Девятнадцатый стук

В звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, Какаши застыл, уставившись на экран. На нём сияла её улыбка и застыла верёвочная собачка. Но первоначальное, тёплое умиление уже сменилось острым, колющим чувством под рёбрами. Он жалел о том дурацком видео со стойкой. Всё начиналось иначе. Искренне. Его тронуло, что она, в разгар семейной суеты, вспомнила о нём. Этот простой факт грел изнутри сильнее любого алкоголя. Пока его взгляд не скользнул по заднему плану — и не превратил тепло в ледяной осколок в груди. Саске. Его отстранённая, холодная фигура в одном кадре с сияющей, увлечённой Сакурой была невыносимым, режущим глаз диссонансом. Почему этот человек — её законный муж — обладавший всем, о чём Какаши мог лишь безнадёжно мечтать, просто... игнорировал происходящее? Он не смотрел на неё, не радовался её улыбке. Он лишь терпел. Терпел шум, детский гомон и... её саму. Что-то ёкнуло в Какаши в тот миг — резко, болезненно и до глупости нелепо. Глухая, бессильная ревность, не имевшая ни малейшего морального права на существование. Именно этот слепой порыв и толкнул его на глупость. Импульс — его неизменный спутник в танце с ней. Вспомнить ту ночь, когда, повинуясь позыву, он отправил ей первое сообщение. Или тот поцелуй, что закончился оплеухой. Каждый раз он будто бросал жребий, гадая, вызовет ли его выходка гнев или высечет ту самую искру. И всякий раз, затаив дыхание, следил за полётом этой монеты, опьяняясь адреналином и ослепительным блеском, что возникал в минуты их столкновений. Скинутая футболка была всего лишь помехой для трюка — ткань сковывала движения. Но он прекрасно отдавал себе отчёт: со стороны это выглядело намеренной и довольно пошлой провокацией. Глупой, юношеской бравадой. Жалко. По-старчески жалко. И теперь он ждал её ответа. Не с предвкушением, а с тягостным напряжением. Подумает ли она теперь, что он — кривляющийся павлин? Дилинь. Звук заставил его вздрогнуть. Он медленно, почти нехотя, поднял телефон и замер. Перед ним был её взгляд. Не смущённый, не насмешливый. Изумрудный, пристальный, пылающий холодным огнём принятого вызова. Она смотрела сквозь объектив, прямо на него, словно стирая всё происходящее вокруг. И тогда она подняла эту черешню. В тот миг контекст происходящего перестал для него существовать. Дети, праздничный стол, фигура Саске — всё расплылось и испарилось. Словно загипнотизированный, он инстинктивно растянул изображение, увеличив его до предела. Весь мир вне экрана — гнетущая тишина его квартиры, мерное тиканье часов — всё утратило смысл. Теперь существовали только её глаза, прожигающие его насквозь, и тонкие пальцы, сжимающие бордовую ягоду. Для детей это был лишь очередной фокус, а для Какаши... это был самый интимный, самый откровенный акт, который он когда-либо видел. Восхищение ударило в кровь, смывая досадный осадок собственной неуклюжести. Пока он пытался поразить её грубой силой, она ответила чистой, изящной магией. Её фокус с узлом на черенке был больше чем просто ответом — это было напоминание о том уроке, когда Какаши с насмешкой предлагал «разнообразить» её брак. Трюк, который он предполагал для её мужа, был обращён к нему самому — и в этом заключалась вся волнующая суть. Её оружием была не мощь, а невероятная ловкость, тонкое чувство и... её язык. В этот миг он видел только её губы. И взгляд, полный торжества и немого вопроса: «Ну что, гений, съел?». Да. Съел. Проглотил, подавился и жаждал новой порции. Он не сдержал низкого, хриплого смешка. Облегчение и восторг накатили на него единой волной. Она не просто не отвернулась. Она оценила его порыв и подняла ставки, переведя их дуэль в плоскость, где он чувствовал себя с ней на равных. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Все мысли о колкостях испарились. Этот миг требовал абсолютной откровенности. Он набрал сообщение, почти не думая, повинуясь тому, что рвалось из самой глубины: [ Теперь я знаю, какая твоя магия на вкус. ] Отправив это, он откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед мысленным взором с мучительной чёткостью возникла картина: бордовая ягода исчезает в тепле её рта, а губы смыкаются в пленительном движении, похожем на поцелуй. И тогда новое осознание нахлынуло с невыносимой силой. Теперь больше всего на свете он хотел ощутить вкус именно той черешни. Не абстрактной, не какой-либо другой. А той самой, что секунду назад покоилась в тепле её пальцев. Которая была завязана её дыханием, вобрав в себя тихий вздох перед рождением узла. Чей сок теперь наверняка смешался со слюной на её языке. Это было уже не томление, а настоящая ломка — жгучая