Двадцатый стук

Тепло от того ночного разговора продлилось недолго. Поначалу Сакура ловила себя на постоянном, бесконтрольном желании улыбаться от воспоминаний о том, как Какаши играл для неё. Ей казалось, будто между ними что-то переменилось тем вечером, и проблеск этой надежды согревал изнутри. Однако уже следующей ночью его сменила тишина. Сперва она была лишь фоном, но с каждым часом набирала плотность и вес, пока не поглотила собой все остальные мысли. Три дня. Семьдесят два часа оглушающего, необъяснимого молчания. Смутная тревога, что хрупкое чудо той ночи не переживёт рассвета, спустя время сменилась абсолютным, всепоглощающим отчаянием. Первые сутки она ещё пыталась найти оправдания. «Работа, — отгоняла Сакура навязчивые мысли. — У него же клуб. Ночной бизнес. Всё как обычно». К тому же дома был Саске. Его присутствие, обычно почти незаметное, теперь стало плотной стеной, отгораживавшей её от балкона и той двери, что вела в иную реальность. Он работал в спальне, изредка появляясь на кухне, и всякий раз Сакура невольно замирала, прислушиваясь — но не к его шагам, а к чему-то другому. К пустоте. Тишина за стеной Какаши была не просто отсутствием звуков. Она стала осязаемой — густой, тяжёлой, давящей. Раньше это молчание было наполнено его присутствием: приглушённой музыкой, отдалёнными шагами... Да хотя бы скрипом кровати, когда-то до безумия раздражавшим её. Теперь же там царила безжизненность. Звуковой вакуум, оказавшийся невыносимее любого шума. К исходу вторых суток собственные пальцы начали предавать её. Они сами тянулись к телефону, машинально разблокировав его десятки раз — будто бы проверить время, прогноз погоды, новые записи. Но взгляд неизменно соскальзывал к их переписке. Однажды она заметила, что уже несколько минут вглядывается в экран, не различая ни строчки в ленте. Их последний разговор, тот ночной звонок, застыл в памяти нетронутым островком тепла, затерянным в цифровой пустоте. Та близость и последовавшее за ней молчание вместо желанного «спокойной ночи» теперь отдавались зловещим предзнаменованием. Отсутствие ответа сгущалось в воздухе, становясь всё более угрожающим. «Он взрослый мужчина, — сурово внушала она себе, шинкуя овощи для ужина. — У него своя жизнь. Какая разница, куда он пропал?» Но разница была. Сосредоточилась в том хрупком, почти невесомом мостике, что они перекинули друг другу той ночью. Его сдавленное, обезоруживающее «Твоя улыбка» и её робкое «Ради тебя» всё ещё звенели в ушах, будто прозвучали лишь мгновение назад. И на фоне этого эха нынешняя тишина обрушивалась всепоглощающей, сокрушительной волной. Контраст был настолько разительным, что подкатывала тошнота. Она с таким теплом подарила ему обещание своей улыбки, а в ответ получила лишь холодное безмолвие. Было горько и невыносимо обидно. Поздно вечером, уложив Сараду, она не выдержала. Пока Саске был в душе, она подошла к стене, отделявшей её от его спальни, и прижала ладонь к прохладным обоям. Подушечки пальцев скользнули по шершавой поверхности. Она затаила дыхание, вслушиваясь до звона в ушах. Тишь. Абсолютная. Ни звука, ни малейшей вибрации. Такого не бывает. Даже если человек спит, дом должен дышать. «Может, уехал? — лихорадочно искало оправдание её сознание. — Срочная командировка. Неотложные дела в клубе». Но почему тогда он не написал? Хотя бы смайлик. Колкий, язвительный, его фирменное «:)». Одного этого намёка хватило бы, чтобы разжать ледяные тиски тревоги, сдавившие горло. К третьему дню тревога сгустилась в навязчивый, тошнотворный ком в животе, вытесняя любые мысли о еде. Сакура обнаружила себя у окна в спальне — невольно вглядывалась в темноту, пытаясь уловить знакомый запах табака или движение за стеклом соседнего балкона. Она уже привыкла к его ночным вылазкам «подымить», к тусклой вспышке зажигалки, на мгновение озарявшей его профиль, от которого становилось всё сложнее оторвать взгляд. Отныне балкон был пуст и тёмен, а она просто стояла, уставившись в пустоту. Взяв телефон, она с отчаянной решимостью начала набирать сообщение. Пальцы предательски дрожали. [ Ты жив там? ] Слишком резко. Слишком панически. Стёрла. [ Добрый вечер. Всё в порядке? ] Слишком официально. Звучало как упрёк. В итоге она отправила нечто среднее, пытаясь сохранить остатки лёгкости: [ Уже начинаю скучать по твоему (не)назойливому присутствию рядом. :) ] Сообщение улетело и тут же утонуло в синих галочках «Прочитано». Индикатор так и не сменился на приветливое «пишет...». Экран погас, оставив её в полном неведении. Эта немая реакция оказалась хуже прямого ответа, пусть самого отстраненного, даже отвергающего. Она была пассивной, безразличной — и оттого особенно унизительной. Сакура опустила руку, державшую телефон, до боли закусив губу, но слёзы текли уже сами — горячие, предательские. Солёный привкус стыда и полного бессилия. Ею двигала ярость. На него — за то, что ворвался, перевернул её жизнь с ног на голову, подарил миг пронзительной близости и бесследно исчез. На себя — за эти дурацкие слёзы, за зависимость от его внимания, за надежды, что рассыпались в прах. Сделав усилие над собой, она двинулась к чайнику, чтобы заварить их чай, и застыла на полпути. Взгляд скользнул по полке и намертво зацепился за две чашки. Рядом стояли идеально гладкий, строгий фарфор Саске — бездушный и холодный, точь-в-точь как его присутствие в доме. И — глубокая серая чашка Какаши, вся в паутинке трещинок-кракле, живая, дышащая историей, совсем как её