Двадцать первый стук

Ночь за стенами подвала встретила компанию свежим ветерком и разноцветными огнями городских улиц. Воздух, уже не густой от пыли и пота, всё ещё отзывался в ушах звенящей пустотой, оставшейся от лабиринта. Сакура двигалась в центре шумной гурьбы, но ощущала себя заточённой в невидимый стеклянный кокон. Каждый нерв будто обнажился, а кожа помнила и шершавость поролона, и тот пристальный взгляд в малиновом сумраке. Её внимание снова и снова, помимо воли, притягивала к себе спина, маячившая впереди. Какаши шагал обычной для него неспешной, почти ленивой походкой. Его тёмный силуэт резко контрастировал с живой, жестикулирующей фигурой Наруто, подпрыгивающего рядом. — ...и не вздумай сбегать, как тогда! — тараторил блондин, тыча пальцем в пустоту. — Я всё помню! «О, Наруто, у меня срочные дела!» — а сам драпанул, оставив меня с полным счётом! Не выйдет! Ты проиграл, сенсей, теперь раскошеливайся! До последней йены! Какаши не оборачивался, лишь слегка склонил голову. — Ага, — его голос прозвучал приглушённо и ровно, без малейшей нотки того внутреннего напряжения, что раздирало её саму. — Не кипятись. Заплачу. — Честно? — Наруто подскочил к нему вплотную, пытаясь заглянуть в лицо. — Честно. Именно это будничное, ровное спокойствие в его голосе вонзилось в Сакуру острее ножа. Разумом она отдавала себе отчёт: Какаши не может выдать ни намёка на ту связь, что висела между ними тяжёлым, незримым облаком. Он вынужден играть роль — отстранённого, слегка утомлённого затворника. Но всё её существо восставало против этого трезвого расчёта. Каждая клеточка хранила память о теплоте его тела, о горячем дыхании у уха. Почему ему дозволено быть таким... обыденным? Будто между ними и вправду ничего не случилось? Будто не он сам разорвал её на части — сначала ледяным безмолвием, а затем — этой напряжённой интимностью в полумраке? Он рассуждал о счёте так, словно они не стояли, прижавшись друг к другу, в тесном шкафу, сливаясь в едином ритме дыхания. Праздничная толпа переместилась в уютный бар-идзакая в паре кварталов от подвала. Заранее забронированные столики в глубине сдвинули в один длинный, и компании пришлось буквально втиснуться за него, заполняя все свободные места. Помещение было душным от тесноты и пара горячих закусок. Воздух стоял густой и тяжёлый. Сладковатый дымок от якитори с соседних столиков смешивался с хмельной горчинкой пива, ароматом жареного масла и лёгким шлейфом пота. Локти постоянно задевали соседей, а оглушительный хохот чужой компании справа то и дело заглушал разговоры за их столом. С первых же секунд Сакуру охватило раздражение. Оно нарастало с каждым мгновением, сжимаясь в животе тошнотворным комом. Она чувствовала себя рыбкой в аквариуме: со всех сторон давили посторонние голоса, чужие взгляды, незнакомые жизни. Сакура машинально опустилась на крайний стул, отгородившись от шумного эпицентра веселья несколькими пустыми местами — создав себе запасной выход. Оказаться в центре означало быть втянутой в беседы, обмениваться улыбками и смеяться вместе со всеми, но сил на это притворство у неё больше не оставалось. Сидение с краю создавало иллюзию, что в любую минуту можно бесшумно раствориться в воздухе. Вскоре к обществу присоединился Саске. Он возник бесшумно и неприметно, словно сквозняк. Застыв между пустующими стульями, он скользнул взглядом по Сакуре, а затем перевёл его на оживлённого Наруто. — Наконец-то, товарищ! — обрадовался тот, хлопая ладонью по соседнему стулу. — Я уж думал, тебя до утра не дождусь! Саске ответил кивком, но на мгновение вновь уставился на Сакуру. Молча ткнув подбородком в сторону пустого места рядом с ней, он вопросительно приподнял бровь. Сакура лишь покачала головой, делая вид, что поправляет салфетку. Этот жест ясно говорил: «Нет. Я буду сидеть там, где сижу. Ты — решай сам». Коротко кивнув, Саске развернулся и занял место возле Наруто. И тот самый пустой стул между ними вдруг приобрёл вес и объём. Теперь это было уже не просто свободное место — а настоящая пропасть между ними, безмолвное напоминание обо всём, что так и осталось невысказанным за долгие годы того, что едва ли можно назвать отношениями. Её взгляд сам потянулся к стойке бара — и замер на одинокой фигуре Какаши. Тот сидел, отгородившись от всех спиной, абсолютно недвижимый, словно полностью ушёл в себя. И в этом добровольном затворничестве она с внезапной, обжигающей ясностью увидела собственное отражение. «Что я вообще делаю? На что надеюсь?» — мысль ударила с такой силой, что в глазах потемнело и перехватило дыхание. Она затеяла этот немой спектакль — отказалась пересесть к мужу, демонстративно заняла место в одиночестве — и теперь втайне ждала, что Какаши подойдёт заполнить собой эту нелепую, выставленную напоказ пустоту? Это было чистым безумием. Опрометчивым поступком, который подставил бы их обоих. Волна ярости — прежде всего к самой себе — подкатила к горлу, и она изо всех сил впилась ногтями в колени. Его прямота стала последней каплей. Он позволял себе быть настоящим — мрачным, асоциальным, открыто показывающим своё нежелание находиться здесь. А она была вынуждена носить маску «нормальности»: улыбаться, кивать и скрывать собственный гнев и смятение. Его откровенная отстранённость была привилегией, которой он пользовался безраздельно. И больше всего бесило, что он даже не подозревал, какой мукой была для неё его «честность». Он просто сидел в своей раковине, не ведая, что его отчуждённость — единственное, что в этом шумном помещении для неё по-настоящему значимо. — Эй, Сакура! — Ино коснулась её руки, заставив подругу вздрогнуть. — Ты в трансе? Пятый раз спрашиваю — хочешь ещё пива или перейдём на коктейли? Сакура медленно перевела на неё взгляд, словно возвращаясь из другого измерения. — Прости... Я... — её голос прозвучал хрипло. — Без разницы. Решай сама. Яманака прищурилась, внимательно изучая её. — Слушай, а может, тебе правда домой? — понизила она голос. — Сидишь, как на иголках, совсем ничего не ешь... Я уж думала, ты что-то конкретное хочешь заказать, раз так пристально туда смотришь. Взгляд Ино скользнул к барной стойке и задержался на знакомой одинокой фигуре. — Вижу, не ты одна тут мучаешься, — усмехнулась она, кивнув в сторону Какаши. — Наш гений из лабиринта, кажется, тоже мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Она замолчала на секунду, и в глазах блеснул интерес. — А что, если позвать его к нам? Может, вместе вам будет веселее. Два страждущих одиночества в толпе — уже компания. Ино снова обернулась к стойке, и когда через мгновение её взгляд вернулся к Сакуре, брови поползли вверх с живым, почти восторженным