и конкретная. Он жаждал ощутить ту же гладкую поверхность, что касалась её губ. Раздавить плод зубами и почувствовать тот самый взрыв сладости, который познала она. Узнать, впитал ли он оттенок её помады, аромат кожи, тепло дыхания. Он проиграл этот раунд. С треском. И с наслаждением. Смартфон вновь отозвался в его ладони сокрушительной вибрацией. Он не спешил смотреть, позволив векам оставаться сомкнутыми. Пусть подождёт. Эти секунды были нужны ему, чтобы успокоиться и усмирить дикий блеск в глазах, возникавший лишь из-за неё. На губы вернулась ухмылка, но теперь в ней не осталось и тени прежней бравады. Лишь чистое, жгучее предвкушение и ясное осознание: он погряз в её чарах по самую макушку. Медленно, почти нехотя, он приоткрыл глаза. Яркий свет экрана озарил лицо — на стекле горело новое сообщение. [ Аккуратно, ты играешь с огнём. Моя магия может обжечь. ] По спине пробежал лёгкий холодок — не страх, а предвкушение охоты. Пальцы привычным движением набрали ответ: [ Интересно. Такая желанная сладкая магия — а обещает ожоги. Не сходится. ] Он буквально чувствовал, как на другом конце провода закипает раздражение. Следующее сообщение пришло почти мгновенно. [ Я думала, ты не любишь сладкое. Вот уж что точно не сходится. ] Какаши медленно выдохнул, и по лицу разлилось странное выражение — смесь восхищения и лёгкой досады. Она знала, куда бить. Помнила такую мелочь и превратила её в острое оружие. Пальцы вновь заскользили по экрану, набирая ответ с новой, опасной откровенностью. [ Просто не было повода изменить привычкам. До тебя. ] Он отправил сообщение и откинул телефон на грудь. Тиканье часов в прихожей больше не было звуком одиночества. Теперь оно отсчитывало время до их следующей дуэли. До нового ожога. И Какаши впервые за долгие годы ждал этого с нетерпением, граничащим с безумием. Резкий стук разорвал хрупкую гармонию вечера. Казалось, в дверь ломились не кулаком, а всем телом — не вежливые постукивания, а сплошной поток ударов, сливавшийся в оглушительный грохот. Какаши застыл, вслушиваясь в настойчивую, до тошноты знакомую дробь. Слишком грубо для его круга. Слишком поздно для гостей. Ледяная полоса тревоги проползла по спине. Он знал, кто мог быть за дверью. Только одна женщина была способна на такую наглость. Как же он хотел, чтобы их пути разошлись навсегда. Медленно, не выпуская телефон из руки, он двинулся к прихожей. Каждый шаг гулко отдавался в звенящей тишине, будто он шёл по тонкому льду. В глазке — искажённое лицо. Женское. Знакомое до боли. Глубоко вдохнув, он примерил маску безразличия — холодную, гладкую, отполированную годами, — и открыл дверь. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты присоединился к тем, кого отправил на тот свет, — её голос, пропитанный сигаретной хрипотцой и желчью, врезался в тишину. На пороге замерла женщина в дорогом, но безвкусном пальто. Губы подчёркивала яркая, вызывающая помада. От неё исходил убийственный коктейль ароматов — удушливый парфюм и кисловатый дух дешёвого вина. Это сочетание он ненавидел лютой ненавистью. Когда-то он сам позволил ей войти в свою жизнь, прекрасно понимая, к чему это приведёт. Не ошибка — осознанный шаг в сторону, противоположную зову сердца. — Мика, — его голос прозвучал ровно и холодно. — Не самый подходящий час для визитов. — О, для тебя никогда нет подходящего часа, если дело касается меня, — она проскользнула мимо него в квартиру, её взгляд тут же принялся изучать пространство на предмет следов чужого присутствия. — Я проходила мимо. Решила навестить старого друга. — Мы не друзья, — напомнил он, оставаясь у открытой двери. — Как жестоко. — В её глазах на мгновение мелькнуло что-то острое и неуверенное — не просто язвительность, а старая, незаживающая обида. Но тут же взгляд снова стал ядовитым. — Неужели уже стёр всё, что было между нами? Её цепкий взгляд скользнул по телефону в его руке, выхватывая открытый чат с Сакурой. — У тебя появилась новая игрушка? Мика язвительно ухмыльнулась, разглядев имя в переписке. — «Маленькая Весна»? Как поэтично... Наш грозный Хатаке Какаши, кажется, решил, что возраст даёт право на сентиментальные слабости. Он медленно погасил экран. Черты его лица застыли, словно высеченные из мрамора. — Уходи, Мика. Ты пьяна. Я вызову такси. — Такси? Как трогательно. Заботишься о моём комфорте. — Она шагнула вглубь комнаты, и каблуки застучали по паркету, словно отсчитывая секунды до взрыва. — Но я ещё не собираюсь уходить. Мы же так и не договорили... Помнишь, как ты любил затыкать мне рот, когда я слишком много болтала? — Между нами не осталось тем для разговоров, — в его голосе зазвенела сталь. — В