хозяин. Две чашки. Два мира. Один — стерильный, правильный, безопасный и до тошноты пустой. Другой — опасный, непредсказуемый, но такой настоящий, что даже его тишина была оглушительной. И сейчас этот живой мир за стеной будто вымер. Где-то в городе шумели машины, звенели детские голоса, кипела жизнь. А здесь, в её уютной и безопасной квартире, повисла гнетущая немая сцена. Единственное, чего она жаждала, — услышать насмешливый голос соседа: «Скучала, Сакура-чан?» Но в ответ лилась одна звенящая пустота. И с каждым часом она становилась всё невыносимее. Единственным якорем, что удерживал её в реальности, оставались обязанности. Пора было забирать Сараду. Собираясь, Сакура с облегчением думала, что наконец вырвется из душных стен и мыслей. Хотя бы на полчаса, чтобы перевести дух и почувствовать глоток освобождающего спокойствия. Она уже взялась за ручку, когда в коридоре послышались голоса. Управляющая Азуми в своём неизменном строгом жакете что-то оживлённо объясняла пожилой паре. Но не это заставило сердце Сакуры сжаться в ледяной ком. На обычно каменном лице Азуми застыла не служебная улыбка — а выражение липкого, почти торжествующего ожидания. Так смотрят на лакомый кусок, который вот-вот упадёт в руки. Мужчина с седыми усами внимательно осматривал отделку, а его супруга с надеждой смотрела на дверь квартиры Какаши. Сердце Сакуры на мгновение остановилось: «Осмотр? Но он же ничего не говорил...». — Ах, Учиха-сан! — управляющая повернулась к ней, и улыбка растянулась ещё шире, так и не дойдя до глаз, где плясали деловые искорки. — Мы как раз надеялись вас застать. Не в курсе, где может быть Хатаке-сан? Ледяная игла пронзила Сакуру насквозь. — В смысле? — выдохнула она, едва слышно. — Да он заявление на продажу квартиры подал, — Азуми развела руками с напускным сожалением, но вся её поза выдавала странное возбуждение, будто она наконец завладела своим строптивым жильцом. — А потом — сквозь землю провалился! Не подписывает документы, на звонки не отвечает. Мы тут с потенциальными покупателями, господином и госпожой Танакой, в неловком положении... Может, он вам что-то говорил? Уезжал куда? Мир для Сакуры сжался до крошечной точки. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. «Подал заявление на продажу». Значит, он не просто уехал. Он собирался исчезнуть. Навсегда. Снова. Совсем как в юности, когда Сукеа растворился в никуда, не оставив и следа. Старая детская рана, которую она считала зажившей, разверзлась с новой, жгучей и безжалостной силой. Он снова ушёл не попрощавшись. Даже после той ночи. После её обещания улыбаться ради него. Острая, животная боль переплавилась в отчаянную, паническую решимость. Она не позволит. Не позволит ему так просто стереть себя из её жизни, продав эти стены, как ничего не значащие квадратные метры. — Хатаке-сан? — её собственный голос прозвучал на удивление звонко и беззаботно. Она повернулась к пожилой паре, одарив их самой обаятельной и невинной улыбкой. — О, я его почти не вижу, человек-невидимка! Зато я могу рассказать о ваших будущих соседях! — многозначительно ткнула большим пальцем в сторону своей двери. Лицо госпожи Танаки озарилось любопытством: «Неужели?». — Мы с мужем недавно поженились, — с притворным смущением опустила глаза Сакура, теребя подол кофты. — Молодая семья, сами понимаете... Всё кипит! Она выдержала паузу, давая им рассмотреть своё юное лицо и скромный вид. — Простите заранее, если что-то услышите ночью, — понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Стены тут, знаете ли, картонные. Но вы уж поймите, молодожёны... — и снова застенчиво улыбнулась. Госпожа Танака начала заметно бледнеть. — А днём... — Сакурa вздохнула, с обречённым видом глядя в пустоту. — У нас маленький ребёнок. Годовалая дочка. Колики... Плачет без перерыву. И днём, и ночью. Мы так устали — надеемся, что скоро это пройдёт! Хотя врачи говорят, бывает и до трёх лет. Брови господина Танаки поползли к линии волос. — Ну и лифт... — Сакура посмотрела на них с напускным сочувствием. — Вы, наверное, ещё не в курсе. Он вечно застревает. А на прошлой неделе... — сделала драматическую паузу, — ...сорвался в шахту. Чуть не разбился. Слава Богу, что на первом этаже остановился. Этого хватило. Лица потенциальных покупателей вытянулись. Они переглянулись, и в их глазах читался один и тот же немой ужас. — Мы... мы поняли, — поспешно произнёс господин Танака, поправляя пиджак. — Благодарим за... откровенность. Нам нужно посоветоваться. — Конечно! — Сакура сияла самой невинной улыбкой. — Удачи в поисках! Азуми, до последнего пытавшаяся сохранить маску беспристрастности, бросила на Сакуру взгляд, от которого, казалось, могло треснуть стекло. Её тщательно выстроенный план рушился на глазах, и во взгляде читалось не просто бешенство, а твёрдое обещание мести. Не проронив ни слова, она развернулась и бросилась вдогонку быстро ретирующимся покупателям. Вслед им застучали каблуки по лестничным маршам. Шаги затихли внизу, и в наступившей тишине отчётливо прозвучал щелчок захлопнувшейся подъездной двери. Сакура осталась одна в гулкой пустоте коридора на пятом этаже. Волна адреналина схлынула, уступив место другому чувству — едкому, стыдному, тошнотворному. Она ощущала его физически, точно на коже осталась грязная плёнка. Она солгала. Унизительно, по-мелкому, подобно капризному ребёнку, который ломает чужую игрушку из зависти. Она выставила напоказ свою личную жизнь, брак, собственную дочь — словно дешёвый аттракцион