Восемнадцатый стук

Тёплый свет лампы заливал гостиную. Он скользил по глянцевым деревянным поверхностям, касался резной столешницы, цеплялся за уголки старинного комода — того самого, где когда-то хранилось детское кимоно Сакуры. В рамках пожелтевших фотографий свет дрожал словно живой.

Блики мягко ложились на морщинистые лица старших родственников и нежно подсвечивали алеющий румянец на щеках младших.

Воздух в комнате был густым и вкусным. Аромат жареного лосося смешивался со сладковатым дымком мирина, в котором томились мясистые шиитаке. Сквозь этот пряный коктейль пробивался лёгкий пар от только что сваренного риса — он был таким золотистым, будто вобрал в себя всё летнее солнце.

Среди этого изобилия праздничных запахов едва улавливался свежий, чуть горький аромат хризантем, расставленных в вазах. Их белые лепестки с нежными розоватыми прожилками слегка колыхались в такт общему веселью, точно отражали радость вечера.

За окном, в саду, кленовые листья только начинали алеть. Прохладный ветерок шевелил ветви, и этот невнятный шорох листвы служил тихим аккомпанементом для приглушённого гула голосов и смеха, доносящихся из-за праздничного стола. Время от времени в комнате звенели бокалы, сопровождаемые возгласами «Канпай!», и слышался смущённый шёпот: «Дзидзо-сама явно благословил этот союз».

Тридцатая годовщина свадьбы Мебуки и Кизаши — жемчужная, отточенная десятилетиями терпения — собрала под одной крышей весь род Харуно. В этот осенний день родственники сошлись, чтобы почтить долгий союз.

В стороне от общего веселья, в углу комнаты, Сакура устроилась на татами в окружении самых младших гостей. В её ловких пальцах переплеталась алая нить — та самая, что когда-то подарил Какаши.

— Смотрите, это «колыбель для кошки»! — с улыбкой продемонстрировала она замысловатый узор.

Детские глаза загорелись любопытством.

— А где кошка? — с полной серьёзностью поинтересовалась девочка с шоколадными кудряшками, наклоняясь так близко, что кончик её носа почти касался верёвочки.

— Она спит здесь, — Сакура пошевелила пальцами, и фигура ожила, слегка колыхаясь, будто под дыханием невидимого зверька. — Видишь?

Малышка тихо ахнула. Мальчик постарше, с непослушными вихрами, тут же протянул руки:

— Дай мне тоже попробовать!

Сакура не сдержала улыбки, кивнула: «Держи!» — и ловко перебросила петли на его неумелые пальцы, терпеливо объясняя и поправляя каждую ошибку.

Неподалёку Сарада с нахмуренным лбом старательно возилась со своей детской верёвочкой — синей, с деревянными бусинами на концах. Она пыталась повторить движения матери, но нить упрямо путалась.

— Ма-ма... — жалобно протянула дочь, поднимая к ней растерянный взгляд.

— Ничего, ничего, — ласково отозвалась Сакура, склоняясь к её маленьким ручкам. — Сейчас всё исправим, не переживай.

За праздничным столом, уставленным расписными пиалами и фарфоровыми тарелками, взрослые вели размеренную беседу. В свете ламп переливались хрустальные рюмки с сакэ, а нежные ломтики тунца и морского ежа мгновенно исчезали под проворными палочками.

Оживлённо обмахиваясь сандаловым веером, одна из гостей — дородная дама с безупречно уложенной седой причёской — вдруг прикрыла рот изящным жестом.

— Мебуки-сан, просто чудо, какая у вас дочь выросла! — произнесла она тем громким шёпотом, что свойственен пожилым женщинам. Голос её звенел искренним восхищением. — И красавица, и умница, и с детьми ладит! Да ещё и врач — настоящее сокровище!

Мебуки вспыхнула, словно юная девушка. Ухоженные пальцы с изящным маникюром прикрыли губы в кокетливом жесте, но её изумрудные глаза — точь-в-точь как у Сакуры — сияли неподдельной материнской гордостью.

