я почти сломана, когда готова кричать от безысходности — он входит в меня. Медленно, до конца. Палец всё так же держит на клиторе, и от двойного удовольствия я выдаю громкие стоны.

Его дыхание горячее, волосы щекочут мою щёку. Я вся — один сплошной датчик. Всё пульсирует, всё напряжено. Он начинает двигаться, сдержанно и глубоко. Я подаюсь ему навстречу, будто могу слиться с ним, вобрать в себя всё, что он есть.

Когда он наращивает темп — я уже не сдерживаюсь. Кричу в его шею, сжимаю бёдрами его талию и растворяюсь. Меня разрывает на части, но он держит меня, собирает обратно. Мы — одно. Слились, расплавились, исчезли.

Щелчок. Руки свободны — браслеты отстёгнуты. Но я не двигаюсь. Лежу распластанной, дыхание сбилось, грудь поднимается рывками. Перед глазами — разноцветные искры, как после фейерверка. Мышцы ноют приятно, будто их долго держали в напряжении и наконец отпустили.

Тело всё ещё сотрясают остаточные волны — слабые, но такие сладкие.

Судорога нежно пробегает от поясницы вниз, сжимая меня внутри. Низ живота пульсирует, как после жара. Я еле слышно стону, прикусываю губу, чтобы не застонать громче. Хочется плакать — не от боли, а от того, как много всего я только что почувствовала.

Ян где-то рядом. Я слышу его дыхание. Но не открываю глаз — не готова. Хочу ещё чуть-чуть остаться в этом пространстве, где есть только я, моё тело и... он.

— Иди в душ, — его голос снова ровный, без тени усталости.

Я не двигаюсь. Слышу, как он встаёт, как собирает что-то с пола.

— А ты? — спрашиваю тихо.

— Пойду... когда ты уйдешь.

Меня будто окатило холодом. И это не от сквозняка.

Лежу, не шевелюсь. Голова пульсирует от прилива крови, в ушах звон.

Я знаю, что должна подняться. Просто встать. Просто принять душ. Просто уйти.

Но моё тело будто вросло в постель, а внутри — странное послевкусие.

Ну и отлично. Это ведь всё, чего ты хотела, да?

Насытиться им, выжать себя до капли. И уйти как в тот раз.

Вот только... почему в груди опять пусто?

Я медленно поднимаюсь, не глядя на него. Иду в ванную.

Принимаю душ — спокойно, без мыслей. Просто горячая вода, просто пар, просто моё тело, уставшее, но всё ещё приятно гудящее после всего.

Выхожу, смотрю на себя в зеркало.

Кожа красная, здесь и там следы — плеть, ногти, поцелуи.

Выгляжу как будто хорошо провела ночь. Что, в целом, правда.

Морщусь, когда провожу полотенцем по груди. Непривычно чувствительно.

Но ничего, до завтра всё пройдёт.

Собираю волосы, наношу крем, что стоял на тумбочке, натягиваю джинсы и свитер.

Быстро. Нечего затягивать.

Рубашка Яна валяется на полу. Поднимаю, аккуратно вешаю на спинку стула.

Он на кухне.

Оставляю записку?

Нет.

Просто выхожу, потянув на себя дверь.