в балагане. И всё ради чего? Чтобы удержать рядом пустую квартиру человека, который мысленно уже ушёл. Который даже не счёл нужным бросить ей на прощание свой коронный смайлик. Прислонившись лбом к его прохладной двери, Сакура чувствовала, как по щекам текут беззвучные, горькие слёзы. Слёзы не торжества, а полного поражения. «Снова ушёл, пугало. Неужели я для тебя ничего не значу?». Но сквозь боль пробилась иная, куда более страшная догадка. «А может... ты просто не умеешь прощаться?». Испытав внезапную слабость, она оттолкнулась от двери и, не вытирая слёз, побрела к выходу. Внутри царила та самая оглушительная тишина, что пришла на смену теплу его музыки. И теперь Сакура понимала: это не пауза, а финал. И своим поступком она лишь доказала, как отчаянно боится остаться с этой пустотой наедине. *** Прошла неделя. Семь долгих дней, что превратили тревогу в уверенность, а боль — в привычный фон. Его молчание стало такой же данностью, как восход солнца. Только без света и тепла. Именно в такой, насквозь пропитанный безжизненной реальностью вечер, в её квартиру ворвалась Ино. — Лобастая, хватит киснуть! — возмущённо выпалила подруга, с ходу занимая свой привычный стул на кухне и многозначительно посмотрев на чайник. — Ну ведь Наруто вернулся! После трёх лет заграницы! Все будут обниматься-целоваться, молодость вспоминать... а ты что, будешь тут с фикусом разговаривать? Он, я смотрю, и без общения с тобой уже на ладан дышит. Сакура лишь пожала плечами, глядя в окно. За стеклом медленно сгущались сумерки, в которых отражались тусклый свет кухни и её собственное уставшее лицо. — У меня нет настроения. — Как это «нет»? — фыркнула Ино. — Не ты ли взахлёб рассказывала, как соскучилась по его идиотской улыбке до ушей? А теперь сидишь так, будто тебе эту вечеринку в качестве наказания назначили! Выдержав паузу и понизив голос до сочувственного ворчания, она добавила: — Что, твой дорогой супруг опять в дежурный айсберг превратился? К горлу подкатил горький ком. «Саске? — с горечью подумала Сакура. — Если бы дело было только в нём...» — Всё хорошо, — автоматически ответила она, прекрасно понимая, насколько фальшиво это звучит. — Да-да, вижу я твой семейный рай, — Ино театрально обвела взглядом кухню, задерживаясь на потёртых штанах Сакуры. — Муж пропал, цветы завяли, жена в депрессии... Прямо готовая открытка ко Дню святого Валентина. Вы что, опять поссорились? Произнеся это, Ино решительно направилась к буфету — раз чая и нормального разговора не предвидится, придётся действовать самой. Её пальцы потянулись к полке, к той самой глубокой серой чашке в сеточку кракле. Сакура вздрогнула, словно от удара током. — Нет! Только не её! Она резко подскочила, и в глазах вспыхнула такая острая, живая паника, что Ино инстинктивно отпрянула. — Просто... — Сакура сглотнула, пытаясь вернуть голосу твёрдость. Её плечи бессильно опустились. — Возьми другую. Пожалуйста. Ино медленно опустила руку. Её взгляд стал пристальным, изучающим. Молча взяв две обычные белые кружки, она поставила их на стол. В воздухе повисла густая, неловкая тишина. — Ладно, — наконец сказала Ино, садясь. — Говори. Что происходит? Она ждала, не отрывая взгляда от подруги, но Сакура лишь опустила голову, судорожно сжимая край стола. Перед глазами с мучительной чёткостью встал тот вечер... Шумный дом родителей, переполненный стол. Как его служебный звонок — резкий, безразличный — разрезал общий смех. Как Саске поднялся и ушёл, не сказав ни слова. Унижение, острое и жгучее. Она застала его в прихожей, уже надевающим пальто. Её срывающийся от ярости шёпот. Его спина, повёрнутая к ней, и короткое, как пощёчина, объяснение. Оглушительный хлопок двери. Гробовая тишина. Не в силах выносить сочувственные взгляды родных, она, пробормотав что-то о духоте, накинула первое попавшееся пальто и выскочила на улицу. Холодный ветер освежал, но не мог справиться со жгучей обидой. И тогда... её пальцы сами потянулись к телефону. Не от отчаяния — от ярости, от потребности выговориться тому, кто точно поймёт. И он ответил. Тот самый, исцеляющий ночной звонок. Стоя на тёмной улице, прижимая телефон к застывающему уху, она слушала его тёплый голос, свой собственный срывающийся шёпот, его обезоруживающее «Твоя улыбка». Всё это смыло гнев, словно волна — песчаный замок. Она вернулась к гостям успокоенная, почти умиротворённая, мысленно благодаря уже сам факт его существования. А наутро мир за стеной умер. Тишина. Та, что раньше мерно дышала его присутствием, стала абсолютной, стерильной, безжизненной. Не три дня — целая неделя. И это молчание ранило больнее любой ссоры с Саске. Оно было не отсутствием, а настоящим предательством. Предательством после той пронзительной близости. И сейчас, вспоминая тот вечер, Сакура с ужасом осознавала: её убивало не равнодушие мужа, а это — оглушительное, безразличное безмолвие человека, позволившего ей поверить, что она для него что-то значит. — Мы... повздорили, — тихо проговорила Сакура, открывая глаза. Её взгляд был прикован к струйке пара над чашкой. — Саске ушёл прямо из-за праздничного стола. Но в голосе не звучало ни капли боли, связанной с мужем. Лишь пустота, будто она сообщала о погоде. Ино тяжело вздохнула. — Да и чёрт с ним! — она с силой хлопнула ладонью по столу, заставив кружки подпрыгнуть. — Пусть варится в своём рабочем котле! А мы с тобой устроим такой движ, что твоему угрюмому Саске в его тихом офисе станет ой как тоскливо! Хочешь, я тебя так