любопытством. — Ой-ой, — выдохнула она с лёгким свистом и многозначительно наклонилась к ней. — Кажется, нас кто-то опередил! И, похоже, с куда более заманчивым предложением! Смотри-ка. Взгляд Ино был направлен на бар, куда как раз подходила девушка — самоуверенная, улыбчивая, в коротком ярком платье, кричащем о доступности. Та, недолго думая, оперлась о стойку, сказала что-то Какаши и жестом пригласила его присоединиться к своей шумной компании. Сердце Сакуры сковало льдом. Грудь пронзила ревность — острая, иррациональная, выжигающая душу. По спине пробежали мурашки, а дыхание спёрло так, что она едва не задыхалась. Какаши повернулся к незнакомке с вежливой, дежурной улыбкой и покачал головой. Но та, вместо того чтобы ретироваться, рассмеялась и бесцеремонно устроилась на соседнем стуле. Внутри Сакуры прожигающий холод сменился гробовой тишиной — предвестницей бури. Эта... наглая... Она заметила, как напряглись плечи Какаши, как его улыбка стала ещё более искусственной. Но девушка, казалось, ничего не замечала — её пальцы легкомысленно коснулись его ладони. «Оторвать бы эту чёртову руку», — пронеслось в голове. Яростный порыв был так силён, что на мгновение полностью захлестнул её. Она даже не заметила, как Ино, скользнув взглядом от сцены у стойки к её сведённым от напряжения плечам и сжатым кулакам, медленно улыбнулась. Яманака перевела взгляд с Какаши на неё, наклонилась через стол, подперев подбородок сложенными руками. — Так-так, — тихо прошептала она, чтобы слышала только Сакура. — Теперь ясно, куда был устремлён твой взгляд всё это время. И дело тут явно не в выборе напитков. Щёки Сакуры вспыхнули. Она опустила глаза, чувствуя, как по лицу разливается предательский румянец. Чёрт, она себя выдала. Слишком пристально смотрела в одном направлении. А Ино... Ино всегда видела то, что ускользало от других. — Я просто... — голос Сакуры дрогнул. Она сжала ладони под столом. — Отвлеклась. — Конечно, отвлеклась, — легко согласилась Ино, но её взгляд ясно говорил, что она не верит ни слову. — Но если он и вправду тебе интересен, может, не стоит давать ему в одиночку отбиваться от таких охотниц? Она многозначительно приподняла бровь, и в её глазах заплясали озорные искорки, прежде чем взгляд снова стал серьёзным. — Успокойся, он и сам справится. Хотя... смотри, какая бесцеремонная. Тишина, повисшая после реплики Ино, стала густой и звенящей. Сакура чувствовала, как жар стыда ползёт по её шее, и отчаянно искала хоть какое-то правдоподобное оправдание. Внезапно телефон Саске, лежавший на столе, вспыхнул ослепительным белым светом. Назойливый, повторяющийся звонок мгновенно перекрыл все разговоры. Устройство вибрировало так интенсивно, что подскакивало на столешнице, вот-вот готовое упасть. Не меняясь в лице, Саске поднял аппарат. Взгляд на мгновение задержался на экране — в глазах промелькнуло привычное деловое оживление, пальцы уже потянулись принять вызов, как это бывало всегда. Но, встретившись взглядом с Наруто... он резко отклонил звонок. — Пустяки, — ровно произнёс он, откладывая телефон. Один жест. Одно движение. Ничего не значащее для него — и оказавшееся последней каплей для неё. Перед мысленным взором вспыхнул тот вечер на юбилее родителей. Такой же звонок. Та же самая тень интереса на его лице. Но тогда он не отклонил вызов. Тогда он поднялся, бросил короткое «Мне надо» и ушёл. Оставил её одну под грузом унизительных взглядов и немого вопроса в глазах матери. А сейчас остался. Не потому, что заметил её напряжение или почувствовал нарастающую боль. А потому, что здесь был Наруто. Уйти с вечеринки лучшего друга — неудобно. Бросить жену на семейном торжестве — допустимо. Это осознание нахлынуло с леденящей, неоспоримой чёткостью, от которой в груди что-то надломилось с тихим хрустом. «Его мир вращается вокруг других, более значимых. Мы с Сарадой — всего лишь фон, который можно отложить». Это была не догадка, а приговор, вынесенный на основе многолетних, безжалостных улик. Он мог пренебречь её чувствами, но не позволял себе проявить неуважение к Наруто. И в этот самый миг — точно вбивая последний гвоздь — подвыпивший и разгорячённый Наруто, с силой хлопнув Саске по плечу, громко провозгласил на весь зал: — А помнишь, как я тебя тогда встряхнул?! Твердил, что Сакура-чан — лучшая девушка, и если ты её упустишь, то будешь последним дураком! А ты прислушался! Молодец! «Прислушался.» Это слово повисло в воздухе, прозвучав оглушительнее любого тоста. Остальные услышали в нём историю о верной дружбе. Для Сакуры же оно стало ключом, который одним движением распахнул дверь в никуда. В голове с мучительной чёткостью пронеслись последние годы. Его сдержанные ухаживания. Предложение, больше напоминающее деловое соглашение. Редкие прикосновения, исполненные долга, а не страсти. Всё это время она верила, что за высокой стеной бесстрастия скрываются хоть какие-то глубокие, невысказанные чувства. Оказалось, стены не существовало. Была лишь удобная рекомендация друга, которую он решил выполнить. Она чувствовала себя не женой, а удачным проектом. Выгодным вложением, которое ему порекомендовали. С неё было достаточно. Окончательно и бесповоротно. Звонков, которые всегда оказывались важнее. Решений, принятых лишь потому, что «так посоветовали». Невозмутимости, которая оказалась действительным отсутствием чувств. Сакура медленно поднялась. В её глазах не было и намёка на слёзы — лишь холодная, бесповоротная решимость. — Я ухожу, — ровно произнесла она, не глядя ни на кого. — Что? Почему? — нахмурился Саске, и в его голосе прозвучало скорее раздражение, чем тревога. Она не сочла нужным отвечать. Взгляд, скользнув к выходу, на мгновение задержался на стойке бара. Какаши всё так же сидел в своей добровольной изоляции, отгородившись от всего мира. И тут её пронзила короткая, жгучая обида: он всё слышал. Слышал это унизительное «прислушался». И продолжал сохранять маску полного, отстранённого безразличия. Эта безучастность ранила больнее, чем любые слова Саске. Они... оба мужчины довели её до предела, хоть и по-разному: один — ледяным пренебрежением, другой — молчаливым равнодушием. Ей нужно было немедленно вырваться из этого удушья. Иначе грудь вот-вот разорвётся от дикого, звериного вопля. Чего она не заметила, так это как его рука, сжимавшая бокал, напряглась до побелевших костяшек. Пальцы впились в тонкое стекло с такой силой, что по нему поползла паутинка трещин, издав тихий хруст. Взгляд Какаши, до этого рассеянно блуждавший по бутылкам, внезапно заострился, став собранным и жёстким. Но она не могла этого видеть. Вышла, захлопнув дверь — не только бара, но и той жизни, что осталась по ту