Глава 42

Rinascimento.

Джиджи завертелся, и нам с Кьярой пришлось пройтись по ферме, чтобы он снова заснул. Мы шли по саду, погружавшемуся в ночной сон. Было уже совсем темно, лишь летняя теплая луна освещала нас. Поняв, что Джиджи снова погрузился в сон, мы остановились под сенью абрикосовых деревьев, выглядевших мистическими в лунном свете, и сели на бревно. Я развернул к себе коляску и долго в молчании созерцал спящего Джиджи. Моего Джиджи. Моего сына...

– Что произошло после того, как ты ушла? – тихо спросил я Кьяру.

– Несколько часов я ходила по городу. Душа была разорвана, я шла и рыдала, – начала она, вздохнув, а я сглотнул комок, подступивший к горлу. – Какой-то малыш подошел ко мне и протянул розу, попросив меня улыбнуться. Но это так сложно – улыбаться, – когда внутри ты умираешь. Но передо мной был ребенок, и я не могла отказать ему в улыбке. А потом я поняла, что мне даже некуда идти. Я, разумеется, не собиралась возвращаться к Мирко, я видеть его не могла... Уехать из Флоренции я тоже не могла. Хотя бы потому, что в понедельник я должна была вернуться на работу. Ведь в ту неделю, что я провела с тобой, я сказала, что заболела...

Я в шоке посмотрел на нее. То есть она ради того, чтобы не бросить меня больного, пошла даже на ложь начальнику... Мадонна...

– Хотя не только поэтому я не хотела уезжать из Флоренции, – продолжила она. – Я люблю этот город. И даже несмотря на то, что после нашей с тобой волшебной прогулки я уже не могла радостно гулять по центру, мне было хорошо во Флоренции... Глупо сбегать из нее при первой же неудаче... Когда стало вечереть и холодать, я позвонила своей подруге и попросилась к ней переночевать. Она живет в однокомнатной квартирке ее тети, но оказалось, что у нее есть раскладное кресло. А утром я поехала домой к Мирко. Я знала, что его не будет дома. Его и не было... Зато на кухне восседала какая-то полуголая девица и красила ногти, а повсюду на полу валялись мои вещи. Девица поинтересовалась, кто я такая, и, получив ответ, сказала, что мне повезло, что я явилась, и ей не придется тратить мусорные пакеты на мои шмотки.

Кьяра почему-то всхлипнула. Хотя я понимал, почему. Мне казалось, что это меня унижают, и захотелось убить этого stronzo. Я обнял ее за плечи, чтобы прогнать эти отвратительные воспоминания.

– Почему ты вообще была с ним, Кьяра?

– Изначально я была влюблена. Он тоже казался влюбленным. Когда я встретила тебя в горах, я полюбила тебя до умопомрачения, но ты был женат. А я никак не могла набраться духу и уйти от Мирко, чтобы жить одной. Понимаешь, я до этого ведь жила в большой семье. И вдруг вот так оказаться одной в чужом, пусть и любимом городе... Меня пугало это... И я никак не могла набраться смелости и сделать этот шаг – пойти искать квартиру и жить в одиночестве... Я никогда не делала этого, понимаешь?

Я кивнул. Я понимал, что это сложно – вдруг начать жить одному. Но лучше одному, чем с таким bastardo, как Мирко.

– Он унижал... тебя?

– Нет. Если не считать унижением его ложь и измены. Но я тогда не знала об этом наверняка.

– Так что потом? Тебе все-таки пришлось искать жилье и начинать одинокую жизнь? – с горечью спросил я.