накрашу, что все мужики, включая твоего трудоголика, с ума сойдут? Уголки губ Сакуры дрогнули в слабой улыбке. Проще было надеть маску и сыграть роль, чем объяснить, что её мир рухнул не из-за ушедшего мужа, а из-за оглушительной тишины за стеной. Она посмотрела на Ино — на её горящие глаза, сжатые кулаки, весь этот кипящий праведным гневом порыв. И почувствовала такую усталость, что даже простое «нет» потребовало бы колоссальных усилий. Сопротивляться было куда труднее, чем безвольно согласиться. — Ладно, — сдалась она, и в этом слове не было ничего, кроме полной капитуляции. — Дай пять минут. Только надо сначала к маме заскочить, Сараду отвести. — Не парься! — Ино тут же оживилась, чувствуя свою победу. — Я уже звонила твоей маме, пока ты тут с фикусом дружбу водила. Просто на всякий случай. Она только обрадуется внучку на ночь забрать. Так что никаких отмазок! Пойдём развеемся! «Развеяться» — слово казалось до смешного бессмысленным. Будто можно было стряхнуть липкую апатию и каменную тяжесть в груди, просто накрасив губы и надев каблуки. Ту самую тяжесть, что оставил после себя не отстранённый муж, а молчание того, о ком было неправильно даже думать. Когда она, спустя час, переступала порог подвала, густое, давящее чувство всё ещё было с ней — и оно лишь усилилось, превратившись в ледяной осколок под рёбрами, пока Ино тащила её вниз по ступеням, навстречу гулу голосов. Помещение гудело, как растревоженный улей. Звук бился о голые бетонные стены, возвращаясь глухим эхом. Воздух стоял спёртый, пропахший пылью и старой краской. В углу извивалась гирлянда с пёстрыми лампочками — жалкая попытка создать праздничную атмосферу. Сакура ожидала обычных посиделок в душном баре, как в студенческие времена. Но Наруто, верный себе, притащил всех в это подземелье, где кто-то из его приятелей устроил «иммерсивный квест». На стене у входа висел самодельный плакат с криво выведенным названием: «Слепая зона». Ниже — мелкая приписка: «Полная темнота. Потеря ориентации. Прятки на выживание». Звучало по-детски нелепо. И это было так похоже на Наруто — вечного ребёнка. Старые друзья толпились в тесноте, смеялись слишком громко, обнимались, хлопая друг друга по спинам. От этого сбивчивого гомона в висках начинало звенеть, наполняя тяжёлой, медной пустотой. Сакура застыла среди хаоса, словно за стеклянной стеной. Её взгляд скользил по знакомым лицам. Все они когда-то играли во взрослых, а теперь так легко возвращались в детство. Она чувствовала себя чужой в этом наигранном веселье. Её собственная жизнь и была «Слепой зоной» — лабиринтом, где она нащупывала путь в полной темноте. Когда к ней обращались, она просто включала автопилот. Улыбка — выверенная. Ответы — корректные. Но взгляд оставался пустым. — Странно, — поднявшись на цыпочки и озирая шумную толпу, проговорила Ино. — А где именинник? И твой благоверный? Не вижу их в этой давке. Сакура лишь пожала плечами. — Наруто, наверное, уже прячется. А Саске на работе. Как всегда. — Позвони ему! — Ино толкнула подругу локтем в бок. — Как-то неловко, если он вообще не появится. Сакура нехотя достала телефон — лишь для того, чтобы от неё отстали. Она пролистала список контактов, мельком скользнув мимо того самого номера, чей голос хотела бы услышать больше всего, и выбрала «Муж». Набрала. Прошло несколько долгих гудков, прежде чем он ответил. — Да? — в трубке послышались приглушённые голоса и стук клавиатуры. — Что-то случилось? — Ты где? — спросила она ровно. В голосе не было ни упрёка, ни ожидания. — Все уже в сборе. Короткая пауза. Слишком короткая, чтобы быть раздумьем. Скорее — поиском подходящей отговорки. — Задержусь. Начинайте без меня. Связь прервалась. — Говорит, задерживается, — опустила она телефон. Её голос был плоским, как бумажный лист, без единой трещинки разочарования. Ино уже собиралась возмутиться, но застыла, вглядевшись в лицо подруги. Эта мёртвая, отполированная до глянца пустота оказалась страшнее любых слёз. Она поняла: Сакура не просто не расстроилась. Она действительно ничего не ждала. Уже открыв рот, чтобы что-то сказать, она так и не нашла слов. Её замешательство нарушил внезапный шум с лестницы, заставивший вздрогнуть и Сакуру, вырвав её из оцепенения. — Да ладно, всего на пару часов! — прогремел радостный голос Наруто. — Хватит упрямиться! И тут появился виновник торжества, сияя своей знаменитой улыбкой «до ушей». Он буквально ворвался в помещение, энергично размахивая руками. — Йо-о-о! Простите за опоздание! — крикнул он на весь подвал. — Пришлось этого угрюмого затворника почти силком тащить! Уж думал, придётся в костюме клоуна приходить, чтобы уговорить! И тогда Сакура увидела его. За спиной Наруто, с каменным и абсолютно безучастным лицом, шёл Какаши. На нём были тёмные джинсы и простая чёрная водолазка, но выглядел он не так, будто его стащили с дивана — а словно подняли с койки подвального и самого холодного помещения больницы. Вся его поза кричала не просто о нежелании быть здесь, а о глубочайшем, тотальном истощении. И его глаза... В них не было привычной насмешки. Они были пусты, как выгоревшее поле. Всего одно мгновение — и её собственное сердце сжалось от бессознательной тревоги перед этим безучастным отчаянием. А потом его отстранённый взгляд, скользивший по толпе, вдруг... наткнулся на неё. Время остановилось. Звуки вечеринки потонули в нарастающем гуле. Какаши замер на последней ступени, и Сакура увидела то, что не предназначалось чужим глазам: его безупречная