Глава 55. Его смерть.

Неделю спустя.

Алекс

Аделина. Все крутилось вокруг этого имени. Я думал только о ней, несмотря на все усилия отстраниться. Даже когда мы просто дружили, я не был так одержим. А теперь — куда ни гляну, везде напоминание о ней. Признаюсь, я всегда был романтичным, сентиментальным придурком, даже с Сэм, но сейчас всё иначе: даже увидев в магазине гранат, я думал о ней. Чёртов гранат — и что уж говорить о прочем. Даже мысль о предстоящем экзамене возвращала к ней: мы всем выпускным классом будем сидеть в одном кабинете и сдавать последний экзамен. После него мы с ней вряд ли пересечёмся, разве что на каких-то общих собраниях по поводу помолвки Ясмины и Маркуса.

— Ты меня вообще слышишь? — жалобно протянула рядом моя ходячая проблема — Джейн.

— Слышу, — буркнул я.

— В последнее время ты какой-то... странный, — толкнула она меня. — Это из-за Адди?

И снова это имя. Я сжал кулаки и бросил сестре злой взгляд. Ускорив шаг, я надеялся, что она отстанет и побежит к подругам, но она словно прилипла ко мне. Знал, что это мама её уговорила: однажды она села рядом на диван и спокойным тоном сказала:

— Ты молодец, что нашел в себе силы двигаться дальше. Скоро всё пройдёт.

— О чём ты? — спросил я тогда.

— Твоё разбитое сердце заживёт.

Она такая сентиментальная — как будто мы живём в какой-то мелодраме и говорим о разбитом сердце. Какое ещё разбитое сердце в XXI веке? Напился, повстречал пару нормальных девушек — и всё лечится. Но почему-то напиваться и знакомиться с хорошими девушками мне не хочется. Не просто не хочется — от одной мысли о других девушках меня тошнит. Адди. Что она со мной сделала?

— Не забудь про ужин с отцом сегодня, — тихо добавила сестра, прежде чем уйти к подругам.

Кто-то из них кокетливо поправлял волосы, будто я на них заглядываюсь. Прямо как всегда. Я направился дальше в школу. Пришёл вовремя, встретил Маркуса и посидел с ним в тишине во дворе. Он спрашивал про экзамен и планы после школы, потом снова углубился в свои мысли.

Через некоторое время появилась она — Аделина. С фирменным серьёзным выражением лица, рядом с улыбающейся Ясминой, которая оживлённо болтала с Эхсаном, а Сэм поддакивала в сторонке. Всё моё внимание было приковано к Адди. На ней были широкие свободные джинсы, платок на голове — как всегда — и белая рубашка.

Она как будто специально обернулась. Я не сводил с неё глаз, и эти секунды тянулись вечностью. Хочется рвать и метать от безысходности: не могу подойти, не могу улыбнуться, как раньше, — но понимаю, что так лучше. Кажется, я реально мазохист.

Следующий час мы морально готовились к экзамену. Потом нас завели в кабинет, заставленный партами с листочками. Я сел на своё место и только тогда заметил, что Тони и Адди сидят буквально рядом. Чёрт. Этот придурок будет прилипать к ней, и мне придётся следить, чтобы он не переходил границы. А ещё нужно будет следить и за собой, чтобы я ничего не натворил из-за них. Вернее, из-за своей тупой ревности.

Насчёт экзамена: по праву я сдал вроде на отлично — столько готовился, да и склонность к этому предмету у меня есть, ведь я подрастающий адвокат. Закончил раньше всех, но вместо того чтобы сдать лист и уйти, я сидел, расставив ноги, наблюдая за истериками остальных. Даже Майла нервничала, грызла свои длинные накрашенные ногти, а Сюзанна её постоянно ругала.

Под конец я сжалился над Ясминой, которая просила шпаргалку, и кинул ей бумажку с ответом на девятнадцатый вопрос, зная, что она передаст её Адди. Это была единственная причина, по которой я помог, несмотря на безжалостные и ревнивые взгляды Маркуса.

Экзамен оказался не таким страшным, как я себе представлял, или, может, просто я хорошо понял предмет. В любом случае после него мы пошли домой. Маркус остановил меня и, как обычно, предложил:

— Мы идём к дяде Хасану с Закиром, идёшь?

— Неа, у меня ужин, — качнул я головой.

— С отцом? — скривился Маркус. — Успехов с ним.

— Спасибо, — сухо ответил я и пошёл дальше.

Едва я вышел за территорию школы, меня остановила директриса.

— Как прошёл экзамен? Было сложно? — поправила она очки.

Я покачал головой — ни малейшего желания обсуждать итоги с ней не было: она снова начнёт про программу обучения за границей. Не знаю, что это за программа, но я не рассматриваю такой вариант — папаша уже за меня всё решил.