— Ой, перестаньте, — смущённо засмеялась она, — Сакура у нас с детства самостоятельная...

Их диалог прервал Кизаши, раскрасневшийся от доброго сакэ. Он с грохотом хлопнул себя по колену, отчего его широкие плечи затряслись от смеха. Нарядный шёлковый жилет с золотой вышивкой нелепо съехал набок, обнажив помятый воротник.

— Верно! — прогремел он так, что зазвенели бокалы. — Помню, в пять лет она уже всем дворовым кошкам лапки перевязывала! Мои новые рубашки на бинты пускала — ха!

Дружный смех прокатился по столу, но так же внезапно и затих, когда Кизаши поднял руку, собираясь произнести тост. В его обычно добродушных глазах внезапно блеснула хитрая искорка.

— Коль уж речь зашла о детях... — Медленно перегнувшись через стол, он заставил всех затаить дыхание. — Саске-кун, — и громко прошептал. — а когда вы с Сакурой планируете пополнение?

Воздух в комнате мгновенно сгустился, словно наполнился свинцом.

Саске, сидевший чуть в стороне, поднял взгляд с умышленной медлительностью, от которой у присутствующих похолодели пальцы. Его тёмные, бездонные глаза неторопливо обошли всех собравшихся.

— У нас есть Сарада, — произнёс он ровно, без единой дрожи в голосе. — Этого достаточно.

— Ой, ну что вы! — натянуто засмеялась тётя Мицуко, нервно теребя жемчужное ожерелье. — Дети — это ведь благословение!

— Не для всех, — отрезал Саске, и его слова упали в наступившую тишину, как камень в воду.

Даже фарфор, обычно такой звонкий, будто притих. Мебуки замерла с поднесённой к губам чашкой — её пальцы слегка дрожали, заставляя изумрудную поверхность чая покрываться мелкой рябью. В ещё недавно сияющих глазах мелькнула тень разочарования.

Дядя Хироши с неожиданным рвением принялся изучать этикетку на бутылке. Тётя Мицуко засуетилась, поправляя и без того безупречный воротник кимоно.

И только Кизаши не растерялся. Громко хлопнув себя по лбу, он с комичной обречённостью протянул:

— Вот я ста-арый дура-ак! Совсем забыл! Что у Саске-куна аллергия на икру... — выдержал театральную паузу, — и на пелёнки! Ха-ха-ха!

Его грубоватый смех ворвался в напряжённую атмосферу, как порыв свежего ветра. Дядя Хироши, будто ухватившись за спасительную соломинку, поспешно поднял бокал:

— Тогда выпьем за нашу Сараду-тян! Пусть получает всю родительскую любовь втройне! Канпай!

— Канпай! — дружно подхватили гости, с явным облегчением переключаясь на безопасную тему.

И, словно по волшебству, стол ожил — вновь зазвенела посуда, полились непринуждённые разговоры, зашуршали шёлковые рукава. Все делали вид, что ничего не произошло, с особым рвением обсуждая последние новости.

Все, кроме Сакуры, чьи пальцы вдруг резко дёрнули верёвочку, намертво спутав узор.

«Не для всех?»

Будто Сарада была для него...

Ошибкой? Досадной оплошностью, которую просто терпят из вежливости?

Или подарком, принятым с холодной учтивостью, чтобы не гневить судьбу?

А может, всего лишь пунктом в долге наследника — сухой строкой в списке обязанностей? Поставил галочку — и можно забыть.

Какое же место занимала их дочь в его сердце?

— Сакура-сан? — детский голос вырвал её из мрачных раздумий.

Аяме, её восьмилетняя племянница, смотрела широко раскрытыми глазами — чистыми, как утренняя роса, ещё не тронутыми пониманием взрослых драм.

— А почему дядя Саске всегда такой... недовольный? Вопрос ударил под дых, перехватив дыхание. К счастью, тело сработало на автомате — губы сами растянулись в безупречной улыбке, той, что она годами оттачивала перед зеркалом.