сторону. *** Ночной воздух не охладил пылающие щёки Сакуры. Внутри всё клокотало — ярость, унижение и горечь сплелись в едкий коктейль. Она сжимала телефон так, что пальцы затекли, машинально вызвав такси ещё до того, как мозг успел осознать это. — Сакура! Эй, постой! Запыхавшаяся Ино схватила её за локоть, заставив обернуться. В глазах подруги читалось искреннее беспокойство. — Объясни хоть что-то! Ты вскочила, словно ошпаренная! Вся бледная, и это ледяное «ухожу»... Неужели из-за дурацкой шутки Наруто? Ну, ты же знаешь, он не со зла, он просто... — Не из-за Наруто, — Сакура отвела взгляд, чувствуя подкатывающее тошнотворное чувство. Сказать правду было нельзя. Солгать — невозможно. — Тогда, может, Саске? — Ино понизила голос, её выражение лица стало серьёзным. — Вы с ним опять... Он что-то сказал? Я видела, вы сидели не вместе. Опять его вечная работа? Сакура лишь болезненно сжала губы — этот жест был красноречивее любых слов. Ино мгновенно сменила тактику, её голос стал мягким, заговорщицким: — Ладно, с мужем понятно. Но я-то вижу, куда ты весь вечер смотришь. — Она кивнула в сторону двери бара. — Это из-за него, да? Что-то случилось в лабиринте? Он что-то сделал? В её тоне появилась уже не просто любознательность, а настоящая тревога. — Он что, тебя... обидел? Приставал? Неподдельный ужас в голосе подруги попал в самую точку. Сакура вздрогнула. Её молчание и бледное, искажённое внутренней борьбой лицо стали для Ино самым пугающим ответом. — Чёрт, — выдохнула она, сжимая её руку. — Так он и вправду... Сакура, говори! Что он с тобой сделал? Сакура застыла, не в силах вымолвить ни слова. Горечь подкатывала к горлу, сжимая его. Ей хотелось разрыдаться, выкрикнуть всё — об унижении, о боли, о том, как он терзал её недельным молчанием, а затем — этой порабощающей близостью. В этот момент она уловила едва заметный, но совершенно уникальный аромат. Тонкий, пряный, с отчётливыми нотами гвоздики. Такие сигареты курил только один человек. Сердце пропустило удар, а взгляд самопроизвольно метнулся к курилке за углом. Воздух словно загустел. В её глазах вспыхнула не надежда — скорее трезвое, растущее осознание. И твёрдая, стальная решимость. Всё это время он следовал за ней по пятам. Теперь она сама решит, куда их направить. Сакура медленно опустила телефон, отменив вызов, и повернулась к Ино. На её лице появилась уставшая, виноватая улыбка. — Ничего он не сделал, Ино. — её голос прозвучал подчёркнуто ровно, будто за этим спокойствием не скрывалась бездна. Она намеренно расслабила плечи, изображая облегчение. — Всё гораздо проще. У меня безумно раскалывается голова. С самого утра болит, а тут ещё этот шум, духота... Я не выдержала. Прости, если испортила вечер. — Да наплевать на вечер! — Ино сжала её руки, пытаясь поддержать. — Я о тебе беспокоюсь! Пойдём, я вызову такси, провожу. — Не надо, я сама. — Сакура мягко, но настойчиво высвободила пальцы. — Лучше принеси, пожалуйста, мой шарф? Кажется, я его на стуле оставила. Я тут подожду, подышу воздухом. Ино, сбитая с толку, но поддавшаяся её спокойному тону, с сомнением посмотрела на подругу. — Ты уверена? Тебя не стошнит тут? — Я уверена. Иди. Помедлив ещё мгновение, Ино в последний раз оценивающе окинула Сакуру взглядом, словно пытаясь разглядеть под актёрской игрой хоть намёк на правду. Затем, так и не до конца убеждённая, всё же развернулась и скрылась в баре. Дверь с глухим стуком захлопнулась, оставив её наедине с ночью и принятым решением. В тот же миг маска спала с лица Сакуры. В горле встал горький ком стыда — никакого шарфа не существовало. Но сейчас предстояло решить вопрос, последствия которого казались куда важнее испорченного вечера. Она не стала сразу писать Ино — сначала нужно было найти укромное место, где их никто не прервёт. Резко развернувшись, она затолкала телефон в карман и, не глядя в сторону курилки, зашагала прочь от бара. Не домой. Не к такси. Её шаги были быстрыми и уверенными, а во взгляде застыла безжалостная уверенность, незнакомая ей прежде. Лишь отойдя на приличное расстояние и скрывшись за углом от входа в бар, она на ходу достала телефон. Палец скользнул по экрану, отправляя сообщение: [ Прости, я уехала домой. Спасибо за твою заботу. ] Не раздумывая, она убрала аппарат и, не сбавляя шага, направилась к тёмному безлюдному переулку — туда, где её ждало единственное необходимое объяснение. Она не оборачивалась и не ускорялась, но кожа пылала, а нервы были натянуты как струны. Она чувствовала его— ощущала это незримое присутствие за собой, свою тихую, неотступную тень. Свернув в темноту, нарушаемую лишь одиноким мигающим фонарём, она прошла переулок почти до конца и резко замерла. Собственная спина была беззащитна, дыхание перехватило, горло сжалось. И тогда всё нахлынуло разом. Унизительная сцена в баре. Глухая стена молчания между ней и Саске. Роковое «прислушался», перечёркивающее годы совместной жизни. И он. Всегда скрывающийся за маской. Всегда ускользающий. Молчавший неделю. Молчавший сегодня. Злость и обида, копившиеся весь вечер — нет, все эти годы! — и не находившие выхода, требовали живого, дышащего адресата. И Какаши, сам пришедший сюда, стал единственной мишенью, на которую можно было обрушить эту нескончаемую боль. Она стояла спиной к выходу из переулка, но всем нутром ощущала его присутствие во тьме. Какаши был здесь. Она знала это с абсолютной, животной уверенностью. Медленно, почти вызывающе, она повернулась, впиваясь взглядом в сгущающийся у входа мрак. Её сжатые кулаки дрожали от бессильной ярости. — Хватит прятаться, Хатаке, — её голос сорвался, дрожа от сдерживаемых эмоций. — Выходи. Или ты и сейчас будешь молчать? Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Лишь ветер шелестел ссохшейся листвой у забора. Затем из тени под мигающим фонарём возникла высокая фигура. Он вышел на свет неспешно. Лицо оставалось скрытым, но в его позе читалась та же горечь и опустошённость, что и у неё. — Что, пришёл попрощаться? — её голос прозвучал надтреснуто, будто каждый слог царапал горло изнутри. — Или в этот раз хочешь посмотреть, как я реагирую, когда ты снова бросаешь меня? Слова повисли в холодном ночном воздухе. Но Какаши не оправдывался. Он стоял недвижимо, руки в карманах куртки, но по напряжённым плечам было видно — каждое слово Сакуры попадало в цель. — Я не бросал тебя, — сказал он так тихо, что слова едва долетели до неё. — Правда? — в её голосе зазвучала горькая ирония. — Тогда зачем выставил квартиру на продажу? Чтобы получить на прощание немного наличности? И тут на его лице застыло неподдельное, до комичности, изумление. Тёмные глаза расширились, уставившись на Сакуру в немом вопросе. — Мою квартиру... продают? — переспросил он, и в голосе впервые появились живые нотки. — Кто тебе это сказал? Теперь растерялась Сакура. Её уверенность пошатнулась, словно почва ушла из-под ног. — Управляющая. Азуми, — слова прозвучали отрывисто, будто ей приходилось вытаскивать их через силу. — Она привела покупателей к твоей двери. Утверждала, что ты подал заявление, а потом пропал, не подписываешь документы. Какаши на мгновение застыл, будто переваривая эту информацию. Затем по его лицу медленно поползло понимание, смешанное с горькой досадой. — Азуми... — тихо выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Понятно. Я подавал заявку полгода назад, но отозвал в тот же день. Похоже, она решила воспользоваться ситуацией, чтобы получить комиссию. Она не в первый раз так наживается на чужих квартирах. Он посмотрел на Сакуру прямо, и во взгляде не было ни капли скрытности. — Я не собираюсь никуда уезжать, Сакура. И уж точно не стану уходить не попрощавшись. Его слова повисли в воздухе, снимая одно обвинение, но обнажая другую, более важную проблему. Гнев Сакуры угас, уступая место горькому и неловкому недоумению. Неужели она унизилась, солгала и устроила этот спектакль... из-за обычной бюрократической ошибки? — Тогда... где ты был? — вырвалось у неё, но уже без прежнего обвинительного тона. — Целую неделю! Почему ты просто... исчез? Он не сразу ответил, уставившись в пустоту тёмного переулка. — В больнице. От этих двух слов у Сакуры перехватило дыхание. Это казалось невозможным. Она прекрасно помнила, как он ненавидел больницы — настолько, что ей самой пришлось зашивать ему рану на лице. Что же должно было случиться, чтобы он провёл там целую неделю? — В больнице? — её собственный голос прозвучал оглушённо. — Ты? Но... почему? Он медленно перевёл на неё взгляд. И в его усталых глазах она наконец увидела не маску, а горькую, невыносимую правду. — Друг, — коротко бросил он. — Он был в реанимации. Я дежурил у палаты. Это признание обезоружило её сильнее любой защиты. Гнев, ещё мгновение назад казавшийся таким праведным, рассыпался, сменяясь тошнотворной волной замешательства. Лишь сейчас, отбросив пелену собственной обиды, она наконец разглядела его. Не позу — самого человека. Потрёпанную куртку, будто в ней он и спал. Глубокие тени под глазами, отчётливые на бледной коже. И этот пустой, выгоревший взгляд — взгляд человека, державшегося из последних сил. Она кричала на него, изводила себя его молчанием, пока он дежурил у дверей реанимации, не зная, выживет ли его друг. Эта мысль ударила с такой силой, что подкосились ноги. Сердце сжалось от острой жалости, смешанной с всепоглощающим стыдом. Её руки бессильно опустились. — Я... я не знала, — прошептала она, и голос дрогнул. — Прости. Между ними всё ещё лежало несколько шагов холодного асфальта — целая пропасть, выросшая за неделю молчания. Но теперь она казалась ничтожной перед бездной его отчаяния. Она сделала шаг. Затем ещё один. Движение было не порывистым, а спокойным и уверенным, словно она давала ему возможность отступить. Но он остался на месте, лишь следил за её приближением потухшим, отрешенным взглядом. И только тогда, преодолев последние полметра, она обняла его. Нежно, осторожно, давая понять, что он не один. Что она здесь. Какаши на мгновение замер, его тело напряглось от неожиданности. Он не рухнул на неё, не разрыдался — просто медленно, почти безвольно опустил голову ей на плечо, отдав всю тяжесть своего измождения её крепким рукам. Они стояли так в холодном переулке, в мерцающем свете фонаря — два израненных одиночества, нашедшие друг в друге тихую гавань посреди бури. Сначала это было лишь её объятие — тонкие руки осторожно прижали к себе его неподвижную фигуру. Но потом, аккуратно, почти нерешительно, его ладони поднялись и мягко легли ей на спину. Это не было страстным порывом — лишь тихая капитуляция, принятие помощи, в которой он так отчаянно нуждался. — Прости, — прошептал он прямо ей в плечо. — Я брал телефон десятки раз... но не мог заставить себя написать. Не хотел, чтобы ты видела меня таким — опустошённым, едва держащимся. Он замолчал, и в тишине Сакура услышала, как сбивчиво бьётся его сердце. — А потом оказалось, что молчание — как болото. Чем дольше стоишь, тем глубже проваливаешься. Я просто... застрял. Сакура вспомнила пляж, телефон в руке и то парализующее чувство, когда не можешь отправить сообщение. И его отшатывающийся взгляд в лабиринте. Такая же боль, тот же страх... только многократно усиленные. Неужели это всё из-за того же? Из-за страха показать свою слабость? — А в лабиринте? — тихо спросила она, чувствуя, как напряглось его тело. — Почему ты отшатнулся тогда? Он замер, и лишь теплое движение его ладони по её спине выдавало внутреннюю борьбу. — Думал, дистанция спасёт, — наконец проговорил он, и каждое слово давалось с видимым усилием. — А сегодня... в темноте... — его пальцы сжали складки её пальто, — понял, что ты уже везде. Во всех моих мыслях. За каждой защитой. И испугался... Не тебя. За тебя. — За меня? — её шёпот прозвучал как эхо. — Почему? Он сомкнул пальцы на её плече, будто ища точки опоры в собственном признании. Воздух застыл, словно сама ночь прислушалась к их разговору. Казалось, он даже перестал дышать, собираясь с силами, чтобы выговорить то, что годами хранил за семью печатями. — Потому что ко мне липнет беда. — наконец прозвучало в оглушительной тишине. — Это не просто чувство. Это знание, выжженное на костях. От этих слов повеяло таким горьким опытом, что у Сакуры похолодело внутри. — Люди, которые мне небезразличны... — он резко оборвал себя, сглотнув ком в горле. — Думал, если держать тебя подальше — уберегу. Признание повисло в воздухе, и вдруг разрозненные кусочки пазла сложились в целостную, пугающую картину. Сакура наконец поняла тот его отшатывающийся взгляд в подвале. Это было не отторжение — это был страх человека, который не простит себя, если причинит боль близкому. Ей. Она прижалась к нему крепче, ощущая частый и тревожный ритм его сердца. — Со мной всё будет в порядке, — промолвила она. — Ты не сделаешь мне больно. Ты — моё убежище от боли. Слова донеслись до него тихим, безоговорочным принятием — в них не было ни капли лукавства, только чистая правда. Какаши замер. Его руки сомкнулись на её спине, словно пытаясь удержать то, во что он ещё не смел верить. