Глава 57. Дежавю.

Аделина

Мы ехали в больницу вместе с молчаливым и напряженным Микаилом, который коротко объяснил нам, что дядя Хасан попал в аварию и находится в критическом состоянии. Его перевели в реанимационное отделение. От одной мысли о нём мне хотелось зарыдать, в точности как это делает Ясмина, тихо сжавшись рядом. Я знаю, что она намного сентиментальнее, чем я, к тому же ближе к нему.

Не медля ни секунды, я протянула её к себе и крепко обняла, будто безмолвно обещая, что всё будет хорошо. Проговаривать успокаивающие фразы я в тот момент не могла, поскольку казалось, стоит мне начать говорить об этом, как я обязательно заплачу. Но я обычно не плачу. По крайней мере, среди людей. Я держу себя в руках и считаю, что слёзы — проявление слабости.

— Вы как? — обернулся Микаил, паркуясь у здания больницы.

— Нормально, — нервно ответила я и, взяв заплаканную Ясмину за руку, вышла из машины, когда та остановилась.

Небо светилось россыпью звёзд. Прохладный воздух обжигал щеки. Синие вспышки "скорой" выхватывали из темноты обрывки реальности, а холодный свет, льющийся из панорамных окон больницы, манил к спасительной вывеске, заставляя ускорить шаг.

Мне хотелось как можно скорее добраться до своих и узнать о состоянии дяди, даже задумалась бросить Микаила и Ясмину и буквально бежать, но вместо этого я лишь судорожно вздохнула, не размыкая сцепленных рук Ясмины, которые, казалось, вцепились в меня, ища опору в бушующем океане тревоги.

Наши шаги гулко отдавались в стерильных коридорах, пока мы шли за Микаилом, знавшим, где тётя. Вскоре мы свернули за угол и увидели их: тётю, мечущуюся взглядом и нервно перебирающую пальцы, Закира, ходящего взад-вперёд и обменивающегося обрывочными фразами с Маркусом. Он же стоял, прислонившись к стене, будто ожидая кого-то, вероятно нас, потому что первым заметил как мы подходим к ним. Его взгляд моментально упал на Ясмину. Ему хотелось подойти, чтобы успокоить, сказать, что всё в порядке, но он оставался стоять на своем месте, когда тетя поднялась со стула и повернулась в нашу сторону. Ясмина, словно ребенок, закусила губу и, всхлипнув, бросилась к матери, зарывшись лицом в её плечо, утопая в тихих, сбивчивых словах:

— С папой всё будет хорошо... всё в руках Аллаха, — прошептала тетя.

Я шмыгнула носом, почувствовав, как предательски заблестели глаза. Вцепившись пальцами в ткань лёгкой куртки, я тщетно пыталась остановить подступающий ком в горле, кусала щеку изнутри до металлического привкуса крови, а перед глазами, словно кадры чудовищного фильма, мелькали картины страшных аварий, в которой, вероятно, побывал и дядя...

Микаил, стоявший рядом, повернулся ко мне с каким-то странным, сочувствующим выражением лица, будто разделяя мою боль. Он молча притянул меня к себе, обнял, поглаживая по спине. И тогда я дала волю слезам, надеясь, что вместе с ними уйдёт этот шок, эта мучительная неопределённость, и я смогу, наконец, ровным голосом спросить, что случилось с дядей. Мне просто необходимо было выплакаться, и плечо брата казалось таким спасительным оазисом.

Именно так я себя ощущала, когда моего папу отправили в больницу после неудачной химиотерапии, и через несколько дней он скончался. Мне не хотелось терять ещё одного близкого мне человека, и не просто человека, а того, кто по-настоящему заменял мне отца, вернее, пытался.

Пожалуйста, только не он...

***

Всё оставалось таким же тихим и безмолвным. Мы все немного успокоились, а тётя в подробностях рассказала, как ей позвонили и попросили прийти в больницу.

Дядя всегда плохо водил машину. Об этом даже не стоит говорить, лучше вспомнить, как он сбил Маркуса тогда...

— Я всегда говорила ему не садиться за руль так часто, он устаёт, — произнесла тётя с заложенным от слёз носом. — Но с дозволения Аллаха он поправится. Нужно только молиться.