последний раз повторяю вежливо. Покинь. Мою. Квартиру. Но она не слушала. Её взгляд скользил по комнате, выискивая улики. Зацепился за вторую чашку на столе — ту, из которой пила Сакура. Затем — за забытую на стуле детскую игрушку Сарады. Лицо исказилось гримасой брезгливого торжества. — Боже мой, — фальшиво ахнула она, прикрыв рот ладонью. — Так она ещё и мамочка с прицепом? Какаши, это уже слишком, даже для тебя. Ты что, пригрел на груди брошенную семью? Играешь в папочку, пока настоящий муж где-то шляется? Атмосфера в комнате переменилась мгновенно. Воздух стал разрежённым и обжигающим, будто перед ударом молнии. Какаши медленно, с почти церемониальной чёткостью, закрыл дверь. Громкий щелчок замка прозвучал как приговор. — Слушай, а это случайно не та розоволосая кукла? — Мика, опьянённая собственной наглостью, бесцеремонно вертела в руках чашку Сакуры, впиваясь маникюром в нежные керамические лепестки вишни. — Да, точно... Я видела её в VIP-ложе. Туда даже меня не пускали. Она с силой поставила чашку, но та, по счастью, уцелела. Глаза сверкали униженной злобой — её, Мику, не пустили, а какая-то «серая мышка» оказалась там запросто. — Кажется, она была замужем... Твоя соседка, да? — Голос её стал бархатным, словно мурлыканье довольной кошки, но взгляд выдавал хищницу, примеривающуюся к добыче. — Неужели у тебя поменялись вкусы? Потянуло на запретные плоды? Или тебе просто льстит, что ты — тайный грешок замужней женщины? Удобный способ скоротать время, пока настоящий муж в отъезде? Он повернулся к ней. Медленно. Каждое движение было лишено привычной небрежности, обретя зловещую преднамеренность. Маска безразличия испарилась, обнажив голую, первозданную угрозу. Всё, что делало его Какаши, — исчезло. — Ты переступила грань, — его голос опустился до опасного шёпота, в котором не осталось ничего человеческого. — Позволила себе судить о том, чего не понимаешь. И о ком не имеешь права даже думать. — Ой, напугал! — она фыркнула, но смешок застрял в горле, когда она встретила его взгляд. — И что ты сделаешь? Покажешь мне своё истинное лицо? Или, может, я сама расскажу твоей «Весне», как ты обычно поступаешь с «друзьями»? Пусть знает, что её сосед — убийца! Он очутился перед ней в одно мгновение. Секунду назад он был у двери — теперь его пальцы уже смыкаются на её подбородке с безжалостной, хирургической точностью. Она ахнула, попыталась вырваться, но его хватка оказалась стальной. — Ты... не посмеешь... — её голос сорвался на испуганный шёпот. Вся бравада мгновенно испарилась. — С чего ты взяла? — Он приблизился так близко, что их дыхание переплелось. — Если я убийца... что удержит меня от той, кто не умеет держать язык за зубами? Она застыла, парализованная его взглядом и холодом, исходившим от всего существа. Впервые она осознала: это не игра. Она стоит на краю пропасти, даже не ведая её темноты. — Теперь слушай, — прошипел он, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Ты не знаешь, кто она. Не способна понять, что значат для меня эти люди. Твоё жалкое, пьяное сознание не вместит и сотой доли этого. Он говорил с ледяной, безжизненной чёткостью. Каждое слово прожигало сознание как раскалённое железо. — Если ты когда-нибудь... — он изменил угол наклона её головы, с безразличием заставляя смотреть в пустоту его глаз, — ...при каких бы то ни было обстоятельствах, вслух или в мыслях, посмеешь произнести её имя... или имя её дочери... Слова застыли в пространстве, наливаясь свинцовой тяжестью. — ...я напомню тебе не о том, кем я был. Я покажу, кем я готов стать ради них. Его пальцы слегка сжались — и в глазах Мики вспыхнула животная, немая боль. — И поверь, — его голос оставался ровным, почти бесстрастным, — тебе это не понравится. Следующие слова упали в гробовую тишину, как камни на дно колодца, разбивая последние остатки её уверенности: — Ты исчезнешь. Бесшумно. Навсегда. Он выдержал паузу, наблюдая, как её зрачки расширяются от ужаса. — И самое страшное... — его голос стал призрачным шёпотом, — ...