Глава 51. Последствия.

Аделина

После ухода Микаила я ощутила, как напряжение, которое висело в комнате, наконец спало — в его присутствии расслабиться было почти невозможно. Казалось, стоит ему открыть рот, и он накричит так, что ты почувствуешь себя никчёмной; эта нервная, взрывная черта отличала его от других братьев и сестёр. И самое страшное — глядя в его глаза, я видела там своё отражение: тот же пристальный, холодный взгляд, будто вырезанный по моему образцу. Таково было и впечатление от его жены — я встречала её всего пару раз, но запомнила: она сурова, своевольна, и в ней тоже что‑то от той же грозной решимости.

Я качнула головой, чтобы стряхнуть с себя остатки их разговора, и мысленно пожелала, чтобы память о нём исчезла к утру, как дурной сон. Микаил — мой молочный брат, один из братьев Ясмины, — но именно он относился ко мне так, словно я совершила тяжкий проступок, когда не носила хиджаб или иногда говорила по‑своему. Когда я приняла ислам и покаялась, для него это выглядело не как мой выбор, а как исполнение воли покойного отца — будто можно заставить верить ради кого-то другого.

Я прикусила губу до крови, чтобы приглушить беспомощность, и сосредоточилась на главном — на том, что могло скрываться за стеной. Разблокировала телефон, пробежала взглядом список сообщений бота.

Не медля, пошла в гараж за молотком с тяжёлой металлической головкой, который обычно лежал возле стеллажа с инструментами, покрытого налётом смазки и опилок. Вернувшись в комнату, вынула из кармана домашней одежды ключи, сдула липкий локон, прилипший к виску, быстро заплела косу и небрежно собрала её в пучок.

Дверь открылась с тихим щелчком; молоток холодно лежал в руке. Я подошла к тому месту стены, где заметила пустоту, прищурилась и нанесла удар — будто хотела убить собственную дрожь этим жестом. Стена задрогнула, и звук удара — тяжёлый, сухой — эхом разнёсся по комнате. Куски штукатурки осыпались на пол, пачкая носки и ладони; это показалось пустяком по сравнению с тем, что произошло через мгновение: при втором ударе откололся аккуратный квадрат внутренней панели.

За панелью зияла ниша — неглубокая, ладонь помещалась едва‑едва. Внутри лежал аккуратно свёрнутый пакет, завязанный тонкими, пожелтевшими нитями и покрытый тонким слоем пыли, пахнувшей затхлостью и старыми бумагами. Сердце застучало так, будто я вернулась в детство. Рука дрогнула, но я вынула пакет и распутала узлы.

Внутри были фотографии — края пожелтели, цвета потускнели, по эмульсии бегали мелкие трещинки. На одной из них маленькая девочка в простом платье с белокурыми кудряшками смотрела в объектив смесью любопытства и упрямства; казалось, ей около шести. На обороте — мелкий, нерешительный почерк отца: даты, заметки, короткие фразы — записки самому себе, чтобы не забыть. Одно имя повторялось чаще других — Амина.

Я осторожно разложила фотографии на ладони, так чтобы каждая была видна, и пробежала взглядом по датам на оборотах. Сердце сжалось, и в этом сжатии родилась не растерянность, а решимость.

Я спрятала пакет во внутренний карман, следя, чтобы они не складывались вдвое, и чуть поправила пучок. Я стряхнула с ладоней пыль, глубоко вдохнула и не дала себе ни минуты слабости.

Поковырявшись в углублении ещё, рассчитывая найти хоть записку, я уже почти смирилась с пустотой, когда пальцы наткнулись на что-то шершавое. В первый момент испуг заставил отдернуть руку, но любопытство взяло верх, и я снова просунула её в щель. На этот раз вытащила сложенный лист бумаги, покрытый паутинкой и слоем пыли.

Осторожно открыв записку, чтобы случайно не разорвать мягкую изношенную бумагу, взглянула внутрь. Там красовалось одно единственное трагическое послание: "Амины больше нет. Она умерла в возрасте четырнадцати лет, не сумев выжить в руках безжалостных людей. Я сам копал для нее могилу, но жене соврал.

Прошу, сделайте за меня дуа. Пусть Аллах простит все мои грехи, которые я совершил в отчаянных поисках моей дочери".

Волна слез затопила глаза, а в груди что-то болезненно оборвалось, оставив зияющую пустоту.

***

Ночью я совсем не спала, дремала минут по пятнадцать, и просыпалась от какого-то шороха, затем мысли снова давили, возникало маниакальное желание все проверить по новой, убедиться, что той записки не было. Ведь всего несколько часов назад я была полна решимости отыскать свою пропавшую сестру, вернуть ее любой ценой.

