Глава 59. Мой папа ушел.

Ясмина

Я сидела на жестком, узком сиденье, руки судорожно обхватили колени. Белые, стерильные стены, монотонный писк мониторов, въедливый запах антисептика и могильный холод – все это цепко держало меня в реальности.

Рядом, съежившись, сидела мама, ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Закир держал ее за руку так крепко, словно боялся, что и она вот-вот ускользнет в небытие.

Это ожидание было хуже любого осознания. Оно парализовало, не давало даже права на слезы, потому что с каждой секундой в душе разгорался крошечный, но упрямый огонек надежды на благополучный исход.

Мой нос распух от сдерживаемых рыданий, голос казался чужим, руки жили собственной, дрожащей жизнью, а мысль о возможной потере отца вселяла первобытный, дикий ужас. Незнакомый, обжигающий страх. Я никогда не чувствовала, не осознавала до конца, насколько он мне дорог. Как невыносимо мне будет его не хватать, если он...

С отчаянной болью, сжавшей грудь в тиски, я беззвучно шептала молитвы, умоляя Аллаха о милости, прося, чтобы все это обернулось лишь кошмарным сном, но...

— Мы сделали все, что было в наших силах, — врач замолчал, его взгляд скользнул по нашим лицам, словно ища слова утешения. — Состояние было крайне тяжелым. К сожалению... он не выжил. Да простит Аллах ему грехи.

Рядом со мной мама разразилась безутешным, полным отчаяния плачем, закрыв лицо руками. Я же растерянно озиралась, ища подвох, словно ждала, что доктор сейчас улыбнется и скажет: "Да это просто неудачная шутка!".

Опустошенная, раздавленная, будто весь мир рухнул на мои плечи, я поднялась и, не обращая ни на кого внимания, подошла к окну. Холодный ветер ворвался в внутрь, принося с собой запах улицы. Я лихорадочно вспоминала моменты: его лучезарную улыбку, мудрые советы, его слова о том, что вера и семья – самое главное в жизни. В памяти всплыло тепло его горящих глаз, когда он протягивал мне мой брелок. Его последний подарок.

В тот момент, когда окончательно осознала, что больше никогда его не увижу, я не закричала. Я не смогла. Грудь свело судорогой, и я почувствовала, как внутри меня все замерло, оборвалось. Словно выдернули шнур из розетки, и я камнем пошла на дно, в ледяную тишину.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле, и изнутри вырвался чистый, беззвучный рывок: слезы хлынули потоком, обжигая щеки, стекая по губам и падая вниз, на пол. Я рыдала так, что казалось, мои кости стонут вместе со мной, каждая клеточка кричала: "Нет, папа вернется!".

Я пыталась выговорить его имя, но слезы душили слова, и мне оставалось только беззвучно рыдать, тяжелым эхом отзываясь в сердце. Я закрыла лицо руками, надеясь, что это всего лишь кошмар, что все вернется на круги своя. Я не могу его потерять. Не могу потерять отца. Самого близкого и родного человека. Как я теперь буду без него? Без его мудрых советов? Без его ласковых прикосновений? Без его теплого взгляда? Без его щемящей сердце улыбки? Как я смогу жить без него?

В груди не хватало воздуха, казалось, земля ушла из-под ног, оставив меня посреди безжизненных руин. Было так холодно и одиноко без него. Я стояла у окна и наивно ждала, что он сейчас придет, обнимет меня, успокоит, скажет, чтобы я не плакала.

В этот момент теплая ладонь легла мне на плечо. Не настойчиво, а с нежной поддержкой. На миг мне почудилось, что это папа... Обернувшись, я увидела Маркуса, в глазах которого плескалась настоящая боль и искреннее сожаление.

— Мне очень жаль, — прошептал он тихим, сочувствующим голосом, в последний раз ободряюще коснувшись моего плеча.

— Почему...? — задыхаясь от рыданий, прошептала я.