— Он... просто не очень любит шумные компании, — её голос прозвучал приторно-сладко, как перемороженный мёд. Настолько неестественно, что даже Сарада отвлеклась от своей запутанной верёвочки.

Ложь.

Она понимала Саске лучше, чем кто-либо. Его эмоции напоминали замёрзшее озеро — гладкая поверхность скрывала недоступные глубины, куда не проникал свет. И всё же даже у неё после таких слов в груди разверзлась ледяная пустота. Будто вырвали часть самой её сути.

И ей хотелось... Чего?

Кричать? Разбить этот ненавистный лёд словами, что годами копились под рёбрами?

Спорить? Доказывать, что семья — это не просто обязательство?

Или снова промолчать, как делала всегда, запивая обиду остывшим чаем в ожидании его возвращения?

Что, чёрт возьми, ей следовало сделать?

«Может, просто уйти?» — коварно прошептал внутренний голос, заставляя сжать кулаки.

И в этот момент шершавая верёвочка вновь напомнила о себе — став живым доказательством, что не всё вокруг было безжизненным. В сознании чётко вырисовался знакомый силуэт: серебристые пряди, лукаво прищуренные глаза и та самая ухмылка, от которой всегда учащался пульс.

«Ну что, снова запуталась? — его голос, воображаемый, но удивительно отчётливый, звучал одновременно иронично и заботливо. — Всё исправим, не переживай».

В тот же миг что-то ёкнуло внутри — ледяная глыба в груди дала трещину, выпустив наружу сдавленный смешок. Тот самый, что вырывался только при нём.

«Глупое пугало... — пронеслось в голове, пока её пальцы умело преобразовывали запутанные нити в новый узор. — Как ты умудряешься быть опорой даже в моих мыслях?»

Она отчётливо вспоминала...

Вспоминала, как его ладони — нежные, но удивительно точные — не исправляли огрехи, а терпеливо направляли её движения. Будто беззвучно твердили: «Не спеши. Всё получится». Без лишних фраз, просто вселяя тихую уверенность, что любой узел — даже узел одиночества — когда-нибудь развяжется.

И теперь, когда дети, затаив дыхание, следили за её руками, творящими чудеса, она вновь чувствовала это тепло. Маленький пёсик «бежал» по натянутым нитям, и с каждым его воображаемым шагом мрачные тени в душе понемногу рассеивались, словно отступая перед этой простой магией.

— Вау! Как ты это делаешь? — старший из мальчишек склонился вперёд, безуспешно пытаясь повторить движения.

Сакура лукаво подмигнула, отбрасывая розовую прядь.

— Хочешь знать секрет? — в её интонации звенела игривая нотка, и только в глубине изумрудных глаз ещё прятался отголосок недавней грусти. — Главное — никогда не выпускать нить из рук... даже когда кажется, что распутать уже невозможно.

Последние слова растворились в воздухе, оставив после себя лёгкое эхо. Её взгляд невольно ускользнул за детские головы — к тому, кто сидел за праздничным столом, отгородившись непроницаемой стеной молчания.

Но она не позволила тоске снова овладеть собой. Не сейчас. Не когда вокруг звенел детский смех, разрывающий паутину тревог, точно солнечные лучи рассеивают утренний туман.

Как будто подтверждая эту мысль, племянник внезапно выскочил вперёд, лихорадочно шаря в карманах.

— Сакура-сан, можно вас сфотографировать? — выпалил он. Глаза мальчика горели таким восторгом, что отказаться было немыслимо. — Одноклассники просто лопнут от зависти, когда увидят ваши фокусы!

Она намеренно медлила, выдерживая паузу — ровно настолько, чтобы вокруг воцарилось напряжённое ожидание. Затем нарочито тяжело вздохнула, хотя предательские ямочки на щеках уже выдавали её истинные чувства.