что никто даже не заметит твоего исчезновения. Никто не будет искать. Ты станешь тенью, о которой некому вспомнить. Он замолк. В тишине комнаты зазвучало лишь прерывистое, хриплое дыхание Мики. — Поняла? — спросил он так тихо, что слова почти затерялись в пространстве между ними. Страх протрезвил её мгновенно. Она лишь молча кивнула, не в силах издать ни звука. Этого было достаточно. Какаши разжал пальцы. Она не упала, не отшатнулась — просто осталась стоять, обмякшая и пустая, будто из неё вынули душу. — Вон, — он коротко кивнул в сторону двери, больше не глядя на неё. — И если в тебе осталась хоть капля инстинкта самосохранения, сотрёшь мой адрес и номер из памяти. Она медленно, словно во сне, направилась к выходу. Пальцы уже смыкались на дверной ручке, когда женщина внезапно замерла и обернулась. В её взгляде не осталось ни страха, ни гнева — лишь ледяная, пророческая ясность, проступившая сквозь алкогольную пелену. — Знаешь, в чём наша главная общая черта, Какаши? — её голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Нам не суждено быть счастливыми. Она сделала паузу, позволив словам просочиться в тишину, впитаться в стены, словно яд. — Ты обречён всех терять. Это твоя природа — быть вороном, несущим несчастье. — Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, совершенно лишённой тепла. Ухмылке сфинкса, произносящего приговор. — И эту девочку с ребёнком ты потеряешь, как и всех остальных. Просто помни об этом. Она вышла, не дожидаясь ответа. Оглушительный хлопок двери прозвучал как выстрел. Какаши замер без движения. Слова, отточенные как лезвия, пронзили самое сердце, достигнув боли, до которой не добиралась даже его собственная ярость. Воцарившаяся тишина была особой — густой, насыщенной запахом озона после грозы и холодом стали. Неподвижный в центре комнаты, он выдавал бурю внутри лишь побелевшими костяшками пальцев, сжимавших телефон. Адреналин отступал, оставляя горький привкус пепла и давно знакомую усталость. На губах вновь возник солоноватый привкус крови — не метафорической, а вполне реальной, из прошлого, что только что постучалось в его дверь. Его взгляд упал на телефон. На тёмный, безмолвный экран. В стеклянной поверхности, словно в чёрном зеркале, отразилось незнакомое лицо. Не маска безразличного соседа — нечто иное. С опалённой душой, со сталью в глазах, с напряжёнными губами. Его подлинная суть, проступившая сквозь все слои самообмана, будто клеймо. Отражение казалось чужим — жёстче, старше, с пугающей пустотой во взгляде. Таким, каким он являлся лишь в кошмарах. Самое ужасное: это лицо стало следствием не прошлого, а только что совершённого выбора. Мгновенной реакции на угрозу Сакуре. Мысль обжигала сильнее всего: чтобы защитить её свет, ему вновь пришлось стать тьмой. Ради неё он снова стал тем, кем поклялся никогда не быть. Он провёл рукой по лицу и медленно, словно через силу, разблокировал телефон. Пальцы скользнули по стеклу, будто пытаясь стереть отпечаток того чужого лица из тёмного зеркала. Чат с Сакурой всё ещё был открыт. Её новое сообщение — дерзкое, полное жизни — сияло на экране, словно луч света в тёмной комнате. Ослепительное и неуместное, как смех в часовне. [ Значит, я становлюсь твоей опасной привычкой? Интересно, какие ещё правила ты для меня нарушишь. ] Слова застыли в воздухе горькой насмешкой. Сколько бы он ни перечитывал их, буквы складывались в обвинительный акт. Всё игривое настроение бесследно испарилось, раздавленное вульгарным смехом Мики и её едкими намёками. Теперь этот флирт казался жестоким недоразумением, детской забавой, в которую он принёс окровавленный нож. Он рухнул на пол, словно у него выдернули опору. Ноги подкосились, спина болезненно ударилась о стену. Сила, что секунду назад делала его неумолимым, бесследно испарилась. Ядовитые слова Мики разъедали последние остатки надежды. Её презрительное «мамочка с прицепом». Колкости о прошлом. «Пусть знает, что её сосед — убийца!» Эхо этих слов сливалось с бешеным стуком сердца. Он сжал кулаки, пытаясь остановить дрожь в пальцах. Эти руки... Всего час назад они нежно перебирали верёвочку, повторяя её узор. А теперь те же пальцы впивались в челюсть женщины, оставляя багровые следы. Они помнили, как Сарада доверчиво сжимала его ладонь. Как он поправлял ей одеяло. Как едва касался щеки Сакуры, боясь оставить на коже печать проклятия. Но так же эти руки знали вес оружия. Помнили, как хрупка человеческая шея. Как легко она ломается под верным нажимом. Внутренний разлом пронзил его насквозь. Он чувствовал, как трещина разделяет его надвое: на того, кто тянется к свету, и того, кто умеет только гасить его. Как можно надеяться быть достойным её чистоты, когда сам пропитан тьмой? Каждая попытка стать лучше заканчивается тем, что он пачкает всё вокруг. И тогда, как финальный приговор, в сознании вспыхнули слова: «Ты обречён всех терять». Дыхание перехватило — резко и окончательно, будто эти слова физически перекрыли кислород. Запах духов, въевшийся в воздух, внезапно стал удушающим и приторным, как трупный яд. В груди саднило, словно он наглотался битого стекла. Леденящее оцепенение поползло от кончиков пальцев к горлу, сжимая его в тиски. Давило на виски, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Его