Утром, собираясь в школу, я была сама не своя – темные круги залегли под глазами, взгляд нервно бегал, осунувшееся лицо и спутанные светлые волосы, казалось, не видели воды уже месяц. Приняв холодный душ, я механически натянула на себя привычную одежду, погрузившись в пучину мрачных мыслей. Летняя толстовка и широкие штаны, чтобы не переодеваться на физкультуре. Будь моя воля, я бы вообще не пошла в школу, заперлась бы дома, глядя безучастно в потолок, превратившись в тень. Но я знала – директриса позвонит маме, а та начнет упрекать меня за пропуски дополнительных занятий, за упущенные возможности.

Не позавтракав, с кислой миной, я плелась в школу, умудрившись с утра испортить настроение Алексу. Почувствовав укол вины, я решила избегать его весь день. Но как назло, первый урок у нас вместе, поэтому я прогуляла его, направившись в дальний угол школьного двора, и, прислонившись к шершавому забору, уставилась в бескрайнюю даль.

Я все еще не могла поверить, что в этой записке отец признался в том, чего до сих пор не знает мама. Вероятно, она все еще хранит хрупкую надежду, ждет ее возвращения. Я не могу ее винить, потому что сама до недавнего времени жила этой надеждой, не подозревая о страшной правде.

— Лучше не покидать территорию школы, и не ходить туда, — за спиной внезапно появилась Ясмина. — Там пасутся очень злые индюки.

Я слабо улыбнулась в знак приветствия, а Ясмина, как настоящая Ясмина, обняла меня за плечи, словно и не было между нами вчерашней ссоры.

— Как себя чувствуешь?

— Так себе, — пробормотала я, поджав губы.

— Что-то случилось? — она насторожилась, ожидая подробностей.

Я не стала рассказывать ей о тайнике отца и страшной находке, о признании в смерти Амины. Не хотела снова провоцировать ссору, ведь своим поведением она ясно дала понять, что мне не следует делиться с ней всем, что касается отца.

— Ты что-то скрываешь? — прищурилась она.

— Я просто плохо спала ночью.

— Понимаю, — ответила Ясмина. — Мне тоже как-то не особо спалось после вчерашнего скандала дома.

— Так тетя Сафия не приняла Микаила? — цокнула я. — Хотя ее можно понять.

— Брат пытался показать маме, что изменился, что он больше "не такой, как раньше", и она почти поверила ему. Но внезапное появление его жены стерло все надежды, и мама снова взорвалась.

В ответ я тяжело вздохнула.

— Но Микаил говорит, что не уедет без нас. Не знаю, надолго ли хватит его упрямства, — пожала плечами Ясмина. — Ты же не будешь поддерживать его идею переезда в Нидерланды? Мы же тогда очень редко будем видеться.

В этот момент я осознала, как близка к тому, чтобы потерять и Ясмину. Поэтому быстро покачала головой, даже не вникая в суть этой грустной истории. Я не хочу оставаться одна.

Так мы простояли около десяти минут. Я позвонила тете Сафии, узнать, как она себя чувствует, прекрасно помня, как у нее скачет давление после ссор. Ясмина позвонила моей маме и расспрашивала о её здоровье. Закончив разговоры, мы направились обратно к школе. Внезапно Ясмина замерла, впившись взглядом в экран телефона, словно перечитывая что-то важное. Я обернулась, вопросительно вскинув брови.

На её лице отразилась буря эмоций: возмущение, удивление, задумчивость... Будто она увидела нечто одновременно скандальное, поразительное и невероятно интересное.

— Что там? — не выдержала я, нарушив молчание.

— Тут... — она запнулась, не в силах договорить.

Я выхватила у неё телефон. На главной странице школьного сайта красовалась фотография: Алекс и Эхсан, мирно беседующие на скамейке во дворе и лучезарно улыбающиеся друг другу. Но больше всего смущали их руки, переплетённые в нежном объятии, словно у них состоялся очень романтичный урок.

— Судя по тому, что на Алексе другая рубашка, фото сделано вчера, — пробормотала Ясмина и тут же сделала скриншот, отправив его в личную переписку Эхсан.

Не осознавая, я сжала кулаки, уговаривая себя не поддаваться разрушительному порыву. Желание уничтожить всё вокруг захлёстывало меня с каждой секундой, становясь всё сильнее. Неужели это... ревность? Когда хочется уничтожить всех, лишь бы они обратили внимание на твой гнев.

Я тряхнула головой, пытаясь отбросить нелепые оправдания своему паршивому настроению. И, стараясь говорить как ни в чём не бывало, сообщила:

— Пошли в школу.