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. В тёмных глазах читались недоверие и страх, но глубже, под слоем выстраданного цинизма, теплилась крошечная, беззащитная надежда. — Ты... — его голос дрогнул. Он сглотнул и попробовал снова: — Ты не понимаешь. — Поверь, я понимаю, — она не позволила ему отвернуться, мягко прикоснувшись ладонью к его щеке. — Я знаю, что ты боишься. Но твой страх — это не моя реальность. В моём мире рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Как ни с кем другим. Эти искренние, простые слова наконец достигли его сердца, куда не доходили ни уговоры, ни мольбы. Он зажмурился. Казалось, невидимая стена внутри рухнула. Плечи его дёрнулись в беззвучном рыдании, которое он так долго сдерживал. Снова приникнув лицом к её шее, он будто обмяк, выпуская боль, нараставшую неделями. И тогда Сакура почувствовала, как его дыхание — до этого сбивчивое и прерывистое — наконец выровнялось, стало глубже, очищаясь от тяжести. Они стояли в объятиях, пока ночная свежесть не растворилась в тишине. Пока его пальцы не разжали складки её пальто, а лунный свет не сместился, отмечая течение времени. Тогда Сакура нежно провела ладонью по его спине. — Давай присядем, — тихо предложила она, указывая взглядом на скамейку через дорогу. Какаши молча кивнул, двигаясь медленно, словно преодолевая толщу воды. Они пересекли улицу и опустились на прохладную деревянную поверхность. Тишина между ними преобразилась — неловкость уступила место умиротворению, какое приходит после долгих слёз. Он сидел, сгорбившись, не отрывая взгляда от собственных рук. Сакура смотрела на него, и сердце сжималось от сострадания. Перед ней был не привычный насмешливый Какаши, а измученный человек, несущий бремя, которое, как она начинала понимать, было гораздо тяжелее той истории, что он рассказал. — Твой друг... — осторожно начала она, давая ему выбор не отвечать. — Ты говорил, он в больнице. Какаши кивнул, не поднимая глаз. Он не назвал имени. Но по тому, как сжались его кулаки, Сакура поняла — это был кто-то из тех немногих, кого он по-настоящему считал своим. — Да, — тихо сказал он. — Его сегодня утром перевели из реанимации. Кризис миновал. Но... Его плечи напряглись. — ...полное восстановление невозможно. Он не сможет ходить. Он произнёс это с ледяной, отстранённой прямотой, словно это был приговор, вынесенный ему самому. Каждое слово падало, как камень, в тишину между ними. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и отчаянная. Сакура молча осмысливала услышанное. Как врач, она прекрасно понимала, что стоит за этим скупым заключением — месяцы реабилитации, боль, отчаяние, крушение всех планов. И он, Какаши, взвалил на себя эту трагедию, став живым щитом между близким человеком и бездной. И тут её осенило. Ярко и чётко, словно вспышка. Цунаде! Та самая женщина, что вернула к жизни десятки безнадёжных больных. — Послушай, — она повернулась к нему на скамейке, заставляя встретить свой взгляд. — Я знаю, о чём ты подумаешь, но я говорю совершенно серьёзно. Я знаю врача. Лучшего из всех возможных. Такая непоколебимая уверенность горела в её глазах, что он не мог отвести своих. — Её зовут Цунаде. Она... творит чудеса. В прямом смысле. Она бралась за тех, от кого отказывались другие врачи. Сакура сделала паузу, подбирая нужные слова. — Она для меня как вторая мать. Дай ей шанс. Она уже достала телефон, и её пальцы быстро скользили по экрану. Это был не просто жест — акт абсолютного доверия. Она впускала его в самое сердце своего профессионального мира, делилась самым ценным контактом. Какаши молча наблюдал. В его усталом взгляде читалось не просто изумление — нечто большее: робкий, едва уловимый огонёк надежды. Человек, чья жизнь строилась на контроле и независимости, безмолвно принимал протянутую руку помощи. Раздался тихий сигнал. Он достал свой телефон. Экран осветил его осунувшееся лицо, подчеркнув глубокие тени под глазами. На мгновение он замер, смотря на полученное сообщение — имя и номер — словно боясь спугнуть появившийся проблеск веры, что всё может быть иначе. Что дальше может быть жизнь. Для его друга, для него самого. Несколько секунд в переулке стояла тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание Какаши. — Спасибо, — наконец выдохнул он. В этом единственном слове прозвучало больше искренности, чем в самых долгих речах. Оно повисло в морозном ночном воздухе, вместив в себя и признание, и извинение, и ожидание рассвета после самой тёмной ночи. Какаши не улыбался. Его лицо всё так же оставалось маской усталости и страдания. Но когда он смотрел на неё, в его глазах, ещё недавно пустых и потухших, теперь теплилась крошечная искорка жизни. Искорка, которая шептала, что, возможно, не всё ещё потеряно. И этот огонёк растопил последние льдинки неловкости между ними. Напряжение ушло, оставив после себя лишь лёгкую, обволакивающую пустоту, где можно было просто молчать, не боясь непонимания. Обнявшая их теперь тишина была тёплой и густой, как плотный туман. Они сидели на холодной скамейке плечом к плечу, их дыхание выравнивалось, а сердца бились уже не в унисон ярости и тяжести, а в странном, новом ритме — утомлённом, но спокойном. Откинув голову, Сакура смотрела на небо, где редкие звёзды едва пробивались сквозь оранжевую дымку городских огней. — За городом их видно лучше, — тихо проговорил Какаши, тоже глядя наверх. Его голос звучал глухо, без намёка на привычную иронию. — Там они кажутся ближе. Почти что осязаемыми. Она молча кивнула, не отрывая взгляда от тусклых огней. Она представила себе эту темноту — бездонную черноту и россыпи алмазного света. Представила так ясно, что дыхание перехватило от желания оказаться там, где нет давящих стен, чужих ожиданий и груза собственных ошибок. Будто читая её мысли, Какаши медленно повернулся к ней. В его глазах, где ещё недавно плескалась одна лишь боль, теперь теплилось нечто знакомое — отблеск той самой авантюрной искры, что она знала. Но сейчас в ней не было вызова, лишь тихая, уязвимая решимость. — Сакура, — произнёс он, и её имя на его языке прозвучало весомее любого обещания. — Хочешь увидеть их по-настоящему? Прямо сейчас. Она замерла, изучая его лицо. Усталость застыла в каждой черте, в тенях под глазами, в лёгком напряжении вокруг губ. — Ты уверен? — осторожно спросила она. — Тебе явно нужен отдых. Может, лучше вернёмся домой? — Если я сейчас закрою глаза, то снова увижу больничные стены, — его голос прозвучал прерывисто. — Мне нужно небо над головой. Настоящее. И звёзды, а не потолок палаты. Или я сойду с ума. Его взгляд, обращённый к ней, говорил красноречивее любых слов. Это было не предложение, а приглашение к бегству — общему, необходимому им обоим. И Сакура всем существом откликнулась на этот зов. После недели, проведённой в заточении собственной квартиры, она до боли в груди хотела, чтобы эта ночь длилась вечно. Но... Щемящее чувство вины — призрак материнского долга — сжало ей горло. Сарада. Мысль о дочери пронзила остро и болезненно. Как она могла даже подумать о том, чтобы оставить её и уехать в ночь неизвестно куда с другим мужчиной? Это было верхом безответственности. Настоящим безумием. Однако почти сразу нахлынула трезвая, выстраданная ясность: она никого не бросала. Дочь была в тепле и безопасности, под надёжным крылом бабушки. А муж... Муж даже не заметит её отсутствия. «Всего на одну ночь. Всего на несколько часов». Пусть небеса простят ей этот эгоизм, но... «Я хочу провести это время с ним». И в этот миг все доводы рассудка, все страхи и сомнения рухнули, уступив место чему-то более простому и мощному. Это был чистый, животный порыв — жажда глотка свободы после долгого удушья. — Да, — выдохнула она, и в этом слове была вся её накопившаяся тяжесть и вся надежда. — Забери меня отсюда... пожалуйста. Он не улыбнулся. Не сказал ничего лишнего. Просто поднялся с лавочки и протянул руку — не как рыцарь прекрасной даме, а как сообщник, предлагающий помощь перед прыжком в неизвестность. Как вор, решивший украсть её у этого города, у этой жизни, для себя — хотя бы на одну ночь. И Сакура, не колеблясь ни секунды, взяла его руку, чувствуя, как на её ладони навсегда остаётся отпечаток этого решения. Они молча дошли до тёмного внедорожника, припаркованного в квартале неподалёку. Гул города здесь стих, уступив место звенящей тишине. Лишь скрип их шагов по промёрзшему асфальту нарушал безмолвие. Когда Какаши открыл ей дверь, из салона потянуло кожей, кофе и его слабо уловимым одеколоном. Этот упорядоченный мужской мир с чёткими линиями и знакомыми запахами был полной противоположностью тому хаосу, что бушевал внутри неё. Контраст оказался настолько резким, что саднил кожу, словно ожог. Сакура медленно опустилась на пассажирское сиденье. Её пальцы инстинктивно вцепились в прохладную кожу обивки, будто ища, на что опереться в этом внезапно изменившемся мире. Реальность доходила до сознания обрывками: холодок под пальцами, его профиль в полумраке, насыщенный шлейф туалетной воды. Всё это казалось одновременно невероятным и неизбежным исходом кошмарного дня. Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезав их от внешнего мира. Теперь они оказались в замкнутой вселенной на колёсах. Она ощущала не только запахи, но и исходящее от него тепло, слышала каждый вздох. Даже воздух казался гуще, насыщенным безмолвным ожиданием. Резкий звук ключа в замке зажигания оглушительно прозвучал в тишине. Этот металлический лязг словно вырвал её из оцепенения. — Стой! — её рука инстинктивно потянулась к его запястью. — Ты что, собираешься вести? Ты же пил в баре. Какаши замер. Его пальцы разжались, и он медленно повернулся к ней. В приглушённом свете приборной панели в уголках его глаз залегла привычная сеточка морщин. — Яблочный сок, — произнёс он, и в голосе вновь зазвучали знакомые нотки ленивой насмешки. — Я ведь не самоубийца, в конце концов. Да и мне, — он осёкся, — миру нужен такой прекрасный врач, как ты. Облегчение, тёплое и всеобъемлющее, разлилось по её телу. Она откинулась на подголовник, позволив мышцам наконец расслабиться. Монотонный гул мотора заполнил салон, став саундтреком их побега. Она смотрела в запотевшее стекло, где расплывались контуры проносящихся мимо зданий. В этой новой тишине родилась вторая мысль — практичная, житейская, но оттого кажущаяся ещё более важной. — А счёт Наруто? — спросила она, словно невзначай. — Ты ведь обещал заплатить. Пауза повисла в салоне, насыщенная смыслом. Какаши будто бы сосредоточенно смотрел на дорогу, но лёгкое постукивание его пальца по рулю выдавало внутреннюю игру. — Обещал, — наконец произнёс он с притворной невинностью. — Но, кажется, забыл. Сдержанный смешок вырвался у Сакуры. — Ты ужасен, — прошептала она, качая головой. — Наруто будет в ярости. Но даже эта незначительная уловка вызывала в ней странное тепло. Было лестно — почти до боли, — когда человек, сам стоящий на краю отчаяния, сознательно выбирает тебя. Машина плавно плыла по тёмным улицам. Но лишь сейчас, когда первая тревога отступила, Сакура позволила себе это ощутить. Наконец-то в безопасности, вдали от осуждающих взглядов и собственных ожиданий, она почувствовала, как с неё спадает тяжёлое напряжение последних часов. Сначала она просто следила за мелькающими в окне силуэтами. Но постепенно тело начало оттаивать — её затрясла мелкая, предательская дрожь. Это была реакция на всё пережитое: на унизительную сцену в баре, на холодное равнодушие Саске, на горькое прозрение правды о своём браке. Слёз не было — всё уже выгорело дотла. Оставалась лишь лёгкая, невесомая пустота, будто после долгой болезни. Пустота, в которой не было места ни ярости, ни обиде — только спокойное, почти отрешённое принятие. И тогда Какаши включил музыку. Ту самую инструментальную композицию — тихую, меланхоличную и бесконечно умиротворяющую. Ту, что когда-то помогала ей заснуть сквозь стену. Знакомые звуки окутали её, как тёплое одеяло. Сакура почувствовала, как последние осколки напряжения уносит долгим выдохом. Это был не просто звук — это был мост в прошлое. К тому времени, когда его присутствие было лишь дразнящей загадкой, а не жизненной необходимостью, в которую она теперь провалилась с головой. Он не смотрел на неё, но его пальцы на руле немного разжались, когда её дыхание наконец выровнялось. Возможно, он сделал это для себя. А возможно — почувствовал её дрожь и понял, что ей нужна эта связь между вчерашним кошмаром и сегодняшним побегом. Сакура закрыла глаза, прислонившись головой к прохладному стеклу. Она отпустила наконец этот день, отдавшись течению ночи и музыки. Зная, что теперь всё будет по-другому. Доехав до освещённой заправки на окраине города, Какаши свернул на её территорию. Машина плавно остановилась не у колонок, а на удалённом парковочном месте. Щелчок расстёгивающегося ремня прозвучал в тишине салона. — Подожди немного, — сказал он, и его дверь открылась, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Сакура наблюдала, как его силуэт приближается к ярко освещённому входу в круглосуточный магазин. Она видела, как он остановился у стеллажа, склонив голову в знакомом жесте размышления. Его движения были медленными, будто через силу, но точными. Когда он вернулся, в одной руке был плотно закрытый стальной термос с чаем для неё, от которого исходил приятный жар, а в другой — небольшой бумажный пакет и стакан с крепким кофе для себя. — Ты ничего не ела в баре, — просто констатировал он, садясь на место и протягивая ей термос с пакетом. — Только пила. Это поможет. Сакура молча приняла угощение. Её пальцы дрожали, когда она обхватила тёплую металлическую поверхность. Она на мгновение прижала термос к груди, словно это было не просто сосудом, а продолжением его заботы. Сначала она почувствовала сладкий, согревающий аромат. А когда развернула пакет — увидела две сдобные булочки с корицей, ещё горячие. В груди у неё что-то сжалось. Стало трудно дышать от внезапно нахлынувшей нежности. Он не просто купил первую попавшуюся еду — он выбрал именно то, что могло её согреть и утешить. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Сакура была уверена, что только она наблюдала за ним все эти часы. Но он... он видел её. Настоящую. И в этот миг она поняла, что его молчаливое внимание куда красноречивее любых слов. Дальнейшая дорога сливалась в тёмную ленту за окном. Сакура сидела, уставившись на мелькающие огни, пока тепло от термоса и монотонный гул двигателя не сделали своё дело. Веки стали тяжёлыми, дыхание — ровным. Последнее, что она помнила перед тем, как провалиться в сон — прохладное стекло под щекой и силуэт Какаши в полумраке салона. Она проснулась от тишины. Двигатель уже не работал, и отсутствие привычного шума казалось оглушительным. Первое, что она увидела, приоткрыв глаза — его профиль в слабом свете луны. Голова откинута на подголовник, глаза закрыты. На его лице застыла такая сильная, безысходная усталость, что Сакура задержала дыхание. Он сидел абсолютно неподвижно, но его пальцы всё ещё сжимали руль. В них читалось остаточное напряжение. Он сделал медленный, чуть дрожащий вдох — тот, что делают люди, заставляя себя собраться. В этот миг Сакура с болезненной отчётливостью поняла: эта поездка стоила ему последних сил. Горячий кофе с заправки, короткий сон в машине — всё это было жалкими попытками поддержать себя, когда собственные ресурсы были на исходе. И он отдал их без остатка, чтобы выдернуть её из того ада. Внезапное осознание этой ценности обожгло её внутренним жаром стыда и благодарности одновременно. Почувствовав её взгляд, Какаши открыл глаза. — Хорошо поспала? — его голос звучал низко и хрипло, а пальцы уже бережно касались её виска, убирая выбившуюся прядь за ухо. Жест был удивительно нежным, почти интимным — и совершенно неожиданным. Сакура кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается ещё сильнее. — А как же ты? Тебе ведь нужно отдыхать, а не... — она запнулась, жестом указывая на всё вокруг. Уголок его губ дрогнул в слабой попытке улыбнуться. — Со мной всё в порядке. — Его пальцы ещё на мгновение задержались у её щеки, затем опустились. — Я привык к таким нагрузкам. Он выпрямился, и в этом движении не было показной бравады, лишь простая констатация факта. — Гораздо важнее, чтобы ты сейчас была здесь, а не там. Эти простые слова сняли камень с её души. Он не отрицал свою вымотанность — он просто расставлял приоритеты. И в этой системе ценностей она оказалась на первом месте. Глубоко вздохнув, словно собираясь с силами, он открыл дверь. — Пойдём, пока ночь не закончилась. Тишина обрушилась на них густой, почти осязаемой пеленой, пропахшей хвоей и влажной землёй. Какаши открыл багажник. Вместо случайно брошенных пледов он достал водонепроницаемый тактический мешок. — Всегда вожу с собой, — пояснил он, заметив её взгляд. — Привычка. Он не стал уточнять, откуда взялась эта привычка, а она не спросила. Некоторые тени его прошлого лучше было оставить за порогом этой ночи. Достав яркий компактный фонарь, Какаши одним движением перекинул мешок через плечо, а затем уверенно взял её за руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми — будто всё напряжение последних дней ушло в эту точку опоры. — Пошли. Луч света рассек непроницаемую лесную тьму, открывая путь в неизвестность, которую они выбирали вместе. Какаши повёл её по узкой тропе, углублявшейся в лесную чащу. Стволы деревьев смыкались в сплошную тёмную стену, а под ногами пружинила мягкая хвойная подстилка. Воздух становился плотнее, наполняясь терпким ароматом влажной земли и перепревшей листвы. Тропинка вывела их на небольшую поляну, выходившую к тёмной поверхности лесного озера. На самом берегу стоял старый сруб, а перед ним — огромный ствол поваленного дерева, отполированный временем до зеркального блеска, служивший естественной скамьёй с видом на водную гладь. — Подожди немного, — Какаши поднялся на крыльцо. Ключ плавно повернулся в замке, и он скрылся в доме. В окне сразу же вспыхнул тусклый свет. Сакура осталась ждать, прислушиваясь к приглушённым звукам изнутри: скрип половиц, шорох растопки, а вскоре — обнадёживающее потрескивание разгорающихся в печи поленьев. Через несколько минут он вернулся, неся два пледа и компактную походную лампу, мягко освещавшую округу. — Пусть дом прогреется, — пояснил он, укутав её плечи одним пледом и накинув второй на себя. — На всякий случай. Какаши мягко подвёл её к бревну, и они устроились на нём плечом к плечу. Согретая покрывалом и парой глотков горячего чая, она наконец почувствовала, как напряжение полностью покинуло тело. Его плечо стало твёрдой опорой. А перед ними, в зеркале озера, разворачивалась вся вселенная. Бездонное, усыпанное звёздами небо нависло над ними так близко, что казалось — протяни руку и коснёшься. Млечный Путь струился сияющей рекой, а в неподвижной воде отражалось его идеальное подобие — загадочное и бесконечно глубокое. — Откуда ты знаешь это место? — прошептала Сакура, боясь разрушить очарование момента. В мягком свете лампы его профиль казался умиротворённым и безмятежным. — Хозяин — друг моего отца. Меня привозили сюда мальчишкой... — Какаши ненадолго замолчал, подняв ладонь чуть ниже плеча. — ...вот таким. Он и оставил ключ. Говорил — пользуйся, когда душа просит тишины. Он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни тени привычной насмешки — лишь глубокая, сосредоточенная серьёзность, окрашенная лёгкой неуверенностью, словно он опасался быть неправильно понятым. — Если устала... — он начал и сразу поправился, — то есть, если хочешь спать... можешь отдохнуть внутри. Там всё чисто. Это было так на него непохоже — ни скрытых намёков, ни двусмысленностей. Он видел перед собой не объект влечения, а утомлённую женщину, нуждавшуюся в простой заботе, и предлагал не приключение, а безопасное убежище. — Спасибо, — тихо ответила она с улыбкой. — Но я в порядке. Сейчас Сакура желала лишь остаться здесь, в этой хрустальной звёздной ловушке, чувствуя, как тяжёлый ком обид и гнева внутри окончательно растаял, превратившись в нечто лёгкое и безмолвное. И она понимала — это заслуга не только звёзд, но и молчаливого мужчины рядом, в котором не осталось ни капли притворства — лишь подлинная искренность, читавшаяся в глубине его тёмных глаз. Они