— Я рядом, — прошептал он, отворачиваясь, чтобы я не увидела, как предательская слеза скатилась по его щеке.

Ему тоже больно. Настолько же, насколько и мне? Или все же чуть легче?

Почему меня разрывает изнутри от этой невыносимой боли? Почему это так невыносимо? Почему он ушел?

Слезы безудержно текли по щекам, а Маркус молча стоял рядом, поддерживая меня одним своим присутствием. Рядом с ним боль немного отступала. Я, как завороженная, снова и снова задавала себе вопрос: как жить дальше?

В какой-то момент подошла Лина, но все происходило словно в тумане. Она молча протянула ко мне руки и крепко обняла, будто понимала и разделяла мою боль. Слезы вновь хлынули из глаз, впитываясь в ее одежду.

В тот момент мне казалось, что все происходящее и произошедшее лишено всякого смысла. Даже мое собственное существование казалось бессмысленным и ненужным.

***

Ночью его похоронили. Я сидела рядом с его телом, завернутым в белый саван, и неотрывно смотрела на него, словно ожидала, что вот-вот он откроет глаза и вернется ко мне. Но этого не происходило.

Все это время я держала его за холодную руку, вспоминая, как его рука сжимала мою ладонь теплыми, родными пальцами. Но я боялась посмотреть ему в лицо, потому что знала, что стоит мне это сделать, я окончательно и бесповоротно разобьюсь.

После прощания его понесли хоронить. Мои ноги подкосились, и я, обессиленная, опустилась в угол, закрыла лицо руками и зарыдала. Мне казалось, что я потеряла смысл жизни. Я потеряла папу. Он ушел. Он оставил меня, подарив напоследок свой последний подарок, словно предчувствуя, что уходит навсегда, словно пытаясь извиниться за это.

Я была раздавлена, как никогда раньше. Мне никогда еще так отчаянно не хотелось, чтобы все это оказалось страшным сном. Я была сломлена и опустошена до основания.

Эта ночь стала моим кошмаром наяву. В тот день, в доме, опустевшем без отца, я чувствовала себя так, будто меня лишили воздуха. Все вокруг казалось размытым и не заслуживающим моего внимания.

Лина и я лежали на моей кровати, обе притворялись спящими, чтобы не разговаривать, потому что стоило нам произнести хоть слово дрожащим голосом, и мы обе разразились бы безутешным плачем.

***

На следующий день дом наполнился скорбными гостями. Я забилась в свою комнату, безразлично глядя на кисти и краски, понимая, что даже они сейчас не смогут меня спасти.

Вчера я совершила джаназа-намаз, молясь за упокой души отца, хотя в глубине души еще теплилась хрупкая надежда, что он просто уехал и скоро вернется. Но все вокруг кричало о пустоте, о неправильности этого мира без его присутствия.

Тихий стук в дверь вырвал меня из оцепенения. Я сидела, прислонившись спиной к кровати. В комнату вошли девочки: Сэм, Эхсан и Лина. Они присели рядом, пытаясь утешить меня, но, увидев мою невосприимчивость, мое красноречивое нежелание ни с кем говорить, просто начали рассказывать о своей повседневной рутине. Признаюсь, эти обыденные разговоры немного отвлекли меня от мрачных мыслей, настолько, что невыносимая пустота слегка отступила, и я впервые за последние сутки смогла вдохнуть полной грудью.

— Ты точно в порядке? — спросила Эхсан, не выпуская мою ладонь из своих теплых рук.

— Я в порядке, — ответила я охрипшим голосом.

— Ты ничего не ела, — вмешалась Лина.

— Но так нельзя, — покачала головой Сэм, глядя на меня с сожалением.

Я отвернулась, чувствуя, что мой лимит на слова исчерпан.

— Ты должна покушать.

— Как будто ты что-нибудь ела, — буркнула я.

— Я... — начала Лина, но осеклась, устремив взгляд в пустоту.