Мы молились. Нам отчаянно нужна была надежда, и эта надежда была только у Аллаха. Мы молились ему. Искренне. Так, как никогда раньше.

Вскоре пришёл врач и повторил диагноз, который поставили дяде: перелом позвоночника, перелом тазового дна, черепно-мозговая травма, раздробленные кисти рук.

— Чудо, что он выжил, — произнёс доктор, обводя нас взглядом, полным усталости и сочувствия. — Мы делаем всё возможное, боремся за его жизнь. Не теряйте надежды, ин ша Аллах, всё будет хорошо.

Произнесенное доктором "ин ша Аллах" прозвучало неожиданно, но в то же время искренне. В этом коротком обещании, слетевшем с уст человека в белом халате, крылась поддержка, в которой мы так остро нуждались.

Ясмина, сцепив руки в замок, буравила взглядом пол, изредка вздрагивая от хруста собственных костяшек. Маркус не отрывал от неё глаз, будто боялся, что она сломается, рассыплется. Он то и дело выходил, кому-то звонил, возвращался осунувшимся. Я же сидела рядом с Микаилом, который принес нам всем по сэндвичу и чашке чая.

Мне было не до еды; каждый скрип двери в реанимационной заставлял вздрагивать, но выходили медсестры и безмолвно проходили мимо, не забыв окинуть нас сочувствующим взглядом.

Напряжение давило со всех сторон, и, не выдержав, я выскочила на улицу, жадно глотая холодный воздух. Минут пять я сидела у выступа лестницы, чувствуя, как все тело холодеет от сидения на голом холодном бетоне. В памяти всплыло, как дядя, заботясь обо мне, подложил свою куртку, чтобы я не замерзла. Как же хотелось, чтобы он сейчас был здесь, не там, без сознания, а просто рядом, готовый подставить куртку. Как хотелось обнять его, удержать, чтобы он не ушёл, как отец. Чтобы просто был рядом.

Новая волна слез затопила глаза, когда рядом кто-то возник. На плечи легла моя куртка, которую я забыла в больнице. Подняв взгляд, я увидела Микаила.

— Садись хотя бы на куртку, замерзнешь, — кивнул он.

— Не хочу, — упрямо покачала я головой.

— Лин, если заболеешь, будет только хуже. Просто сядь сюда, — он указал на соседнюю ступеньку, уже укрытую его курткой.

Я сдалась и перебралась туда, а он присел рядом.

— А ты не заболеешь? — спросила я, поднимая бровь. — Тебе значит можно?

— Да, я взрослый, к тому же мужчина.

Я закатила глаза.

— Ты совсем не похож на дядю.

— Я имею в виду, что мужчины должны заботиться о женщинах, а не о себе, — поспешно поправился он.

Наступила тишина. Я погрузилась в свои мысли, а Микаил сидел рядом, словно стараясь заполнить мою внутреннюю пустоту, разделить боль.

Вокруг светлело, защебетали птицы, выводя незнакомую мелодию. Поднялся легкий ветерок, приводя все в движение, а небо озарялось светом с каждой минутой. Темнота отступала, уступая место рассвету.

Размышления прервало внезапное желание нарушить тишину. Повернувшись к Микаилу, я спросила:

— А где произошла... авария?

— В центре города. Я попросил друга из магазина отогнать машину к нам. Он сказал, что от нее почти ничего не осталось... Просто груда металла.

Я поджала губы, живо представив себе весь ужас произошедшего, ту боль, что испытал дядя, и попыталась успокоить себя мыслью, что сейчас он жив.

— Он очень хороший человек, — вдруг произнес Микаил, его голос звучал приглушенно. — Даже если я не был ему родным сыном, он никогда не давал мне почувствовать себя чужим. Он всегда называл меня просто "сыном", и в то время как моя собственная мать отказалась от меня после моего поступка, он пытался найти мне оправдание.

— Я помню, — прошептала я. — Тогда ты привел свою невесту и сказал, что хочешь жениться на ней, но, узнав, что она не мусульманка и к тому же атеистка, тетя и дядя были категорически против.

Он кивнул, грустно улыбнувшись, словно вспоминая одновременно прекрасный и трагичный сон.

— Мама столько всего тогда пережила...