сидели на бревне под хрустальным куполом ночного неба, укутанные пледами. Тишину нарушал только шёпот листьев и редкие крики ночных птиц. Какаши тихо рассказывал истории об этом месте — о первой пойманной рыбе, такой маленькой, что её пришлось отпустить; о том, как в детстве облазил каждое дерево в округе в поисках птичьих гнёзд; о старом филине, спящем в дупле векового дуба; и о жуке-носороге, за которым охотился несколько дней. Сакура слушала с улыбкой. В какой-то момент она инстинктивно прислонилась головой к его плечу, почувствовав, как под щекой напряглись его мышцы. Он замолчал на полуслове. Затем его рука медленно, слегка неуверенно обняла её — словно он боялся, что поступает неправильно, но уже не мог отпустить. И вдруг одна из звезд сорвалась с небосвода, прочертив в небе белую полосу. — Ой! Смотри! — Сакура резко схватила его за руку, глаза расширились от изумления. — Чёрт, это же... Это падающая звезда! Настоящая! Она застыла на мгновение, затем крепко зажмурилась, что-то беззвучно шепча и прижимая сжатые ладони к груди в порыве внезапной суеверности. Когда веки снова приподнялись, по её лицу расплылась сияющая, по-детски восторженная улыбка. — Никогда не видела их вживую, — выдохнула она, всё ещё не отпуская его руку. Какаши наблюдал за ней с непривычно тёплой улыбкой, словно видел перед собой ребёнка, открывающего чудо. — И что же ты попросила у вселенной, доктор? — его голос прозвучал тихо и бархатисто, подобно ночному ветру. — Чтобы твой друг обязательно поправился, — призналась она, поворачиваясь так, что их колени соприкоснулись. — А ты? Ты ведь тоже что-то загадал? Уголки его губ дрогнули в той самой узнаваемой полуухмылке, но теперь в ней чувствовалась особая, почти трепетная нежность. — Разве можно выбалтывать желания? — покачал он головой с притворной серьёзностью, хотя глаза смеялись. — Они мгновенно потеряют свою силу. — Вовсе нет! — она легонько толкнула его в плечо. — От искренних желаний звезды только ярче сияют! Признавайся! Он замер на мгновение, будто взвешивая что-то, затем наклонился ближе, и его дыхание коснулось её щеки. — Хорошо, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в ночной тишине. — Я загадал... поцелуй. Твой. Дыхание Сакуры замерло, а сердце забилось в диком, неровном ритме. Но прежде чем она успела что-то сказать, он уже отстранился, вновь скрываясь за улыбкой, которая на этот раз казалась невероятно хрупкой. — Я же предупреждал, что не сбуд... Его слова оборвались, когда она сама потянулась к нему и коснулась его губ. Коротко, робко, почти невесомо — словно боялась разрушить это мгновение. Какаши застыл в полном ошеломлении. В его широко раскрытых глазах читалось немое, почти испуганное непонимание. — Это... чтобы моё желание исполнилось, — прошептала она, чувствуя, как горят щёки, но не в силах оторвать от него взгляд. И в его потрясённых глазах она увидела, как рушится последняя преграда, разделявшая их. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга. Тишину нарушало лишь учащённое биение их сердец. Затем Какаши медленно пришёл в себя, и его пальцы, хранящие память о недавнем потрясении, коснулись её щеки, отчего она вздрогнула. — И это всё? — прошептал он. В его глазах, ещё недавно полных изумления, теперь играли знакомые озорные искорки. — Ты использовала меня просто как средство для исполнения желания, Сакура-чан? Она фыркнула, отводя взгляд, и с преувеличенным вниманием принялась разглаживать складки на своём пледе. — С медицинской точки зрения, — начала она, стараясь говорить деловым тоном, но дрожь в голосе выдавала смущение, — поцелуи действительно помогают восстановиться после стресса. Повышают уровень эндорфинов, окситоцина и дофамина. Это научный факт. Какаши прищурился, не скрывая широкой улыбки, которой не было на его лице так долго. — В таком случае, — с наигранной серьёзностью потёр он подбородок, — учитывая моё... состояние, мне потребуется более интенсивный курс лечения. Сакура почувствовала, как по её шее разливается горячая волна румянца. — И... сколько же тебе нужно? — выдавила она, разглядывая узор на шерстяном пледе. — Десять, — беззастенчиво выпалил он, его пальцы лениво переплелись с её прядями. — Десять? — она наконец посмотрела на него, и смешок вырвался против воли. — Тебе говорили, что ты ненасытен, Хатаке? — Говорили, — согласился он, заглядывая в её глаза с вызывающей улыбкой. — Правда, никогда — в отношении поцелуев. — Его пальцы скользнули по её запястью, вызывая мурашки. — Восемь. — Не-е-ет, даже не пытайся торговаться, — фыркнула она, хотя губы уже предательски подрагивали. — Я врач, а не... твой личный реабилитационный центр. — Тогда пять? — не сдавался он, склонившись так близко, что их носы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось. — Врачи должны проявлять сострадание к пациентам. Особенно к таким... безнадёжным случаям. Она сделала вид, что задумалась, хотя сердце бешено стучало, зная ответ. — Три, — наконец выдохнула она. — И только из профессиональной жалости. Какаши замер, его лицо медленно приняло то редкое выражение, от которого у неё всегда ёкало сердце. — Жалость принимается, — прошептал он с торжествующим видом. — Пусть будет три... для начала. Едва прозвучав, его слова растворились в ночи, когда он стёр последние сантиметры, отделявшие их друг от друга. Его губы нашли её с такой естественностью, будто всегда знали дорогу. Это был не просто поцелуй, а свободное падение в бездну, где не существовало времени — оставалась лишь жаркая, трепещущая реальность двух сплетённых дыханий. Он исследовал её медленно и тщательно, словно составляя карту неизведанных земель. Пальцы вплетались в её волосы, притягивая ближе, а её ладони сами нашли опору на его шее, впиваясь в напряжённые мускулы. Где-то на краю её сознания мелькнула тень сомнения — так нельзя, это предательство... Но затем его язык скользнул по её нижней губе, требуя ответа, и все мысли обратились в прах. Когда они наконец оторвались друг от друга, в лёгких пылало огнём, а сердце колотилось в висках. Сакура смущённо поняла, что вся обмякла в его объятиях, дрожа как в лихорадке. Голова кружилась, но не от выпитого — от него. От этой близости, от этого невозможного, запретного, но такого правильного счастья. Она снова потянулась к нему, забыв о счёте и данных обещаниях, не желая помнить ничего. Пальцы, взявшись за грубую ткань куртки, притянули ближе, отпуская последние остатки стыда. Вкус его губ стал опьянением, а сбивчивый ритм дыхания — единственной молитвой под безмолвным хором звёзд. И в этой молитве не было ни раскаяния, ни сожалений — только благодарность за то, что наконец-то случилось.