маска не треснула — она рассыпалась в прах, обнажив голый, незащищённый шок. Это было похоже на взрыв — беззвучный, но оттого ещё более оглушительный. Дёрнувшись, он сделал непроизвольный шаг назад, будто получив удар под дых. Движение было инстинктивным — отпрянуть от угрозы. От неё. Воздух вырвался из её лёгких беззвучным выдохом. Она физически ощутила этот шаг — словно он оттолкнул её сердце. Это ранило больнее всех дней молчания. Унизительнее проигнорированных сообщений. Это был приговор всем её надеждам, вынесенный одним жестом. «Мы встретились... и твой первый порыв — бежать?». Не замечая напряжения, Наруто хлопнул Какаши по плечу и потащил его в центр комнаты. — Эй, все! Кто не знает — это Какаши-сенсей! — раскатисто хохоча, обнял он окаменевшего друга так, что тот пошатнулся. — Мой старый приятель и почти что крёстный! — Новый шлепок по плечу заставил Какаши вздрогнуть. — Настоящий затворник, но сегодня мы его из берлоги вытащили! И случилось самое ужасное. Какаши будто по команде вернул себе контроль. Но это была уже не прежняя небрежная маска — а ледяная, непроницаемая стена. Его пустой, невидящий взгляд скользнул поверх голов, и в нём не осталось ничего от человека, что неделю назад доверял ей самое сокровенное. Ино, с любопытством разглядывая нового гостя, присвистнула и наклонилась к Сакуре. — Ну ничего себе... — выдохнула она, прищурившись. — Лицо и тело — просто загляденье. И этот шрам... Одежда, конечно, помята, но с мужчин какой спрос? А ты... — её тон сменился с оценивающего на настороженный, — ты на него смотришь, будто видишь привидение. Вы знакомы? Сакура молчала. Губы сомкнулись в тугую ниточку, а взгляд — тяжёлый, тёмный, полный немого упрёка и жажды понимания — приковался к Какаши. Она пыталась сорвать с него маску безразличия, достучаться до человека, который стал ей слишком близким, чтобы так просто отпустить. Но он упорно отводил взгляд, делая вид, будто её не существует. И от этого боль в груди лишь нарастала, медленно переплавляясь в нечто новое — холодную, яростную решимость. Этой игре в прятки пора положить конец. И тут сама судьба в лице сияющего Наруто предоставила ей шанс. Воздух в подвале наэлектризовался от всеобщего предвкушения. С появлением именинника начиналось главное действо. Наруто, сверкая как новогодняя гирлянда, взобрался на ящик и, размахивая картонной табличкой, принялся выкрикивать правила. — Слушайте все! — гремел его голос под сводами. — Команда «Ниндзя» против команды «Охотников»! Правила были простыми, но в этом крылась своя интрига. Всем выдали одинаковые шлемы, но с ключевым отличием: на визорах «Охотников» светились зловещие метки — два ядовито-зелёных глаза, нарисованные фосфоресцирующей краской. «Ниндзя» должны были избегать поимки до финального свистка. «Охотнику» же стоило лишь коснуться плеча противника и назвать его имя для «обезвреживания». Выбывший игрок замирал на месте, но оставался в игре — его мог «воскресить» другой «ниндзя», дотронувшись до него и провозгласив: «Такой-то снова в строю!». И да — свет гасили полностью, погружая лабиринт в абсолютную тьму. Сакура сдержанно вздохнула, переступая с ноги на ногу. Правила напоминали дешёвый ремейк их школьных забав. Очень в духе Наруто — громко, незатейливо и до глупости ребячливо. Но традиции есть традиции, и она покорно потянулась к чёрной шляпе, которую передавали по кругу. Вытащенная бумажка оказалась твёрдой и холодной. «Ниндзя». Пока остальные с гиканьем натягивали шлемы, её взгляд сам потянулся к тому, кто стоял в стороне. Какаши прислонился к грубой бетонной стене с лицом невозмутимым, как гладь озера в штиль. Но его прищуренные глаза внимательно изучали потрёпанную схему лабиринта, прилепленную на стену у входа. Он впитывал каждый изгиб, будто пытался прожечь бумагу взглядом. В груди у Сакуры вновь кольнуло что-то едкое и горячее. Схема. Всего лишь клочок бумаги с нарисованными коридорами. Эта абстракция, эта примитивная карта спасения занимала его куда больше, чем она — живая и реальная, стоящая в трёх шагах. Оглушительный свисток пронзил воздух. Не раздумывая, Сакура рванула с места и первой ворвалась в чёрную пасть лабиринта. Её каблуки, совершенно непрактичные для этой затеи, отчаянно стучали по бетону. Этот предательский цокот, усиленный эхом, наверняка выдавал её с головой. Она бежала прочь, движимая одной мыслью — скрыться, затеряться, оказаться подальше от него. Но с каждым шагом слепая ярость таяла, уступая место примитивному, животному страху. Темнота обрела плотность: стала тяжёлой, вязкой, давила на виски и сжимала горло. Воздух остыл, став спёртым и пропахшим пылью с сыростью. Впереди уже слышались приглушённые возгласы, смех «Охотников» и азартные выкрики: «Попался!». В панике она свернула в узкий проход, который неожиданно упёрся в глухую стену. Тупик. Сердце заколотилось в такт быстрым шагам, доносящимся сзади. Она вжалась в шершавую поверхность, затаила дыхание и обернулась. В кромешной тьме перед ней плыли два светящихся зелёных круга — глаза на шлеме «Охотника». Ловушка. Бежать было некуда. Отчаяние сдавило горло. Она зажмурилась, ожидая неминуемого, но в этот миг из тьмы возникла тень — высокая, стремительная и до боли знакомая. Бесшумным движением она встала между ней и «Охотником», приняв удар на себя. — О! — раздался радостный возглас. — Я нашёл Какаши-сенсея! Голос Наруто. Сакура чуть не выдохнула с облегчением, но тут же мысленно ахнула. «Он подставился нарочно. Но зачем? Чувство