– Я стояла в парке с двумя чемоданами и кучей пакетов. О том, чтобы куда-то тащиться самой с моими пожитками, не могло быть и речи. Но проблема крылась в том, что мне даже некуда было идти. Пока я раздумывала, что же делать дальше, мне позвонила моя подруга. В общем, она уговорила меня приехать к ней еще на несколько дней, пока я не найду себе жилье. Буквально через три дня я нашла отличную небольшую квартирку и избавила подругу от моего присутствия. А потом я стала плохо себя чувствовать: бесконечная слабость, головокружение, непреодолимое желание поспать. В итоге однажды я упала на работе в обморок. Так я и узнала, что беременна. Думала, что возненавижу тебя. Но с беременностью поняла, что люблю еще сильнее. Ты не захотел быть со мной, но оставил мне частичку себя... И я уже любила эту кроху всем сердцем...

Слезы подступили к моим глазам, и я сильно зажмурился.

– На мое счастье, с работы меня не выгнали, – продолжила Кьяра после некоторого молчания. – У меня хорошие отношения с начальником, и я все рассказала ему. Он предложил мне брать работу на дом, когда мне будет тяжело находиться в офисе. Но я почти не пользовалась этим предложением, потому что мне было одиноко дома одной. В редакции я общалась с людьми, с коллегами и чувствовала себя хоть кому-то нужной и полезной.

Мадонна! Какой же я был идиот!

– Почему ты не вернулась сюда? – едва слышно спросил я.

– Я ничего не говорила родителям. У меня очень суровый отец. Полагаю, он мог бы поехать во Флоренцию и убить тебя. А заодно и Мирко, хотя этому я была бы даже рада... Но когда я была на седьмом месяце, мне неожиданно позвонил мой брат и сказал, что он во Флоренции, и ему надо со мной поговорить. Я так испугалась, что случилось что-то плохое с кем-то из моих родственников, что даже не подумала о том, что он увидит мой живот. Леонардо вошел в мою квартиру и уставился на меня так, словно с момента нашей последней встречи я вдруг превратилась в неведомого редкого зверька... – усмехнулась Кьяра. – Мне пришлось рассказать ему все, ведь он всегда был моим лучшим другом... Он и приехал во Флоренцию, потому что почувствовал, что со мной что-то происходит. На следующее утро он увез меня вместе со всеми моими пожитками из Флоренции. Когда мы приехали сюда, он оставил меня в машине за воротами и пошел говорить с родителями. Спустя часа два он вкатил машину на территорию фермы. Мама бросилась ко мне со слезами, а папа похлопал по плечу и сказал, что они позаботятся обо мне и о ребенке.

Она снова замолчала, а мое сердце больно кровоточило.

– А спустя два месяца Леонардо отвез меня в клинику рожать Джиджи. Я ничего не боялась и ни о чем не жалела. Кроме того, что тебя не было рядом. Мне не хватало твоих рук, твоих объятий. Я знала, что если бы ты во время родов держал меня за руку и говорил мне, что все будет хорошо, мне было бы легче. Но мне ничего не оставалось, кроме как вспоминать о том, как ты поддерживал меня и вселял в меня веру в положительный исход, когда я сломала ногу в горах. А когда было совсем больно, я вспоминала, как была счастлива в ту нашу единственную ночь. Ведь именно тогда получился наш Джиджи... Когда я увидела его, он был вылитый ты... Его глаза словно были твоими, и они хвалили меня... за мужество, как тогда после операции на кресты...

Я машинально катал взад-вперед коляску со спящим Джиджи. По щекам бежали какие-то теплые струйки, теряясь в моей небритости. Хотя теперь это была вполне полноценная борода. Я поднял глаза к небу. Там не было ни одной тучки, чтобы оправдать наличие влаги на моих щеках.

Это были слезы... Потому что было невыносимо слушать все это и осознавать, что на самом деле я пропустил. Я оставил ее одну бороться с жестокими жизненными ветрами. Я заставил ее страдать в то время, как она меня так любила. Я не заботился о ней в трудную минуту. Я не был с ней, когда она рожала нашего Джиджи, не дышал с ней, не держал за руку, не вселял в нее уверенность и не хвалил за мужество и хорошо проделанную работу... Я не слышал первый крик моего сына, не перерезал ему пуповину, не качал ночами, не менял памперсы, не видел его первую улыбку, первые зубы, первые шаги...