Сэм тут же вскочила и направилась к двери, объясняя на ходу:

— Я принесу что-нибудь со стола, даже если придется драться за еду с другими гостями, и вы поедите, понятно?

Она ушла, а Эхсан приобняла меня, не сводя взгляда, будто ожидала, что я вскочу и начну кричать на всю комнату. Мне и этого хотелось, если это сможет заполнить эту зияющую пустоту внутри.

— Ясмина, — позвала меня Эхсан. — Я знаю, что это очень тяжело, и больше ничего не хочется делать, но ты должна быть сильной ради своей семьи. Я видела Закира, его вечно улыбающееся лицо было таким измученным, что я чуть не расплакалась...

— Мама за ним присмотрит, — сказала я, чувствуя, как рыдания застряли в горле от упоминания брата.

После моих слов, минуту назад притихшая Лина выпалила:

— Тетя сейчас ни о ком не может позаботиться, потому что для нее это такое же горе, как и для нас. Они с дядей знали друг друга целую жизнь.

— А мне, значит, нельзя плакать, потому что я знаю его меньше? — раздраженно выпалила я.

Лина отвернулась, поняв, что спорить бесполезно, а Эхсан попросила нас не ссориться, а лучше поддерживать друг друга. Но сейчас мне хотелось уйти как можно дальше от Лины. Она говорит так, будто была ближе с моим отцом, чем я. Даже не представляет, как мне тяжело и больно отпускать его. Видеть ее опухшие, красные от слез глаза невыносимо несправедливо...

Через некоторое время Сэм вернулась с жареной курицей, принесенной соседями и близкими для нашей семьи людьми. Приглушенные голоса пугали больше ветра за окном. Мне не хотелось ни с кем контактировать, поэтому я нашла убежище в своей комнате, в ожидании, когда все уйдут, потому что казалось, что любое напоминание об отце заставит меня разрыдаться.

— Ну же, давай съешь, — сказала Сэм, протягивая мне курицу с салатом.

Я коротко покачала головой, и Лина молча взяла предложенную ей тарелку. Она ела, механически отправляя кусочки курицы в рот и не до конца прожевывая их. Я знала, что она не чувствует вкуса, она просто глотала, наивно надеясь, что я сделаю то же самое. Но я не хотела есть. Не могла.

В итоге Лина насилу осилила несколько кусков и, простившись с девочками, вышла за дверь, не забыв бросить раздраженный взгляд в мою сторону. Будто моё упрямство вызывало в ней это раздражение.

Я склонила голову и погрузилась в своё любимое занятие: вспоминать самые теплые и искренние моменты с папой и шептать молитвы.

Почему мне так невыносимо больно? Смогу ли я как прежде улыбаться? Жить как прежде без этой боли?

***

Девочки ушли. Я захотела выйти из своей комнаты, когда проплакала все слезы и погоревала об отце в сотый раз. И даже этого, казалось, было мало.

В коридоре я увидела Абдуллу, который, склонив голову, что-то тихо говорил Лине, а она внимательно слушала, ловя каждое его слово. И в следующее мгновение она обняла его так крепко и нежно, что моё сердце болезненно сжалось, и я ощутила острое желание присоединиться к ним – утонуть в этих объятиях, чтобы хоть на миг унять нестерпимое чувство утраты.

Но, вспомнив взгляд Лины, я передумала, развернулась и направилась в зал. Там царила суматоха: толпа людей, одни сидели, другие стояли, третьи сновали туда-сюда из кухни, откуда доносились заманчивые запахи еды.

От одной мысли о еде меня мутило, поэтому я решила даже не приближаться к кухне, а вместо этого попытаться отыскать в толпе маму.