Еле отмазавшись от диалога и предупредив её захватить зонт, потому что, кажется, будет дождь, я наконец продолжил путь.

Утром светило солнце, а к вечеру небо потемнело, и собрались грозовые тучи. Я сильнее закутался в лёгкую толстовку и шёл, не чувствуя тепла.

В тот момент прогремел гром. Не нужно быть гением, чтобы понять: в следующую секунду польёт дождь. И полило — не просто дождь, а ливень. Весь промокший я добрался до дома и укрылся под его стенами.

— Алекс, это ты? — прикрикнула мама.

— Да, — хрипло ответил я, скинул мокрую рубашку и отнёс её в ванную.

Приняв тёплый душ, вернулся в комнату. Я хотел лишь покоя, чтобы никто не донимал меня, но у мамы были другие планы. Она постучала в дверь и, не дождавшись ответа, вошла.

— Ты не заболел? Я принесла чай, — сказала она, ставя поднос с ромашковым чаем на комод у кровати.

— Спасибо, — улыбнулся я и приподнялся. — Дерьмово себя чувствую.

— Не выражайся, — строго подняла она палец.

Я закатил глаза, чтобы она не заметила.

— Ты опять как страдающий подросток, — покачала головой мама, присев у кровати.

— А прыщи уже вылезли? — пошутил я.

— Нет, — слишком серьёзно восприняла мама шутку, но улыбнулась. — Ты у меня самый красивый мальчик.

Я фыркнул, но внутри что-то приятно потеплело, тревожное чувство одиночества и безысходности чуть отступило.

— Сегодня приедет отец. Надеюсь, ты не будешь вести себя плохо.

— Я давно понял, что он не понимает шуток. Кретин, — пробормотал я.

— Не говори так. Он на прошлой неделе заходил, навестил тебя, посидел с Джейн и ушёл, — улыбнулась она, будто говорила о самом чудесном человеке на свете. От этого становилось тошно. Почему она такая... слабая? Почему не может сказать ему «нет»?

— Не пытайся убеждать меня, что он хороший отец, — холодно сказал я.

— Я и не пытаюсь. Ты слишком упрямый, но я делаю это ради вас с Джейн, — сказала она и погладила меня по волосам, как капризного ребёнка, будто надеясь, что я стану послушным.

— Ты просишь меня быть милым с человеком, который сломал мне два ребра, когда я был ребёнком, — шепотом произнёс я, надеясь, что она не услышит, и одновременно надеясь, что услышит.

— Веди себя хорошо с отцом, — покачала она головой и вышла. По её последнему взгляду я понял, что она всё слышала.

Она не закрыла дверь. Как же раздражает, когда так делают.

Я встал, тяжело дыша, аккуратно её закрыл, чтобы мама не услышала, и начал дуться в одиночестве. Дождь стучал по крыше, солнце временами проглядывало сквозь облака, предвещая перемену погоды; я закрыл шторы и провёл время, листая IG.

Под вечер постучала Джейн и, не дождавшись ответа, вошла в своей манере, не считаясь с моей личной жизнью.

— Иди вон, — мрачно сказал я, укрывшись одеялом от света, который лился из открытой двери.

— Что за беспорядок и свинарник, — точно как мама, произнесла она. — Тебе грязи принести, чтобы полностью соответствовать свинье?

— Джейн, отвали, — серьёзно сказал я.

— Мама велела прийти в себя и не быть размазнёй, — отозвалась она, заходя глубже в комнату. — Я всего лишь гонец; выгонять меня — всё равно что начинать войну с мамой.

— Я тебя ненавижу, — вздохнул я, садясь на кровать.

— Я тебя тоже люблю, братец, — она послала воздушный поцелуй и тут же включила свет.

Я прищурился, протирая глаза от режущего света, и наклонился вперёд.

— Если тебя стошнит на пол, я не буду это убирать, — сразу сказала она.

— Почему ты такая... бесячая, — не выдержал я. — Прямо руки чешутся обрить тебя налысо.

Она демонстративно ахнула, словно я нанёс ей смертельную обиду, и присела рядом. Странно, на ней была футболка с длинными рукавами, хотя обычно она предпочитала короткие, чтобы не запариться и не благоухать, как она выражалась.

Неожиданно, молча, она обвила меня руками, заключая в сестринские объятия. Я замер, скованный неловкостью, пока она склоняла голову мне на плечо, пытаясь, вероятно, таким образом меня поддержать.

Я лишь погладил её по руке и шутливо буркнул:

— Всё ещё хочу тебя обрить налысо.