Я пропустил целую жизнь...

– Когда я увидела тебя в той машине, – донесся до меня откуда-то из бесконечного туннеля моих мыслей ее голос, – мне показалось, что я умираю. Не ты, а я. Я испытала такой ужас в тот момент, мне казалось, что мое сердце разорвется... Врачи ничего не обещали целых долгих два дня, а я почти не отходила от тебя, забыв обо всем, даже о Джиджи. Почти двое суток я умоляла тебя жить...

Слезы брызнули из моих глаз уже как-то совершенно неприлично. Я закрыл лицо рукой. Мадонна, что за сентиментальной тряпкой я стал?! Я последний раз плакал, когда был маленьким мальчиком. Но возможно ли возобновлять эту привычку, будучи 31-летним бородатым мужчиной, да еще заниматься этим по два раза в день?

Ее ладонь легла на мое запястье.

– Флавио, тебе плохо? – услышал я ее тревожный голос.

Нет, мне не было плохо. Я был счастлив на самом деле. Я просто никак не мог справиться со своими эмоциями.

– Флавио... Посмотри на меня...

Она погладила меня по голове, а я не мог посмотреть на нее! Мне хотелось спрятать слезы. Я понимал, что это глупо – скрывать свои эмоции от самого близкого и родного человека, но я всегда их скрывал. Хотя таких сильных эмоций я еще никогда не испытывал. Хоть бы Джиджи снова проснулся и дал мне возможность незаметно стереть слезы. Но Джиджи безмятежно спал в коляске.

Я убрал руку, резким движением проведя по щекам.

– Кьяра... Кьяретта... – сказал я, услышав, как предательски дрожит голос. – Возможно ли, что после всего этого ты все еще любишь такого deficiente, как я?

– Ты не deficiente, ты самый потрясающий мужчина на свете! Знаешь... Только увидев впервые Джиджи, я поняла, почему ты выбрал дочь, а не меня в то утро... Когда я смотрела на спящего на моих руках Джиджи, я поняла, что я бы тоже отказалась от всего ради него. Я вспомнила, как держала на руках твою Клио. Такую крошечную, нежную и беззащитную, и я поняла, что ты не мог отказаться от нее даже ради любви ко мне. Ведь, если бы все было так, как казалось в тот момент, твоя жена развелась бы с тобой, а ты бы стал папой на полдня в неделю. Когда держишь на руках своего ребенка, начинаешь понимать, что невозможно согласиться только на полдня в неделю. А то, что Клио, как оказалось, не нужна Лоретте, лишь подтверждает, как ты был прав тогда. Ведь ты нужен был Клио, чтобы жить...

Я молчал. Я не находил слов, чтобы выразить ей благодарность за то, что она поняла мотив моего поведения до самой последней строчки... Теперь нас больше ничто не разделяло, ни одна тень непонимания. Мы были с ней на одной волне мыслей и чувств. Мы были с ней так близки эмоционально и физически, что сплелись почти в одно целое. То, о чем я так мечтал...

– И да, я люблю тебя. Больше жизни люблю... – едва слышно прошептала она.

Мадонна! Чем меня накачали в этой чертовой больнице, что я совершенно потерял способность управлять своими эмоциями, а особенно этой предательской влагой в моих глазах?!

Мы еще долго сидели молча, обнявшись. Но потом Кьяра поднялась, взявшись за коляску, и увлекла меня в дом.

Пока она раздевала спящего Джиджи, я тихо положил на стол вещи, принесенные из коляски. Сверху лежала медицинская карта Джиджи. Все-таки фамилия рядом с именем моего сына была написана не моя, а Кьяры. Моя была приписана в скобках.

– Amore, я так и не понял насчет фамилии? – шепотом спросил я Кьяру, когда она, положив Джиджи в кроватку, подошла ко мне. – Все-таки у Джиджи не моя фамилия....