вины за неделю молчания? Попытка откупиться жестом?». Шаги Наруто затихли в лабиринте, оставив их в гулкой, давящей тишине. Внезапно ярость, что кипела в Сакуре, угасла, сменившись гнетущим, неловким чувством долга. Как бы она ни злилась на него, факт оставался фактом: он намеренно поступил так, чтобы защитить её. Скрепя сердце, она вспомнила дурацкое правило. Сделав неуверенный шаг вперёд, она протянула руку, и её пальцы наткнулись на шершавую ткань его рукава. — Хатаке Какаши снова в игре! — выкрикнула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал смеси обиды и смутной благодарности. Долг был исполнен, отплачено. Теперь можно было уйти, сохранив остатки гордости. Но едва она попыталась отстраниться, его рука молниеносно сомкнулась на её запястье. Хватка была твёрдой, неумолимой — стальным обручем, не оставляющим пространства для манёвра. Сердце пропустило удар и замерло в груди. «Что ему нужно? Насмехается? Или это его странный способ... извиниться?». Они застыли в немом противостоянии. Сакура уже собралась вырваться, как из соседнего коридора вновь донёсся шум шагов. Новый «Охотник». Не успела она опомниться, как Какаши снова шагнул вперёд, заслоняя её собой. Снова победный возглас, снова его «пленение». У неё в голове всё смешалось. «Этот невозможный мужчина! Он что, использует себя как приманку? Специально отвлекает их от меня, но... для чего?». Придерживаясь этого нелепого ритуала, Сакура, стиснув зубы, снова дотронулась до его плеча. — Хатаке Какаши снова в игре! Из глубины лабиринта донёсся яростный рёв Наруто: — ЧЁРТ! ДА НА НЁМ ЧТО, СВЕТ КЛИНОМ СОШЁЛСЯ?! КАЖДЫЙ РАЗ В ОДНОМ И ТОМ ЖЕ МЕСТЕ! Абсурд происходящего внезапно накрыл Сакуру с головой. Великий и ужасный Хатаке Какаши, владелец элитного клуба, стал зацикленным багом в идиотской игре. У неё вырвался сдавленный смешок — словно пузырёк, прорвавшийся сквозь накопившиеся обиду и гнев. В тот же миг она почувствовала, как спина Какаши перед ней вздрогнула. Сначала лёгкая дрожь, потом — беззвучная, но оттого красноречивая судорога, пробежавшая по его плечам. Он смеялся. Над ситуацией, над собой, над этим нелепейшим способом... извиниться перед ней. Этот мимолётный, непроизвольный миг общего веселья стал первой трещиной в ледяной стене между ними. Поняв, что его уловка раскрыта, Какаши не стал дожидаться повторения. Его пальцы вновь сомкнулись на её запястье — но теперь не для удержания, а чтобы повести за собой. — Идём, — его голос прозвучал тихо, но властно, без прежней холодной отстранённости. Он вёл её с уверенностью человека, знающего этот лабиринт как свои пять пальцев. Свернув в едва заметный проход, Какаши нажал на неприметную панель. Та с тихим скрипом отъехала, открывая узкую щель. Он втолкнул её внутрь, в тесное пространство служебного шкафа, где воздух густо пропах затхлостью старого дерева. Им пришлось вплотную прижаться друг к другу, чтобы поместиться в тесноте. Спиной она ощущала острые углы стеллажа, а всем телом — его. Грудь к груди, бёдра к бёдрам. Слышала его учащённое, сбитое дыхание, ощущала исходящий от него жар сквозь тонкую шерсть водолазки. Её собственное сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, заглушая всё вокруг. В сантиметрах от них пронеслись громкие, торопливые шаги. Из-за перегородки, отделявшей их от остального помещения, прорывались возбуждённые голоса: — Куда они подевались?! — Я же слышал, как они свернули сюда! Когда шаги наконец затихли вдали, Какаши наклонился. Его губы оказались так близко к уху, что тёплое дыхание обожгло кожу, заставив её содрогнуться. — Оставайся здесь, — прошептал он, и этот низкий шёпот в интимной тесноте прозвучал сокровеннее любого признания. — Я их отвлеку. Он бесшумно выскользнул, и дверца с глухим щелчком захлопнулась, оставив её в полной темноте. Одну. С пылающими щеками, перехваченным горлом и ураганом чувств — обиды, злости, невыносимой благодарности и щемящего, запретного ожидания. Первый раунд остался за ними. Не победа, но хрупкое, временное перемирие, купленное ценой взаимных спасений и одного украденного шёпота в темноте. По финальному свистку Сакура выбралась из укрытия и направилась к выходу, растворяясь в толпе игроков. В основном зале, залитом светом, она сразу нашла взглядом его. Какаши стоял в стороне, прислонившись к стене. Его волосы были растрёпаны, а на лице вместо привычной отстранённости играла лёгкая, едва заметная улыбка. Он наблюдал за общим хаосом — за жестикулирующим Наруто, возмущённой Ино, — и в этой улыбке читалось странное, почти мальчишеское удовольствие. Словно он и вправду на несколько минут стал «тем самым» Какаши. И тут её осенило. Возможно, это и был его изощрённый способ... растопить лёд между ними? Не словами — действиями. Возвращением к тому самому дерзкому соседу, что дразнил её через стену, добиваясь расположения. Пока объявляли о смене ролей, Какаши уже надевал новый шлем. Его лицо мелькнуло перед ней в последний раз — собранное, острое, с прищуром хищника. Маска, пусть и давшая трещину, снова была на месте. Теперь они с Какаши стали «Охотниками». Сакура приготовилась к погоне, сжав пальцы в предвкушении азартной схватки. Она ждала криков, смеха, долгого преследования. Однако раунд завершился стремительно — ошеломительно быстро! Едва прозвучал стартовый сигнал и погас свет, как из темноты лабиринта один за другим донеслись испуганные вскрики, глухие шлепки и голоса ведущего: «Ино Яманака — выбыла!», «Наруто Удзумаки — выбыл!». Сакура