накрывала паническая атака — та самая, казалось, давно побеждённая. Та, что приходила по ночам, заставляя просыпаться в ледяном поту. «Нет... Только не сейчас», — отчаянно метались мысли. Он откинул голову, с силой ударившись затылком о стену, пытаясь болью вернуть связь с реальностью. Не помогло. Воздух стал густым, как сироп, не давая наполнить лёгкие. И тогда сквозь нарастающий гул в ушах пробился тихий, спокойный голос. Её голос. «Дышите, сенсей». То ли память, то ли наваждение. Те самые слова, что когда-то впервые прозвучали для него в одну оглушительную ночь. Тогда они стали первым якорем. Он прикрыл уши ладонями, пытаясь отсечь и внешний мир, и внутренний гул, и начал отсчёт. Вдох на четыре счёта. Задержка на семь. Выдох на восемь. Снова и снова. Всё так, как она учила. Сначала казалось, это бесполезно. Сердце продолжало бешено колотиться. Но с каждым новым циклом железная хватка вокруг горла начала ослабевать. Дыхание выравнивалось, становилось глубже. Дрожь в руках понемногу стихала. Он опустил ладони. Приступ отступил, оставив после себя не опустошённость, а выжженное пространство. И одно-единственное, навязчивое, почти физическое желание, пульсирующее в висках и сводящее челюсти. Ему отчаянно хотелось курить. Не просто курить — а вдохнуть дым так глубоко, чтобы он выжег изнутри ком горькой тоски. Чтобы пепел снаружи наконец совпал с пеплом внутри. Проверив карманы, Какаши с досадой обнаружил, что сигарет при себе нет — он оставил пачку в комнате с пианино. Нехотя, чувствуя, как после недавнего напряжения ноют все мышцы, он поднялся и поплёлся по коридору, будто плыл против течения собственной слабости. Пачка лежала на крышке инструмента, как безмолвный укор. Она ждала его. Всегда ждала. Он пытался бросить ради Сакуры. Ради ребёнка — чтобы от него не пахло табаком, чтобы её дочь, вдыхая его запах, не чувствовала аромата лжи и смерти, который словно навсегда въелся в его кожу. Но ничего не вышло. Старые привычки, как и прежние демоны, держались за него мёртвой хваткой. И сейчас, в этой опустошённой тишине, их хватка казалась единственным, что не давало ему рассыпаться в прах. Он уже взял пачку, но взгляд приковала полированная поверхность. Поддавшись внезапному импульсу, Какаши отложил сигареты и медленно приподнял крышку. Опустившись на табурет, он замер, положив пальцы на прохладные клавиши. Ещё один способ обрести равновесие. Музыка всегда оставалась его исповедью — единственным языком, на котором он мог быть абсолютно честен. Этому языку его научил человек, познавший тишину после жизненной бури. Тот утверждал, что чистота звука требует такой же дисциплины, как и чистота мысли. Какаши, с его умением доводить любое дело до совершенства, схватывал всё на лету, сплетая разрозненные ноты в стройное, печальное целое. Пальцы сами нашли первые аккорды — приглушённые, минорные, отягощённые всей тяжестью вечера. Сначала это был хаос: резкие диссонансы, крик ярости и отчаяния. Потом сквозь этот шум медленно пробилась знакомая мелодия — та самая, что он когда-то играл для Сакуры. Два мотива вступили в противоборство: тёмный, давящий и хрупкий, светлый. Мелодия рождалась не из нот, а из того, что бушевало внутри: стыда, гнева, страха и той щемящей нежности, которую он боялся признать. Это был не просто набор звуков — изнурительный диалог с самим собой. Играя, он наблюдал за своими руками — инструментами смерти и творения. Постепенно, нехотя, внутренний хаос начал укладываться в стройные, печальные гармонии. Казалось, сама музыка искала для его боли ту единственную форму, в которой она могла бы существовать, не разрывая его на части. Последний аккорд растаял в тишине, оставив после себя лишь гул в ушах и тяжёлый осадок на душе. Пальцы Какаши всё ещё лежали на клавишах, будто внемля отзвукам собственной исповеди. В этой новой тишине он был максимально обнажён и уязвим. И именно в этот момент вибрация в кармане заставила его вздрогнуть. Резкая, настойчивая. Не короткий сигнал сообщения, а непрерывный, требовательный звонок. Достав телефон, он увидел на экране улыбающуюся аватарку Сакуры. «Чёрт... — пронеслось в голове. — Как же не вовремя...» Обычно её звонок заставлял сердце учащённо биться. Но сейчас внутри зияла пустота, и мысль о том, чтобы открыться ей, вызывала почти физическое отвращение. Он медлил. Позволить ей услышать надлом в голосе? Выставить напоказ своё жалкое состояние? Нет, только не это. Показать трещину, разверзшуюся внутри, — значило признать поражение. Но если игнорировать — породит только новые вопросы и тревогу. Он сжал телефон так, что стекло затрещало. Выбор между слабостью и равнодушием. Он