Глава 37

Странные люди

Последующие дни я провел в самом странном состоянии из всех, в которых я себя помню. Во-первых, я почти все время спал. Но даже когда я бодрствовал, у меня было стойкое ощущение, что я сплю и лишь со стороны наблюдаю за процессом жизни.

Во-вторых, я не мог собраться с мыслями и подумать о чем-то вразумительном. Я пытался сосредоточиться на какой-нибудь мысли, но едва я хватал одну из них, она исчезала, оставив в моих руках свой бесполезный хвост, словно ящерица. У меня уже была целая коллекция этих ненужных хвостов.

В-третьих, меня навещала череда каких-то незнакомых мне людей. Они интересовались моим самочувствием, говорили, что с нетерпением ждут моего возвращения в их дом, и смотрели на меня таким взглядом, словно я был повелителем их судьбы. Уходя, они благодарили меня, и я уже начал опасаться, что либо я попал в сумасшедший дом, либо они – пациенты оттуда. Причем по поводу первого у меня имелись большие сомнения, потому что врачи относились ко мне вполне нормально, да и я ощущал себя достаточно адекватным. С моим физическим состоянием было явно что-то не в порядке, хотя я ходил и ел самостоятельно, но с головой я состоял во вполне дружеских отношениях, в отличие от всех этих людей, которые смотрели на меня, как на Бога. Только Стефано относился ко мне прилично, но он через пару дней куда-то исчез, и я его больше не видел.

Что меня удивляло еще больше, так это то, что среди всех этих людей я не видел ни родителей, ни моего лучшего друга Мирко или каких-то других друзей из нашей компании. Ну ладно, допустим, Мирко мог и не поехать ради меня в Апулью, он никогда не отличался самоотверженностью. Но мама с папой! Особенно мама. Эта беспокойная женщина, которая просила меня звонить ей по 20 раз в день, чтобы знать, что я не влип в какую-нибудь историю (хотя я не так часто в них влипал или даже совсем не влипал. Я скорее всегда вытаскивал из историй Мирко), – и ни разу не пришла навестить своего сына, который лежит в реанимации. Как странно!

Единственным светлым, хоть и не менее загадочным пятном была Кьяра. Она очень часто приходила ко мне и сидела около моей кровати. Я не всегда был способен поддержать с ней беседу, но я ощущал, что она рядом, пусть даже и молча. Правда, она, как и все остальные, взирала на меня с каким-то восхищением что ли и безмерной благодарностью. А еще в глазах ее отражалась некая бездонная печаль, но она не отвечала мне, когда я спрашивал ее о причине грусти. Хотя, возможно, я не спрашивал, а только думал, что надо бы спросить... Меня явно чем-то одурманивали в этой больнице. Единственное, что я понимал, – это что когда не обнаруживал Кьяру около своей кровати, на меня накатывало разочарование и тоска. Я бы хотел видеть ее всегда рядом. Меня неимоверно притягивало к этой девушке. Где-то на подсознании я понимал, что неумолимо влюбляюсь, но мой мозг был настолько затуманен, что все эти мысли оказывались слишком невнятными.

Наконец, спустя сколько-то дней – я, признаться честно, давно сбился со счета – бородатый мужчина лет 40 по имени Леонардо, который часто навещал меня в больнице и который был братом Кьяры, сказал, что приехал забрать меня домой. Людское помешательство продолжалось.

Я возвел глаза к небу. Меня так и подмывало спросить, кем я ему прихожусь, что он так любезно приглашает меня пожить у него дома, но совесть мне не позволила. Он был так добр ко мне, пока я пребывал в больнице, что я боялся обидеть его. У меня стало складываться ощущение, что я чего-то не понимаю, только я пока не понимал, чего именно. Ну, по крайней мере, там будет его сестра, а ради встречи с ней я готов был поехать жить к кому угодно.

По дороге Леонардо оставался молчалив, а я сидел сзади и пытался собраться с мыслями. Я был даже рад, что он такой немногословный и не болтает без умолку, как большинство представителей нашей с ним нации. Похоже, я даже задремал, убаюканный движением. Очнулся я от того, что ощутил, как он потряс меня за плечо.

– Флавио, мы приехали. Как ты себя чувствуешь?

Я открыл глаза и увидел, как он стоит, склонившись надо мной сквозь открытую дверь машины. Я улыбнулся и кивнул ему в знак того, что со мной все нормально, и с некоторым трудом вылез из машины. Яркий солнечный свет ударил мне в глаза, и я зажмурился, вдыхая полной грудью свежий воздух. Наконец-то свобода. Я почувствовал, как мои легкие наполняются живительным воздухом и чувством свободы, а туман в голове стремительно рассеивается.

Я снова открыл глаза.

Передо мной в молчании стояли все те, кто приходил меня навещать в больнице, только еще трое детей добавилось и три-четыре человека. А вот Кьяры среди них не было, что наполнило меня чувством разочарования.

Если честно, я испугался. Они стояли так, словно как только будет дан какой-то сигнал, они начнут осыпать меня лепестками роз и конфетти, будто я был римским воином-победителем, вернувшимся из триумфального похода. Хуже всего, что это почти произошло. Роз и конфетти не было, но они начали приветствовать меня, пожимать руку, заключать в крепкие объятия, говорить, что их дом – мой дом, и – благодарить! Я решительно не понимал, за что! Но они говорили, что теперь все они в пожизненном долгу передо мной.

Я едва не сошел с ума. Я был неописуемо смущен и ничего не понимал, а они даже не давали мне возможности спросить у них, что все это значит. Меня начали терзать смутные сомнения. Что дом, в который меня привезли, на самом деле является психиатрической лечебницей.

Вдруг дверь дома отворилась, а на пороге появилась Кьяра... Сердце мое замерло от радости, а сам я облегченно вздохнул. Она казалась достаточно вменяемой среди всех этих милых, но помешанных людей. Но тут я заметил, что на руках она держит ребенка. Интересно, кем он ей приходится? Когда она подошла ко мне, ребенок обернулся и посмотрел на меня.

В этот момент в моем мозгу что-то щелкнуло, и на миг меня ослепила какая-то вспышка света. Я на несколько секунд абсолютно лишился зрения и зажмурился. Потом свет начал рассеиваться.

Я был за рулем. Передо мной была пустая дорога. На дороге лежал мячик. К нему двигался ребенок. Я посмотрел в зеркало заднего вида. В нем – приближающаяся на большой скорости белая спортивная машина, которая пошла на обгон.

Я открыл глаза и взглянул на ребенка.

Это был тот самый малыш.