застыла, вслушиваясь. Она не видела его, но кожей чувствовала — это была работа Какаши. И в ней не было ни азарта, ни удовольствия от преследования. Лишь безжалостная, методичная ликвидация противников. Он перемещался в темноте с пугающей, сверхъестественной точностью, но это была точность робота, запрограммированного на победу, которому дали приказ покончить с этим как можно скорее. Восхищение и холодный страх сковали её. «Неужели он видит в темноте? Или умеет двигаться бесшумно?». Она стояла, затаив дыхание, понимая: перед ней не просто игра. Это была подлинная сущность Какаши — та, что он так тщательно скрывал под масками безразличия и шутовства. И это зрелище пугало не потому, что он был опасен. А потому, что теперь она видела: эти умения — не для забавы. Это отточенные инструменты для чего-то настоящего, того, что он носит в себе. Наблюдать за этим было одновременно страшно и неотразимо завораживающе. — Это нечестно! — возмутился Наруто, когда зажёгся свет и «выбывшие» стали выходить, потирая места «попаданий». Он стоял растрёпанный, пылая азартной злостью, уперев кулаки в бока. — Ты нас как мух перебил! Глаза его горели вызовом. Выждав паузу для эффекта, он торжественно объявил: — Реванш! Все против одного! Будем ловить Какаши-сенсея! Сакура невольно покачала головой, пряча улыбку. Типичный Наруто — проиграть вчистую и тут же требовать повторного боя, да ещё с такими условиями. Но в груди у неё ёкнуло любопытство: неужели они и вправду смогут его поймать? — И да! — добавил он, ткнув пальцем в сторону Какаши, словно целился в невидимую мишень. — Если поймаем — платишь за всех в баре! Полный счёт! Какаши, уже снявший шлем, лишь медленно, будто через силу, перевёл взгляд на Наруто. Бесстрастная маска вновь застыла на его лице, но в уголках губ таилась не усмешка, а что-то другое. — Как скажешь, — его голос прозвучал ровно, но в нём не было прежней лёгкости. Только плоское, безразличное согласие. Он мельком глянул на Сакуру, будто оценивая её реакцию, затем снова уставился в пустоту. — Условия принимаю. Со стороны его поза могла казаться исполненной почти оскорбительной уверенности. Но Сакура, находясь так близко, различала иное: лёгкую дрожь в пальцах, спрятанных в карманах джинсов, и неестественную скованность плеч, как если бы он сдерживал себя. Вся его фигура будто говорила: «Ну, попробуйте» — но теперь это выглядело не как насмешка, а как мольба поскорее покончить с этим. Оглушительный свисток возвестил о начале бонусного раунда, и свет погас, поглотив последние силуэты. Тьма в лабиринте была не просто пустотой. Она казалась живой, дышащей субстанцией — вязкой и плотной, впитывающей каждый звук и вздох. Сакура пробиралась вперёд наощупь, ладони скользили по шершавому бетону, а сердце выстукивало тревожный ритм где-то в горле. Она прислушивалась к тишине, которая оказалась не пустой, а наполненной отголосками — приглушёнными выкриками и азартными возгласами, доносящимися из других коридоров. Сначала это было лишь смутное, почти подсознательное чувство — мурашки на затылке, ощущение, будто воздух за спиной сгустился и стал тягучим. Она замедлила шаг, затаила дыхание, пытаясь вникнуть в общий хаос. Но ничего: ни шагов, ни шороха одежды. Лишь эхо далёкой беготни и оглушительный рокот крови в висках. И всё же навязчивое, неумолимое чувство не отпускало — будто чей-то незримый взгляд прожигал ей спину. Она металась по лабиринту, сворачивала в случайные проходы, замирала на месте, пытаясь уловить след невидимого преследователя. Но слышала лишь собственное учащённое дыхание. А ощущение лишь крепчало. И тут с леденящей ясностью её ударило осознанием. Она не слышала его шагов и не видела во тьме. Но всё её естество, каждый нерв, отточенные месяцами жизни рядом с этой загадкой, кричали об одном: он рядом. Он здесь. Идёт по её следам. Не как игрок — как хищник, терпеливо выжидающий, зная, что добыча сама загонит себя в угол. Гнев, который она топила в азарте, вспыхнул с новой, ослепляющей силой. «Это не игра. Это — унижение. Издёвка. Его молчание, обретшее плоть и ставшее моим личным кошмаром». Она прижалась спиной к холодной стене, сжав кулаки до боли. — Доволен? — её сорвавшийся голос разорвал тишину, обращаясь к сгустившейся темноте. — Поиздеваться решил? Я знаю, что ты здесь, Хатаке! В ответ — лишь гулкое молчание. И тогда она услышала. Совсем рядом, справа — из мрака донёсся тихий, бархатный смешок. Он пробежал мурашками по коже, обжигающе знакомый и пугающе чуждый. А следом — несколько отчётливых, неспешных хлопков. Аплодисменты? Одобрение её догадливости? Или насмешка над наивностью? Одновременно вызов и приманка, брошенные с холодным расчётом. Ярость, слепая и всепоглощающая, накрыла её. Сознание отступило, уступив место первобытному инстинкту. Она рванула на звук, каблуки отчаянно застучали по бетону, нарушая правило тишины. Но в ответ — лишь новые хлопки, уже дальше, за следующим поворотом, заманивали глубже в сердце лабиринта. Какаши отступал, вечно оставаясь на шаг впереди, контролируя каждое движение, каждое нервное вздрагивание, будто кукловод, дёргающий за ниточки марионетки. Их странный танец, дуэт охотника и добычи — где уже было неясно, кто есть кто, — завёл в тупик. Спиной и ладонями Сакура нащупала холодную бетонную стену. Спрятаться тут было негде. Повернувшись, она наткнулась на нечто иное — деревянную поверхность. Неприметная в темноте дверь скрипнула и поддалась, впустив её в иное пространство. Воздух здесь был