ненавидел оба варианта. Притворство казалось меньшим из зол. Глубоко вдохнув, он мысленно примерил привычную маску — лёгкую, насмешливую, безупречную. И нажал «Ответить». — Сакура-чан, неужели на семейном празднике так скучно, что ты звонишь мне? — его голос звучал идеально: с привычной лёгкой хрипотцой и игривыми нотками. — А что мне ещё оставалось? — в её тоне слышалась обида, смешанная с досадой. — Ты проигнорировал моё сообщение! А я ждала! Целый час! Он с облегчением отметил, что в её голосе нет тревоги — лишь живое, почти девичье раздражение из-за его молчания. Внезапно он уловил необычный фон. Не приглушённые голоса и музыка, а шум машин и ветер в трубке. — Погоди. Ты... не дома? — маска на мгновение сползла, в голосе прорвалась неподдельная тревога. Он выпрямился, отбросив внутренних демонов. — Где ты? Что случилось? — Успокойся, паникёр, — она фыркнула, и он ясно представил, как закатываются её глаза. — Всё нормально. Просто... захотелось мороженого. Вышла в круглосуточный. «В одиннадцать вечера? Одна?» — мысленно перечислил он, сжимая кулаки. Что-то было не так. Слишком натянутый предлог. Значит, причина была в ином. Могло ли на празднике произойти что-то, что заставило её уйти? Или... она просто искала повод поговорить с ним без свидетелей? Последняя мысль заставила кровь прилить к вискам, но он тут же отогнал её как слишком самонадеянную. — Мороженое... — задумчиво протянул Какаши, и в голосе вновь зазвучала знакомая насмешка. — В такую погоду? Твои вкусы становятся всё экстравагантнее, Сакура-чан. — А у кого-то они внезапно стали слишком сладкими, — парировала она, и он буквально услышал её улыбку. Но затем её тон изменился, стал мягче и тише: — У тебя... всё хорошо? Вопрос застал врасплох. Он был уверен, что сыграл безупречно. — В каком смысле? — выдавил он, стараясь сохранить лёгкость. — Не знаю. Голос у тебя... грустный. Какаши замер. Он так привык к своей маске, так свято верил, что никто не разглядит ничего за ней. А она... услышала. Сквозь расстояние, сквозь игривость, сквозь всю эту мишуру она разглядела ту самую трещину. И странное дело — вместо паники или раздражения по груди разлилось тепло. Глупое, щемящее, безумно нежное чувство. Он не смог сдержать мягкой улыбки. Его поймали. И ему было от этого... хорошо. — Просто небольшие проблемы на работе, — отшутился он, и на этот раз в голосе не было ни капли наигранности. — Одна наглая клиентка чуть не устроила скандал. Пришлось проявить всё своё обаяние. Он говорил правду. Просто... очень дозированную. — Ох уж эти твои клиентки, — вздохнула Сакура с преувеличенным сочувствием. Но он понял: она уловила смену тона и приняла правила игры. Он не лжёт — просто не хочет погружать её в свои проблемы. Пока она говорила что-то о «тяжёлой доле владельца клуба», его пальцы сами заиграли тихие, бессвязные аккорды. Движение было машинальным — попытка снять остаточное напряжение. В трубке воцарилась пауза, а затем раздался удивлённый возглас: — Постой... Это пианино? У тебя разве не выходной? Какаши застыл, пальцы замерли в воздухе. «Идиот. Совсем расслабился», — мысленно выбранил он себя. — Выходной, — коротко ответил он, и голос прозвучал приглушённо. Мозг лихорадочно искал правдоподобное объяснение. — У меня есть пианино... дома. — А почему я раньше никогда не слышала, как ты играешь? — в её голосе зазвенело неподдельное любопытство, и по спине Какаши пробежал холодок. Вот он — самый опасный вопрос. Правда была в том, что это была единственная комната с профессиональной шумоизоляцией. Его последнее убежище, где он оставался наедине со своими мыслями и... демонами. И он отлично понимал, какой вопрос последует дальше: «И почему же ты, сволочь эдакая, не перенёс туда свои ночные оргии, если комната так хорошо глушит звук?». Мысленно он уже готовился к её справедливому гневу, который полностью заслужил. Но вместо этого Сакура, словно перескочив через все логические звенья, тихо и почти застенчиво попросила: — А ты можешь... сыграть мне что-нибудь? Просьба повисла в воздухе, и Какаши на мгновение замер. Он ждал упрёков, негодования — чего угодно, только не этого. Доверия? Искреннего интереса? А может, того самого спасительного якоря, на который он неосознанно надеялся? И тогда, отбросив груз прошедшего вечера, он ощутил, как из глубины поднимается знакомое, почти забытое чувство — желание блеснуть, покорить именно её. Тень прежней уверенности скользнула по его лицу. Он перевёл телефон в режим громкой связи, аккуратно положил на крышку пианино и освободил руки. Пальцы изящно легли на клавиши, принимая театральную позу. — Заказывай, — бросил он с лёгким