— Ладно уж... — с показной неохотой протянула Сакура, ловко дёрнув за нити. Верёвочный пёсик ожил, забавно засеменив лапками, будто убегая от вспышки. — Только быстрее, а то мой «питомец» заскучает!

Звонкий детский смех наполнил комнату. И в этот момент она вдруг осознала — смеётся по-настоящему. Не привычной, отрепетированной улыбкой, а так, как смеялась когда-то... До того, как жизнь превратилась в сложный лабиринт с бесконечными тупиками.

— Получилось! — племянник ткнул в экран, ликуя. — Смотрите, она как настоящая!

Сакура склонилась к снимку. Действительно — на фото не было и следа усталости, годами копившейся в уголках глаз. Только девушка с розовыми прядями и озорными искорками во взгляде. Та самая, что когда-то верила: любое чудо — всего лишь вопрос упорства и веры в незримую нить, связывающую мечты с реальностью.

«Видишь? — будто прошептал кто-то в её сознании. — Всё проще, чем кажется».

И она мысленно поблагодарила этот голос — незримую поддержку, витавшую в воздухе, словно тёплое воспоминание. Даже если это была всего лишь игра воображения, даже если он находился сейчас за тридевять земель — его призрачное присутствие согревало её изнутри.

Взгляд самопроизвольно устремился к телефону, лежавшему неподалёку на татами. Дисплей, поймав солнечный зайчик, внезапно вспыхнул — словно подмигнул в ответ. И тогда в сознании мелькнула шаловливая мысль:

«А что, если...?»

Вокруг царила радостная неразбериха — детский смех, восторженные возгласы, перебивающие друг друга предположения о следующем узоре. Сарада, сверкая тёмными глазами, демонстрировала свой первый, пусть и неаккуратный, но самостоятельно сделанный узел. Воздух был наполнен энергией, теплом, беззаботностью — эта атмосфера была такой... настоящей.

Живой.

И Сакуру внезапно охватило острое желание поделиться — не просто снимком, не просто моментом — а именно этим ощущением, этим светом, этой частичкой счастья. С тем, кто когда-то научил её видеть волшебство в мелочах.

Рука сама потянулась к телефону, будто повинуясь давней привычке — словно её вела незримая нить, связывающая их через расстояния.

— Скинь-ка мне это фото, — слетело с губ, опережая мысли.

Пальцы уже лихорадочно скользили по экрану: контакты, быстрый поиск — и вот оно, знакомое имя с язвительной пометкой «Пугало».

Сообщение с фотографией и дерзкой подписью «Спорим, не сможешь повторить?» улетело в чат прежде, чем успели нахлынуть сомнения.

Губы сами собой дрогнули в улыбке — лёгкой, озорной, чуть лукавой.

«Ну что, гений, — мысленно поддразнила Сакура, — покажи-ка свою знаменитую ловкость.»

Смартфон в ладонях казался тёплым, почти одушевлённым — будто в нём уже пульсировал ответ, готовый вот-вот появиться. Она положила его рядом, прикрыв ладонью, словно боясь то ли выпустить, то ли выдать своё нетерпение.

И ждала.

Того самого «дилинь», их привычного обмена — колкостью, глупым смайлом, смешным стикером, неизменно вызывающим улыбку.

Но секунды тянулись, превращаясь в минуты.

Одну. Две. Три.

Экран упорно молчал — чёрный, безмолвный, словно взгляд, внезапно ставший чужим.

Сначала она лишь украдкой поглядывала на него, делая вид, что телефон её не интересует. Потом — чаще, с нарастающей тревогой. А затем уже не отрывала глаз, как будто пыталась разглядеть в тёмном стекле хоть намёк на отклик.

С каждым безмолвным мгновением её игривость угасала, оставляя после себя гнетущее чувство — что она снова превратилась в ту самую девочку, застывшую у закрытой двери в тщетном ожидании.

«Может, не заметил?»