Она хихикнула, легонько дернула меня за волосы и отстранилась, но в этом легком движении я успел уловить кое-что важное. Инстинктивно потянулся к ее руке — она отмахнулась, будто это была всего лишь шутка. Но стоило мне увидеть темные синяки на тонком запястье, как она тут же сжалась, будто изнутри рвануло что-то холодное и страшное: у нее перехватило дыхание, и она прижала руку к себе.

— Что это? — вырвалось у меня с хрипом. — Джейн, откуда у тебя синяки?

— Да просто упала... — она попыталась вырвать руку, и в ее гримасе мелькнула резкая боль от моего прикосновения к следам.

Я отпустил, но внутри всё бурлило: бесконечный, наглый гнев, который разливался, как горячая смола. Мне хотелось разорвать того, кто это сделал, заставить платить за каждую слезинку, за каждый вздох.

— Кто это сделал? — голос мой стал жестким, острым, как осколок. — Тебя кто-то обижает в школе?

Она поморгала, долго опустив глаза, прижимая ладонь к запястью, как к ране.

— Ну там... девочки... — прошептала она тихо.

Она лжет. Сидит передо мной и лжет.

— Хватит врать, — рявкнул я. — Кто это с тобой сделал?

Я навис над ней, потому что не мог иначе — мне нужно было вытянуть правду наружу, как откинуть чёрную ткань. Она продолжала смотреть в пол, взглядом каким-то жалким, будто пыталась уместить боль в маленькой груди.

— Джейн. Посмотри на меня, — сказал я, сжимая кулаки не из желания ударить ее, а чтобы вырвать имена тех, кто посмел так с ней поступить. Мои пальцы дрожали от напряжения.

Наконец она подняла глаза — большие, заплаканные, и в них блестели слезы, которые она изо всех сил сдерживала. Губы ее детски выпячены, голос дрожал:

— Это был папа... но он случайно, правда.

Эти слова словно выхватили у меня воздух. Я опустился на кровать: мир вокруг превратился в тусклую картинку, контуры — размытые, сердце стучало так громко, что, казалось, все его слышат.

— Он правда не специально... просто я его немного разозлила... — она говорила, как будто объясняла простую причину дождя.

Я уставился в стену, и мне вспомнилось, как я в ее возрасте раздражал отца настолько, что он ломал мне ребра. Я не позволю, чтобы это повторилось с моей младшей сестрой.

Внутри всё звенело: ярость, страх и предчувствие расплаты. Именно эти чувства заставили меня вскочить с кровати и направиться вниз, чтобы найти маму.

— Сиди здесь, — бросил я и хлопнул дверью, оставив Джейн в своей комнате.

Спуск с лестницы был в туманной спешке. Мама и отец шептались на кухне; они замолчали, увидев меня. Я не сводил взгляда с отца: эта отталкивающая ухмылка, знакомые, отточенные черты, фигура, знакомая до боли — всё это вызывало рвущий, почти физический протест. Мне хотелось причинить ему ту же боль, что он подарил Джейн; проучить, заставить понять, что никто не вправе ломать детей.

— Собирайся, Алекс, мы сегодня уезжаем, через час, — сказал он деловито, посматривая на часы. — У тебя сегодня был последний экзамен, так что не вижу смысла тебе здесь оставаться. Давай, шевелись.

Он командовал, а мама только мягко улыбнулась и добавила, как всегда смягчая его резкость:

— Он прав, сегодня у тебя закончились все нужные экзамены. Результаты придут на почту, а на выпускной можешь приехать.

Она улыбалась. Улыбалась, прекрасно осознавая, что этот мужчина посмел поднять руку на нашу Джейн. Как она может спокойно говорить с ним, когда он сломал жизнь мне и пытается сломать жизнь ей? Как можно выдыхать и улыбаться, когда в доме пахнет страхом?

Я не собирался это просто так терпеть.

Не думая ни о чем, я шагнул вперед, и в груди всё горело: ледяная решимость, дикое желание наказать. Не говоря ни слова, я размахнулся и ударил его по челюсти изо всех сил. Он рухнул, ударившись головой о край кухонного шкафа, и из горла матери вырвался громкий крик. Сердце подпрыгнуло в груди так, что казалось, сейчас вырвется наружу.

Но я не останавливался, склонившись над ним: он лежал, растерянно озираясь, глаза его были полны изумления и боли. Я снова ударил — по лицу, по беспомощности, словно выбивая наружу все годы, когда он бил нас. Я бил, пытаясь вернуть себе украденное детство, забрать обратно слезы и боль Джейн, вернуть годы матери, которые он у нее отнял. Каждый удар — наказание и признание, стон и крик.

Я не останавливался, даже когда вокруг полетели капли крови; она брызнула на пол и на кухонный шкаф, металлический запах заполнил нос.

Я знал этот запах слишком хорошо.