вызовом, и в голосе вновь зазвучали знакомые ей игривые нотки. — Любую мелодию. Готов покорить твоё воображение. — Хочу «Маленькую звёздочку». Пальцы Какаши, замершие в ожидании сложного пассажа, беспомощно опустились. «Маленькую звёздочку»? Эту простейшую детскую песенку? Он не мог вообразить её примитивные ноты, звучащие в этой комнате, на этом инструменте. И вдруг его осенило. Медленно выдохнув, он расплылся в понимающей улыбке. — Мстительная девчонка, — тихо произнёс он, и в голосе слышалась не досада, а почти гордость. — Напоминаешь о моих педагогических методах? О тех днях, когда я заставлял тебя играть её снова и снова, пока пальцы не немели? — Возможно, — пробурчала она, но в этом ворчании сквозила ностальгическая досада. — Чтобы ты знал, этой мелодией ты нанёс мне душевную травму! Теперь я не могу петь её Сараде! Неожиданный смех вырвался у него — короткий, хриплый, но на удивление... лёгкий. Он давно не слышал от себя такого звука. — Прости-прости, — сказал он, и в голосе сквозила неподдельная нежность. — Не думал, что мои уроки оставят такие глубокие шрамы. Выдержав паузу, он задал вопрос, и из голоса ушли все следы шутки: — А если серьёзно? Что хочешь услышать? В трубке воцарилось молчание. Он почти физически чувствовал, как Сакура на том конце провода задумалась, отбросив весёлый тон. — Ты знаешь «My Favorite Things»? — наконец произнесла она, и в голосе послышалась лёгкая нерешительность. Этот выбор вновь удивил его. — Знаю, — ответил он, и пальцы сами легли на клавиши, выводя первые аккорды. — Неожиданно. Почему именно эта мелодия? — Просто... захотелось, — уклончиво ответила она. Дальнейших объяснений не последовало. Лишь тишина в трубке, полная недосказанности. Но этого хватило. Ему не требовались причины — было достаточно её простого «хочу». И он заиграл. Сначала пальцы двигались на автомате, будто отрабатывая гаммы. Но с каждым тактом музыка постепенно захватывала его. Лёгкий, текучий ритм наполнял не только тишину квартиры, но и ту пустоту, что зияла в груди всего полчаса назад. Какаши играл, а Сакура слушала. По долгим паузам и доносящемуся из трубки шуму машин он понимал — она не пошла домой, а продолжает бродить по улицам, замерзая ради этого неожиданного концерта. И вот в середине мелодии он различил её тихое, неуверенное напевание: «Raindrops on roses and whiskers on kittens...» В этот миг что-то перевернулось внутри. Её голос прозвучал так хрупко, будто она и вправду заклинала этими словами наступающую грусть. И его пальцы сами откликнулись. Музыка перестала быть техничным исполнением — в ней проснулись нежность, тепло, мягкий свет. Какаши уже не просто играл песню — он словно оборачивал её в звуки, как в тёплое одеяло. Он не знал, что случилось на том празднике, но ему до боли хотелось, чтобы эти аккорды стали для неё тем самым «чем-то тёплым и уютным», о чём пелось в песне. Чтобы его музыка, летящая через спящий город, согрела Сакуру хоть немного. И в этом стремлении родился ясный, яркий образ. Какаши тихо усмехнулся — не со злорадством, а с облегчением. Он представил, как Сакура в лёгком пальто, с телефоном у уха, бродит по пустынному тротуару, напевая эту милую, старомодную песню. В этом жесте было что-то непривычное для неё — и оттого особенно трогательное. Да и просто... очень милое. Он вкладывал в музыку всё, что не смел выразить словами. Формально — играл о дожде на розах и усах котят, о блеске медного чайника. Но по-настоящему мелодия говорила о её улыбке. О доверчивости Сарады. О том хрупком тепле, что обе они несли в его жизнь, даже не подозревая о том. Эта простая песня о простых радостях стала их общим секретом в холодной ночи — живым мостом, перекинутым от его тьмы к её свету. Последний аккорд растаял в тишине, унося с собой и её тихое напевание. Какаши медленно опустил руки. Пальцы сами потянулись к тёплому корпусу телефона, лежавшего на крышке пианино. Он поднял его, выключил громкую связь и снова приложил к уху, возвращаясь в интимное пространство их диалога. В трубке повисла пауза — не неловкая, а умиротворённая, насыщенная отзвуками музыки и ночным покоем. Он сидел, прислушиваясь к её дыханию, и осознавал: только что одержал маленькую, но важную победу. Не над ней — над самим собой. Тьма отступила. Пусть и ненадолго. И в этом была целиком её заслуга. В этой новой, хрупкой тишине, где их дыхание казалось общим, ему захотелось продлить возникшую близость. Узнать её чуть лучше. — А какие у тебя любимые вещи? — наконец нарушил он молчание. — Что помогает, когда грустно? Сакура на том конце провода ненадолго задумалась. — Запах старой медицинской книги, — начала