Дисплей вновь вспыхнул под её пальцами — ослепительно, резко, будто обжигая. Но даже этот яркий свет не мог затмить расползающейся в груди тьмы от двух синих галочек — немых свидетельств того, что Какаши увидел. Прочёл. И просто... проигнорировал.

«Неужели всё ещё дуется из-за того случая днём?» — пронеслось в голове.

Да, она случайно подслушала, как он поёт. Потом подколола — беззлобно, машинально. Разве не так всегда было между ними? Их отношения — вечный поединок. Какаши мастерски выводил её из равновесия, подбрасывая дразнящие намёки, а она неизменно поддавалась на провокацию, не в силах устоять перед возможностью парировать.

И теперь... игра закончилась?

Губы Сакуры сами собой сжались в тонкую ниточку, а пальцы впились в телефон так, что корпус дрогнул с тихим предостерегающим хрустом.

В сознании мелькали обрывки воспоминаний — его ухмылка, брошенная на ходу; мимолётное прикосновение, когда он небрежно перебирал её пряди; тот редкий миг, когда насмешливый блеск в его взгляде вдруг становился тёплым.

«Ты тоже устал от меня?»

Громкий хлопок разорвал воздух, заставив гостей вздрогнуть. Тётя Мицуко так перепугалась, что выронила веер — тот с глухим стуком шлёпнулся на татами. Сакура резко шлёпнула себя по щекам, и это внезапное жжение мгновенно прервало поток мрачных мыслей.

Какаши — не Саске!

Какая же наивность — даже на миг предположить, что он способен дуться из-за подобной чепухи? И кто она после этого, если так легко поверила в его обидчивость?

Ведёт себя, как капризная девочка, топающая ножкой: «Немедленно ответь!».

Досчитав до четырёх, Сакура сделала глубокий вдох, на шестом — медленный выдох. Повторяла снова и снова, пока сознание не перестало напоминать спутанный клубок, а мысли не выстроились в чёткий порядок.

Но вместо облегчения в горле лишь сильнее пересохло, сжавшись болезненным спазмом.

Отчаянно хотелось чего-то ледяного. Крепкого. Хотя бы воды — чтобы заглушить изматывающую усталость, раскалывающую голову.

— Ладно, сорванцы, — освободив руки, Сакура оставила на татами алое «кружево». — Правила простые: не рвём, не путаем, Сараду не роняем. Всем ясно?

Детский спор об очерёдности стал фоновым шумом, когда её пальцы сами потянулись к знакомым чёрным вихрам — упрямые, как у отца, обманчиво мягкие на ощупь.

Она машинально провела по ним ладонью, будто пытаясь ухватиться за что-то привычное в этом хаосе. Уже собиралась сделать шаг к столу — как вдруг резкая боль пронзила бок, словно лезвие под рёбрами.

Саске.

Он сидел в своей обычной позе — слегка ссутулившись, одна рука на колене, другая сжимала рюмку. Пространство вокруг сгущалось непроницаемой пеленой, отталкивая любые попытки приблизиться. Все, кроме...

— ...и вот я ему: «Если ты такой мастер скрытности, почему твоя удочка третий час торчит из кустов?» Ха-ха-ха!

Громовой хохот Кизаши, красного, как рак, после трёх кругов сакэ, раскатился по комнате, заставляя дрожать посуду. Он явно не замечал ледяной ауры зятя — или намеренно игнорировал её.

Саске оставался неподвижным. Лишь резкая тень скользнула по острым скулам, а пальцы сжали хрусталь так, что тонкое стекло хрустнуло.

«Ох, папа... — мысленно покачала головой Сакура, нарочито усаживаясь в дальнем углу. — Ты либо гений, либо ищешь приключений».

Уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке — да, мужа стало почти жалко.

Почти.

Потому что тот ненавидел ровно три вещи: шум, фамильярность и пьяную болтовню. И её драгоценный отец умудрился вложить в свои байки весь этот гремучий коктейль.