— Почему ты тогда на ней женился? — спросила я, и, заметив, что он собирается ответить, поспешила добавить: — Кроме того, что ты якобы был в нее влюблен.

Он покачал головой. На несколько минут задумавшись, будто решаясь рассказывать или нет, наконец выпалил:

— Я не был влюблен, да и сейчас ничего не изменилось. Вернее сказать, каждый проведенный день с ней как мои непрекращающиеся мучения за поступки в прошлом, из-за которых родители так переживали.

— Тогда зачем? — нахмурилась я, полностью отдавшись любопытству.

— Я по уши влез в долги. В тот момент я был увлечен ставками на матчи, играл в карты. Я игнорировал растущие цифры, и в конечном итоге мне пришлось влюбить в себя дочь человека, которому я был должен. Тогда он простил мне все долги.

— Ты...

— Отвратителен? — предположил он, горько усмехнувшись. — Я не горжусь своим прошлым.

— Мог прийти к нам, — сказала я в смятении, продолжив свое предыдущее предложение. — Откровенно говоря, я тебя не люблю с самого детства, мы с тобой часто ссорились, но... я бы тебе помогла, потому что мы все совершаем ошибки, и кто, если не семья, помогает в такие моменты?

Он задумчиво перевел взгляд на бескрайнее небо, которое уже полностью посветлело от рассвета. Он хотел что-то сказать, добавить, но не решался, тогда я уверенно сказала:

— Ты ошибся лишь в том, что не пришел за помощью к родителям. К своей семье.

— Да, может быть, — прошептал он грустно.

Я посмотрела на него и, чуть подвинувшись, прислонилась головой к его плечу, просто чтобы побыть вместе, благодарная ему за то, что он отвлек меня своей историей, своим тайным прошлым, которым он никогда прежде ни с кем не делился.

Обычно я терпеть его не могу, но в такие моменты я по-настоящему понимаю, как ценю его.

***

Так мы просидели около пятнадцати минут, позволяя ветру быть единственным источником шума между нами. Мне хотелось пойти проведать Ясмину, но мысль о том, чтобы снова оказаться в стенах больницы, давящих на меня, лишающих воздуха, казалась невыносимой.

Именно когда тишина стала громкой, пришёл Маркус. — Какие новости? — спросил Микаил, повернувшись к нему.

— Всё по-старому, — произнёс тот с какой-то пустотой в голосе.

Я снова устремила взгляд вдаль. И тут Маркус, обращаясь ко мне, заговорил:

— Алекс улетает сегодня. Просил передать тебе свои искренние сожаления о случившемся.

Я часто заморгала, пытаясь понять, не послышалось ли мне.

— Так он уезжает?

— К сожалению, да. Он был в самолёте и, наверное, уже долетел до Бельгии.

Я тихо прошептала что-то вроде "ааа" и снова отвернулась, но тут же вспомнила о Ясмине:

— Как Ясмина?

— Всё так же. Думаю, нужно сказать, чтобы ей дали успокоительное, а то она выглядит такой бледной... — обеспокоенно сказал Маркус и нарочито отвёл взгляд, чтобы не видеть реакции Микаила. Он, скорее, ревновал свою сестру потому что с самого первого дня приезда твердил, что Маркус её не достоин. Но сейчас было не до этого, поэтому я сильно толкнула его локтем, заставив цокнуть, и встала.

— Спасибо, тогда пойду скажу, чтобы ей дали успокоительное, — тяжело вздохнув, я оставила этих двоих одних, надеясь, что они будут вести себя прилично. В любом случае, мне не хотелось переживать ещё и по этому поводу.

Я направлялась обратно в больницу, когда пришло уведомление в телефон. Взглянув на экран, я увидела множество сообщений от Эхсан, Сэм и даже от Тони, но самое главное — написал Алекс.

Алекс: Мне очень жаль, что так получилось с дядей Хасаном, но я знаю, что ты справишься и с этой трудностью, как ты обычно делаешь.

Мне захотелось ответить ему, рассказать, как мне сейчас больно, спросить, почему он уехал... Но я оставила его сообщение без ответа. Даже сейчас, когда мир рушился вокруг, я упрямо твердила себе:

Он мне по-прежнему никто.