она. — Недовольная мордашка Сарады... Аромат чая, который заваривала бабушка... и который теперь пью с тобой. А ещё... — Она сделала паузу. — Тишина. Вот такая, как сейчас. Когда никто не требует внимания, и можно просто быть собой. Какаши слушал, и каждый её пункт отзывался в нём тёплым эхом, складываясь в ясную, почти осязаемую картину её счастья — простого, настоящего, такого далёкого от его мира. — А у тебя? — мягко вернула она вопрос. Что помогало ему справляться с тоской? Его жизнь была полна вещей — дорогих, редких, изысканных. Но «любимые мелочи»? Те, что согревали душу? Мысли лихорадочно перебирали варианты: ритмичная монотонная работа, запах мокрого асфальта после ливня, вкус крепкого чая без сахара, шум ночных поездов вдали... Всё это было правдой, но не полной. Всё это существовало до неё. И тогда ответ пришёл сам — простой, честный, сорвавшийся с губ раньше, чем ум успел его остановить. — Твоя улыбка. Он произнёс это без пафоса и намёка на игру. Просто как факт. Как единственно возможную правду. В трубке повисла тишина — густая, оглушающая. Прошла секунда, другая, и до Какаши наконец дошла вся глубина его признания. Маска была сброшена. Он обнажил перед ней свою самую уязвимую точку. Выдал главную и совершенно безнадёжную слабость. По спине расползся холодный пот, пальцы сжались в кулаки, готовые в любую секунду разорвать эту самоубийственную связь. Он застыл, ожидая её смеха, неловкой шутки, отторжения — чего угодно, что подтвердило бы роковую ошибку. И сквозь нарастающий внутренний ураган пробился её тихий голос: — Вот как... — в нём не было ни насмешки, ни смущения. Лишь новая, незнакомая серьёзность. — Тогда... я постараюсь улыбаться чаще. Ради тебя. От её слов по коже побежали мурашки. Это был не испуг и не отторжение — это было... принятие. Тихое и безоговорочное. Её слова прозвучали как дар. Как обещание. Она не отшутилась, не смутилась — она признала его слова и дала понять: они для неё важны. Что он для неё не безразличен. Какаши не нашёл, что ответить. Слова застряли в горле тяжёлым, раскалённым комом. Он сидел, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как что-то ледяное и сковывающее внутри медленно оттаивает. По груди разливалось непривычное, почти пугающее тепло, смывая следы недавней ярости и паники. Её «ради тебя» прозвучало как обет. Ему нечего было этому противопоставить. Лишь молчание — красноречивое и беззащитное, — в котором он позволил ей услышать всё, что таилось годами: растерянность, облегчение, тихую, почти безумную надежду. — Ладно, я уже у дома, — голос Сакуры вернул его из пучины мыслей в реальность. В трубке послышался отдалённый скрип калитки, затем — приглушённые шаги. — Спасибо. За музыку. И за... разговор. — Не за что, — бросил он, снова укрываясь за краткостью. Но на сей раз это была не защита, а лишь попытка удержать за зубами ту лавину чувств, что грозила его захлестнуть. — Хатаке. Привычная фамилия прозвучала на этот раз как нечто сокровенное, отсылающее к самой сути их странных, запутанных отношений. — Да? — его собственный голос отозвался низко и хрипло. — Спокойной ночи. Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Какаши медленно последовал её примеру. Тиканье часов в его квартире больше не было звуком одиночества. Теперь оно отсчитывало время до её следующей улыбки. И впервые за долгие годы это ожидание было не мукой, а тихой, согревающей изнутри уверенностью. Он ещё долго сидел в тишине, позволив этому теплу разливаться по груди. Пальцы сами потянулись к клавишам пианино, чтобы извлечь пару тихих, бессвязных аккордов — эхо той мелодии, что связывала их сегодня. Именно тогда экран телефона вспыхнул — не мягким свечением её сообщения, а резким, безжалостным белым светом. Он замер, и несколько секунд в комнате царила неестественная тишина, будто сама судьба затаила дыхание, прежде чем нанести удар. Сообщение было коротким, как приговор. Какаши прочитал его всего один раз. Этого хватило. Воздух в легких вымерз. Тепло, что секунду назад согревало его изнутри, обратилось в ледяное ничто. — Обречён. — слово прозвучало в тишине не голосом Мики, а его собственным, из самой глубины. Не крик отчаяния, а констатация факта. Факта его жизни. Он уже стоял, не помня, как поднялся. Куртка сама оказалась в его руке. Он не оглянулся на пианино, на чашку Сакуры, на свет, который она зажгла в этой комнате своим голосом. Он просто ушёл, захлопнув за собой дверь в тот мир, где он почти поверил, что может быть счастлив. А в опустевшей квартире остался лишь недоигранный аккорд, застывший в воздухе, как последний след его короткого счастья, растоптанного его же проклятием.