другим — неподвижным, застоявшимся, пропахшим пластиком и синтетическим поролоном. Звуки извне почти не проникали внутрь, создавая ощущение вакуума. Сделав неосторожный шаг, она не нашла под ногой твёрдой опоры. Каблук утонул в чём-то мягком, заставив её пошатнуться. Машинально выбросив руки вперёд и присев, она ощутила под пальцами шершавую, пружинящую поверхность. Весь пол комнаты был забит мягкими кубами — гигантский сухой бассейн, поглощающий свет и звук. Сердце Сакуры колотилось в висках, не давая мозгу продумать дальнейшие шаги. Она замерла, пытаясь разглядеть хоть что-то в новой, абсолютной тишине. И тут она почувствовала его. Не увидела — в сплошной, беспросветной тьме это было невозможно. Она ощутила его кожей: лёгкое движение воздуха, едва слышный хруст поролона под чужим весом, сбитый ритм дыхания, не похожий на её собственный. Смутный силуэт, живущий не в пространстве, а в её сознании, — тень, мелькнувшая в двух шагах. Мимолётное нарушение привычного мрака, которое уловило не зрение, а всё её нутро, настроенное на него, как стрелка компаса. Инстинкт сработал быстрее мысли, гнева и страха. Расчёт был на движение, звук, интуицию — и он оказался верным. — Попался! С победным кличем, переходящим в крик, она рванула вперёд. Её тело, ведомое чистой адреналиновой яростью, с силой врезалось в него. Столкновение оказалось на удивление мягким — словно он и не думал по-настоящему сопротивляться. Она толкнула его грудью, пальцы впились в шершавую ткань водолазки. Они сплелись в единый клубок и с глухим ударом рухнули на смягчающие кубы. В то же мгновение, будто по сигналу, в комнате прибавили света. Тусклое малиновое сияние озарило сцену, придав ей сюрреалистичный и интимный оттенок — предзнаменуя последнюю, самую долгую, минуту игры. Они осознали свою позу одновременно — в один леденящий миг. Он лежал на спине, утопая в поролоне, с широко раскрытыми глазами, прикованными к ней. Его грудь тяжело вздымалась — но это была не отдышка после бега, а короткие, рваные вздохи, словно он только что вынырнул из проруби. А она... сидела на нём верхом, сжимая его талию бёдрами. Пальцы всё ещё впивались в ткань на его груди. Их лица разделяли сантиметры. Она чувствовала его тёплое прерывистое дыхание на своих губах. И вдруг, сквозь запах пыли и собственного возбуждения, она уловила его аромат. Тот самый, что неделю назад был таким знакомым и живым, а потом стал аурой пустоты за стеной. Этот запах кожи, парфюма и чего-то неуловимого — его уникальный отпечаток — обжёг её, как спирт на ране. Это окончательно свело её с ума. Ярость, что кипела в ней, внезапно переплавилась во что-то иное — тёмное, навязчивое и сладкое. Жажду не просто победы. Жажду власти над тем, кто так безнаказанно владел её мыслями все эти дни. Теперь, чувствуя его тело под собой и его дыхание на своей коже, она хотела не объявить его имя. Она хотела заставить его ответить. Признать ту боль, что он ей причинил. Искупить вину сполна — так, как она решит сама. Какаши оставался неподвижным. Он лишь смотрел на неё, безвольно уступая её весу. Затем его взгляд — тяжёлый, осознанный — медленно скользнул с её глаз на губы. Остановился, заставляя их гореть и пульсировать. — Почему медлишь? — прошептал он так тихо, что слова едва пробились сквозь грохот крови в висках. Но в его голосе не было прежней иронии. Он звучал хрипло, сбито, с почти детской, измученной искренностью: — Разве не этого ты хотела? Его слова опалили её изнутри больнее любой колкости. Да, она хотела его поймать. Отомстить. Вернуть контроль. Но не вот так. Не в этой сокрушительной близости, где его запах смешивался с её потом, а его усталое признание обнажало всю глубину её одержимости. Он видел её. Видел эту тёмную, жадную часть её души. И в его взгляде читалось не осуждение, а понимание — такое же всепоглощающее и выжженное, как и в ней самой. От этой зеркальной боли становилось невыносимо стыдно. Снаружи послышался обратный отсчёт. — ПЯТЬ... Она сглотнула, чувствуя, как ком в горле растёт. Силы таяли под его тяжёлым, пронизывающим взглядом. Он не просто позволял — он провоцировал. Но теперь его провокация казалась не игрой, а жестом отчаяния. — ЧЕТЫРЕ... — ТРИ... — ДВА... — Хатаке Какаши пойман! — выдохнула она без тени торжества. Лишь сдавленный, хриплый звук — голос капитуляции. В этом крике не было победы — лишь понимание, что она обнажила свою самую уязвимую часть и пути обратно нет. — ОДИН! В наступившей тишине повисло напряжение. Будто все в лабиринте разом затаили дыхание. И тут пространство взорвалось: — Раунд окончен! Победа за «Охотниками»! Из дальнего конца донёсся оглушительный рёв Наруто. «Победа!» — неслось по коридорам. Топот приближающихся шагов наполнял пространство грохочущим гулом. Магия рассеялась. Какаши медленно, с видимым усилием, поднялся. Ей пришлось слезть. Он не смотрел на неё. Его плечи были ссутулены, а в глазах — выжженная пустота человека, дошедшего до предела. Он отряхнул водолазку небрежным жестом и, не глядя ни на кого, шагнул к выходу, растворившись в толпе. Сакура ещё несколько секунд сидела среди мягких кубов, пытаясь отдышаться. Руки предательски дрожали. Формально победа была за ней. Раунд выигран. Добилась своего. Но почему ей казалось, будто это он позволил ей себя поймать? И почему в груди была не радость, а холод осознания — будто она потеряла в этой игре нечто куда более важное: контроль, самообладание и саму возможность притворяться, что он для неё — всего лишь сосед?