Но не успела я сделать и шага, как внезапно наступила звенящая тишина, пронзенная режущими слух нотами ссоры. Кто-то ожесточенно выяснял отношения. Я повернулась на звук и увидела маму и тетю Марию, стоявших друг напротив друга. С каждой секундой их словесная перепалка становилась все более яростной, и казалось, что ещё немного, и они вцепятся друг в друга. Мне отчаянно захотелось закричать: «Прекратите!» Но вернувшаяся Лина молниеносно бросилась вперед и встала между ними, отгораживая их друг от друга.

Только подойдя к эпицентру ссоры, я услышала слова тети Марии:

— ... И ты мне это говорить, когда твой так называемый муж был жестоким тираном и извращенным мерзавцем?!

Я часто заморгала, беспомощно переводя взгляд с Лины на тетю, ища хоть малейшее оправдание этим словам, но в её глазах плескалась лишь непримиримая ярость. Она казалась чужой, словно в тётю Марию вселился злой дух.

— Проваливай из моего дома! — выкрикнула мама, её голос сорвался, дрожа от яростного гнева. — Чтоб тебя Аллах покарал!

Лина отчаянно пыталась оттащить разъяренную мать, а я, обуреваемая тревогой, подошла к ней, надеясь понять, что вообще происходит.

— Тетя, что случилось? О чем ты говоришь? — с отчаянием в голосе спросила я.

— Вы все одинаковые, — процедила тетя, глядя на меня так, словно видела впервые, словно никогда не называла дочерью, словно не пекла для меня медовые пряники, словно я была чужой, незваной гостьей в ее жизни. — Надеюсь, вы все сполна понесете заслуженное наказание. Твой отец был самым отвратительным человеком, которого я знала.

— Мама, хватит, — прошипела Лина, схватив ее за локоть.

Мне было больно слышать все это от тети. Она говорила о нем так, будто мой добрый и хороший папа был плохим. Во мне закипала ярость и гнев от этой несправедливости.

— Мой отец был в тысячу раз лучше твоего мужа, — вырвалось у меня. — И да, желаю, чтобы он тоже понес заслуженное наказание.

Лина отшатнулась от матери, когда та вдруг схватилась за грудь, словно не ожидала такого болезненного удара.

— Я предупреждаю в последний раз, проваливайте из моего дома и никогда больше здесь не появляйтесь! — закричала мама сквозь слезы, обращаясь уже не только к тете Марии, но и... к Лине.

— Прекратите! Ей плохо, ей нужно выпить лекарство, — умоляюще проговорила Лина, и одинокая слеза скатилась по ее щеке. — Не надо так говорить, Ясмина.

— А что, разве я лгу? — прошептала я, чувствуя, как внутри меня вырывается дикая ярость и боль. — Не твой ли отец был тем, кто творил зло, прикрываясь поисками дочери? Вы не имеете права называть моего отца мерзавцем, когда твой был куда хуже.

В груди пылал пожар, хотелось зажмуриться, закричать, чтобы этот кошмар прекратился. Мне было невыносимо больно слышать, как в моем доме, во время похорон отца, очерняют его память, называя мерзавцем и тираном.

Тетя начала ругаться и на меня, обзывая обидными словами, но это не сравнится с тем, как она назвала моего папу. Он не заслуживает таких слов.

— Проваливайте из моего дома, — повторила моя мать, не на шутку разгневавшись.

Я поспешно подошла к ней и взяла ее за руку, пытаясь успокоить, потому что ее лицо стало пунцовым, а дыхание сбивчивым. Мне не хотелось потерять еще и ее.

— Уходите, — сказала я, обращаясь к Лине и ее матери, стоявшим друг против друга и прожигавшим взглядом, полным боли.

Я оглянулась, заметив, что все взгляды присутствующих обращены к нам, будто они следят за развитием сюжета фильма.

— Я больше не хочу, чтобы вы когда-либо переступали порог этого дома, — прошептала мама под конец, и они молча направились к двери, под взгляды и шепоты гостей

Лина в последний раз обернулась. В ее взгляде не было ни гнева, ни раздражения, лишь всепоглощающая боль, такая же бездонная, как моя собственная.