– Она не могла быть твоей. Ты же знаешь, что внебрачный ребенок наследует фамилию матери... Когда Джиджи родился, мы говорили всем, что у меня есть муж, просто мы не успели формально оформить брак... Мой отец просил так всем говорить... Поэтому, когда я регистрировала Джиджи у нашего семейного педиатра, он, услышав это, спросил меня, какая будет его фамилия... – Кьяра опустила глаза вниз, краснея. – И я назвала твою...

– Я люблю тебя, – улыбнулся я, а потом добавил после некоторого молчания: – Только у нас менее двух месяцев, чтобы без проблем дать ему мою фамилию... Как ты смотришь на то, чтобы стать моей женой в самый ближайший месяц?

– Ты хочешь жениться на мне только ради того, чтобы дать свою фамилию Джиджи? – притворно обиделась она.

– Чтобы дать Джиджи мою фамилию, мне достаточно предоставить официальное признание отцовства, – улыбнулся я ей. – А жениться я на тебе хочу уже почти два года. Тебе не кажется, что я уже немало времени ждал твоего положительного ответа?

Я сидел на краю большой кровати и не мог отвести от нее взгляд. Глаза ее светились радостью. Я никогда не видел ее такой счастливой. Я медленно протянул к ней открытую ладонь.

Кьяра приблизилась ко мне, и я взял ее руки в свои. Прикосновение ее нежных прохладных ладоней было таким приятным, словно я дотронулся до шелка. Я медленно прикоснулся к ним губами, целуя ладони и тонкие пальцы. Потом я поднял на нее взгляд и слегка потянул ее к себе. Она, не сопротивляясь, села ко мне на колени, положив мне на плечи руки. Я сомкнул свои ладони на ее талии и прижал ее к себе. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Губы наши стали сближаться, а дыхание начало перемешиваться и, наконец, слилось в одно.

Я провел рукой вверх по ее спине. Сердце внутри дрожало, начав биться медленно и тихо, словно затаив свой ритм перед каким-то неведомым всплеском. Я медлил и не прикасался к ее губам, чтобы продлить это сумасшедшее райское предвкушение слияния наших губ. Никогда не думал, что ожидание на грани свершения дарит такой экстаз.

Грудь ее тяжело вздымалась, а дыхание стало таким горячим, что мои губы начали пылать, обожженные ее дыханием. Я посмотрел в ее глаза. Она была готова сдаться и прильнуть к моим губам, но я слегка отпрянул назад, на сантиметр всего, и медленно провел вверх по ее спине второй рукой. Легкая, едва сдерживаемая дрожь заставила ее слегка дернуться под моими ладонями. Она вся была в моих руках, и это ощущение заставляло мое сердце биться еще тише и еще медленнее.

Я резким, но безмерно аккуратным движением опрокинул ее на кровать. Глядя на нее сверху вниз и слегка прижав ее собой, я запустил свои пальцы в ее густые шелковые волосы. Губы наши опять начали сближаться, но я, по-прежнему жаждая продлить предвкушение, прикоснулся к ее глазам. Веки ее дрожали под моими губами, а сама она вся напряглась подо мною. Я покрывал медленными поцелуями ее глаза, потом щеки, чувствуя на своей шее ее жаркое дрожащее дыхание. Руки ее хаотично пробежались по моей спине, а потом одна из них скользнула мне под футболку. Мурашки помчались у меня вдоль позвоночника вниз, и я отстранился от нее, а губы мои на мгновение замерли в сантиметре от ее губ. Сердце окончательно остановилось. Я понял, что грань, на которой я пытался задержаться, истончилась до предела.

Наше дыхание смешалось и воспламенило мой мозг. Наши губы слились в обжигающем поцелуе. Кровь яростным всплеском ударила в сердце. Оно снова забилось, неистово и исступленно...

Я, конечно, только сегодня вернулся из больницы, обрел память и был еще очень слаб... Но передо мной были распахнуты врата рая, и я понял: где-то в потаенных уголках моего измученного существа есть силы...

Я стал судорожно сдирать с нее одежду.

Внутри меня начиналась эпоха Возрождения.