— Но Эхсан сейчас не в школе, я хотела спросить, правда ли это, я не выдержу, если не узнаю прямо сейчас, — произнесла Ясмина, схватив меня за руку.

Мы подождали еще немного, и все стало только хуже. Под фотографией появилось множество комментариев. Инициатором, как обычно, была Майла, пытавшаяся привлечь внимание к своему блогу. В голове роились мысли, как бы я могла предотвратить всё это, как взять те свои слова назад и перестать испытывать такие ужасные чувства.

— Ты злишься? — вдруг спросила Ясмина.

— Что? — я вынырнула из своих мыслей.

— Ты злишься, что Алекс держался с Эхсан за руки? — с хитрой усмешкой спросила она и, получив от меня испепеляющий взгляд, добавила: — Я ничего не утверждаю. Просто ты даже покраснела от гнева.

Я прижала ладони к щекам и тут же попыталась оправдаться:

— На улице жара, конечно, у меня щёки красные. Я не просто покрываюсь равномерным загаром, как и ты.

В ответ она хихикнула, явно понимая, что меня вывело из себя.

— Я пошла, — сказала я и направилась к школе.

Но едва я сделала пару шагов, как замерла — откуда-то из-за угла с почти панической быстротой появилась Эхсан. Она оглядывалась по сторонам, словно боялась, что кто-то подслушивает или следит за ней.

Лицо у неё было напряжённое, а глаза — большие и взволнованные. Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её одеколона — лёгкая цитрусовая нотка — и тихо произнесла:

— Прости, я не думала, что будут такие последствия.

Я замерла. Каменное выражение лица, будто застывшее от неожиданности, мешало сразу понять, кому именно она приносит извинения и за что.

— Я...? — я неуклюже моргнула, стараясь собрать мысли.

Эхсан потёрла лоб рукой, потом коротко поздоровалась с Ясминой — притом улыбнулась так неловко, как будто пыталась вернуть себе уверенность. Её голос дрожал, когда она начала объяснять:

— После того как тут написали, что мы с Алексом якобы "встречаемся"... — она непроизвольно обвела пальцем в воздухе кавычки, — кажется, будто я встаю между вами.

Ясмина нахмурилась, переводя глаза с одной на другую, но молчала. Эхсан продолжала, ещё быстрее, как будто каждая фраза вырывалась из неё:

— Алекс сказал, что ты ему нравишься, — и тут в её словах слышалась искренняя растерянность; она часто моргала, её пальцы дрожали, когда она сжимала кулачки.

Внутри меня что-то холодно защёлкнуло. Я пыталась понять, что именно происходит, но сначала не могла собраться.

— Мало ли что он сказал, — наконец нахмурилась я. Слова получались короткими и резкими, потому что раздражение от бессмысленной ситуации поднималось всё выше.

— Мне правда очень жаль. Я больше не прикоснусь ни к одному парню, потому что теперь понимаю, чем это может кончиться.

Она склонила голову, и в её голосе слышалась искренность. Мне стало легче оттого, что она хоть как-то осознала последствия — не только сплетен, но и разлада между людьми, а главное — того, как легко можно ошибиться и завести кого-то в грех.

Ясмина в этот момент вздохнула и подтолкнула Эхсан, будто желая вернуть ей боевой дух:

— А я о чём говорила? — бодро тихо сказала она. — Мы сейчас пойдём драться с Майлой, чтобы она убрала свою лживую новость.

Она обняла Эхсан за плечи, успокаивая, а та всё ещё бросала на меня извиняющиеся взгляды, полные неловкости. Я ощущала, как маленькое напряжение, копившееся во мне, тает.

— Всё в порядке, — сказала я и улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была настоящей. Внутри меня испарилось раздражение; важнее было другое — сохранить мир и честь.

Мы стояли так минуту, слушая, как где-то вдали звенит школьный звонок, и ученики спешат по дороге. Лёгкий ветер подхватил концы наших платков, и я подумала о том, как один бессмысленный слух может раздуть конфликт.

— Значит, ты тоже пойдёшь скандалить с Майлой? — с вызывающей улыбкой спросила Ясмина, уже предвкушая действие.

Я взглянула на них обеих — на решительную Ясминy и раскаивающуюся Эхсан — и вдруг забыла о своих сомнениях. Сердце стало биться быстрее, в груди поднялся прилив энергии.

— Побьём Майлу, — ответила я, подмигнув Ясмине, и это прозвучало не столько как угроза, сколько как обещание положить конец лжи.

До ушей донеслось победное "Ура!" от Ясмины. Мы невольно рассмеялись. Все возвращалось на круги своя. И мне это нравилось. Только вот Алекса видеть все еще не было желания.