Где-то глубоко шевельнулось детское злорадство: «Получи, любимый! Теперь знаешь, каково это — терпеть и делать вид, что всё нормально».

Она прикрыла глаза, сделав глоток сока, но вместо привычной сладости ощутила странную горечь. Казалось, даже гранат, обычно такой сочный, впитал всю грусть их отношений.

«Во что мы превратились?» — мелькнуло у неё в голове, пока она наблюдала, как рубиновые блики играют в стекле. Два одиноких острова, связанные лишь тонкой нитью общей истории и дочерью — их единственным мостом.

Когда Сакура вновь поднесла стакан к губам...

Дилинь!

Вибрация смартфона в кармане застала её врасплох. Она резко вздрогнула, подавившись собственным дыханием. Уже и не надеялась... Но вот он — тёплый свет экрана, в котором отразились её расширенные зрачки и дрожащие кончики пальцев.

[ Новое уведомление: Пугало прислал(а) вам личное сообщение. ]

И не просто текст — целый видеофайл!

Неужели из-за этого он задержал ответ? Но что могло потребовать столько времени?

Тревога и любопытство схлестнулись внутри, словно два противника в смертельном поединке. Сердце колотилось так, что рвалось наружу, а пальцы замерли в сантиметре от дисплея, как если бы там, по ту сторону экрана, был запретный плод.

Проклятый файл маячил перед глазами, дразняще мигая, будто шептал: «Откроешь — пожалеешь. Проигнорируешь — сойдёшь с ума».

Сакура бегло окинула взглядом комнату.

Дети спорили, чей узор получился лучше; Сарада в отчаянии пыталась завязать ленту уже не на кукле, а на собственной голове; взрослые горячо обсуждали последние новости, а Саске...

Саске, казалось, мысленно составлял план убийства тестя, пока тот с упоением живописал все «прелести» утренней рыбалки.

Идеально. На неё никто не обращал внимания.

Пригнувшись ниже к столу, она убрала звук практически полностью и дрожащим пальцем нажала на иконку воспроизведения.

Экран на мгновение потемнел, и перед ней возникли знакомые очертания. Сначала — лишь смазанное движение, будто камера нехотя ловила фокус. Затем картинка проступила сквозь дымку, и Сакура застыла, затаив дыхание.

В кадре были только его кисти — узкие, с длинными пальцами. Под бледной кожей угадывались тени сухожилий, словно натянутые струны. Веревочное кольцо скользило между ними с обманчивой небрежностью, извиваясь в движениях, отточенных до идеала.

Ни суеты, ни лишнего вздоха — лишь гипнотическая точность. Каждый жест был не просто действием, а настоящим искусством. Даже воздух, казалось, сгустился вокруг, боясь нарушить этот почти мистический ритуал.

И тогда — между его ладоней — возникла та самая фигура «собачки».

Не просто похожая... Абсолютно идентичная.

Самое удивительное — он сделал это без подготовки, без единой ошибки. Какаши повторил каждую деталь с такой точностью, будто скопировал не с фотографии, а прямо из её памяти.

«Чёртов гений...» — мысленно выдохнула Сакура, пальцы уже сжимались, готовые прервать воспроизведение.

Но ролик не заканчивался. Верёвочка плавно соскользнула с его пальцев, пропав за границей кадра. Какаши отступил на несколько шагов, оказавшись в центре объектива, и замер, слегка склонив голову. В этой позе угадывался немой вопрос: «Понравилось? Теперь наблюдай за продолжением».

Резким, почти демонстративным движением он сбросил футболку. На мгновение в кадре мелькнули бледные шрамы — не грубые рубцы, а утончённые линии, словно строки из биографии, выведенные стальным пером. Неброские на первый взгляд, они магнетически притягивали внимание. Всё происходящее напоминало отрепетированное представление, спектакль, устроенный специально для неё.

Не успев осмыслить увиденное, она уже завороженно следила, как он легко встаёт на одну ладонь. Без малейшего усилия, словно бросая вызов законам физики. Его тело вытянулось в идеально ровную линию от кончиков пальцев до пят — живое воплощение гармонии силы и грации.

[ Спорим, не сможешь повторить? ]

Сакура замерла на мгновение. Затем — плавно, почти театрально — её губы расплылись в той самой лукавой улыбке, которую подруги давно прозвали «предвестником бури».

«Ах, вот ты как?..»

Пальцы сжали телефон ощутимее — не от досады, а от щекочущего душу ожидания. Она предвкушала: сейчас начнётся нечто увлекательное. Смущаться, отводить взгляд или грубить в ответ она не намеревалась.

Этот вызов нуждался в более... творческом решении.

Её взгляд скользнул по столу и задержался на большом фарфоровом блюде. Рубиновые гроздья черешни, сверкавшие каплями влаги, покоились на изумрудных листьях. Среди них лежала одна ягода с удлинённым, упругим черенком, которая определённо манила её.

Искра азарта вспыхнула в изумрудных глазах.

— Ребята, — её голос зазвучал маняще и таинственно, приковывая всё детское внимание, — хотите увидеть один секретный трюк? Тот самый, которому меня обучил... один необычный человек.

— Конечно! — дружно воскликнула малышня, а племянник уже торопливо доставал смартфон.

— Тогда не пропустите ни детали.

Сакура подняла с блюда заветную ягоду и вновь опустилась рядом с детворой, однако её внимание принадлежало не им. Взгляд, тёмно-изумрудный и пристальный, был обращён прямо в объектив — сквозь него, в то пространство, где, как она не сомневалась, в эту самую секунду находился он.

Броский жест — и рубиновая черешня взметнулась в воздухе. Пальцы замерли, демонстративно сосредоточившись на гибком черенке. Дети, затаив дыхание, ждали чуда. Сакура на миг сомкнула веки, поднесла ягоду к губам — и всего лишь обдала её лёгким дуновением. Стремительное, почти призрачное движение — и вот уже меж её пальцев алела всё та же черешня, но с аккуратным, тугим узелком на месте прежнего хвостика.

— Как?! — вырвался хор изумлённых возгласов. — Что это было?

В ответ женщина лишь загадочно улыбнулась, не отрывая взора от воображаемой точки позади камеры.

— Это, — произнесла она тихо, но отчётливо, — мой ответ на один чрезвычайно наглый вызов.

Обменявшись с племянником понимающим взглядом, она уже через мгновение держала в руках готовый ролик. Оставалось лишь добавить насмешливую подпись и отправить Какаши:

[ Сила — впечатляет. Но истинное искусство — в мастерстве. ]

Сообщение ушло. Теперь очередь была за ним.

Не прошло и минуты. Казалось, само время застыло в напряжённом ожидании. Телефон снова вздрогнул — на этот раз порывисто и требовательно.

[ Новое уведомление: Пугало прислал(а) вам личное сообщение. ]

Сердце ёкнуло, предвкушая новый вызов. Что на этот раз? Сальто назад на одной руке? Или нечто более дерзкое?

Но это оказался не файл. Всего одна строка, от которой перехватило дыхание:

[ Теперь я знаю, какая твоя магия на вкус. ]

От этих слов кровь бросилась в лицо, залив щёки жарким румянцем. Он не просто ответил на вызов. Он перевёл игру в иную плоскость — из мира трюков в мир ощущений, из языка тела в язык прикосновений. Фраза была не о ягодах, а о ней самой. О том, что витало между ними, о том, чего ещё не случилось, но уже сгущалось в воздухе, как сладкий сок на языке.

Медленно, почти ритуально, она поднесла к губам ту самую черешню с завязанным узлом. Плод был прохладным и гладким. Она легонько прикоснулась им к нижней губе, задержала на мгновение, и лишь затем откусила.

Сок, тёплый и насыщенный, заполнил рот. Это был вкус... риска. Опасной игры, в которой проиграть было бы столь же сладко, как и победить.