Глава 49. Ненавижу гнев.

Алекс

Я никогда в жизни не согласился бы стать репетитором. Наверное, это уже было ясно, но когда ко мне подошла сама Эхсан, я не смог отказать. Она милая, но это вовсе не было главной причиной. Нет. Мне просто хотелось узнать больше об Адди: что ей нравится, какую музыку она слушает... Хотя, пожалуй, она и не слушает музыку, если судить по словам Маркуса, который уверен, что это пустая трата времени. В любом случае, мне было любопытно услышать обо всём. К тому же я ощущал вину: я не собирался, как Маркус, меняться ради кого-то. Я не верю в любовь, которая требует превращения человека во что-то иное, даже если он по-настоящему любит. Маркус, прости, но для меня это по-прежнему бессмысленно: либо она принимает меня таким, какой я есть, либо наша симпатия быстро соберёт вещи и разойдётся.

От этих мыслей мне становилось невыносимо больно.

— Ты меня слышишь? — голос Эхсан вывел меня из размышлений.

Мы стояли во дворе, на виду у всех, как того хотели она и другие преподаватели, чтобы было видно: мы серьёзно готовимся к экзаменам.

— Прости, — протёр я глаза, — я задумался. О чём я говорил?

— Что корень этого уравнения равен вот этому, — указала она на пример.

— Да, они равны, даже если на первый взгляд кажется иначе.

— И как мне понять, что это действительно так? — сжала губы Эхсан.

— Надо решить их все, — усмехнулся я. — Сначала кажется, будто ты учишь китайский, но с практикой становится легче: потом примеры начнёшь решать в уме.

— Спасибо, мне потребуется гораздо больше времени, — устало пробормотала она и протёрла глаза.

— Главное — не сдаваться, — предложил я. — Хочешь, включу тебе мотивирующий подкаст? — пошутил.

— Тогда я точно отвлекусь, — хихикнула она.

Вдруг что-то село мне на руку. Я боюсь насекомых и рефлекторно попытался смахнуть бабочку с тыльной стороны ладони, но Эхсан мягко схватила мою кисть, чтобы я не дёргался.

— Тсс, — сказала она и аккуратно пересадила бабочку на свою руку.

Та смирно устроилась, на мгновение расправив крылышки, затем начала изучать её кожу.

Меня больше смущало не само насекомое, а то, что её пальцы всё ещё касались моей руки. Это прикосновение было невинным, но от него у меня по коже прошёл холодок — я не сразу осознал, как сильно оно действует на меня.

— Тебе это нормально? — спросил я, не отводя взгляда.

Она слегка поправила платок, затем часто моргнула и, сжав губы, отпустила мою кисть.

— Ты имеешь в виду, если я тебя коснусь? — переспросила она.

— Да.

— Просто прикосновения, ничего больше, — пожала она плечами.

— Серьёзно? — я был удивлён. — А почему тогда Адди против?

Эхсан задумалась, уставившись в школьный стол. Дерево было изъедено мелкими царапинами и следами старых чернил — как будто сам класс хранил память о тысяче бессонных ночей и экзаменов.

— В исламе прикосновения между мужчинами и женщинами ограничены, — произнесла она тихо. — Но это вопрос интерпретации: есть более либеральные подходы, которые допускают другое понимание...

— Подожди, — перебил я. — То есть, религию можно трактовать по-своему и не следовать строгим правилам?

Её лицо смягчилось; она виновато улыбнулась и опустила взгляд.

— Звучит как упрёк, — сказала она. — Нет. Я просто думаю иначе. Для некоторых это абсолютный запрет, для других — вопрос личных границ и контекста.

Я молчал, перетирая в голове её слова: «контекст», «личные границы» — чужие для меня понятия вдруг приобрели вес. Не удержавшись, спросил:

— Значит, ты не против, если я тебя коснусь?

— Это ни к чему серьёзному не приведёт, — ответила она мягко. — Если нет интимных чувств, то это просто дружеское прикосновение.

— Адди говорила, что дружба между мужчиной и женщиной невозможна, — произнёс я, и в голосе слышалась горечь. — Причём почему-то я ей верю: сначала считал Сэм своей лучшей подругой, потом мы начали встречаться, а теперь я влюблён в Адди.

— Ты влюблён в неё? — Эхсан удивлённо уставилась на меня. — Я думала, вы просто друзья.

— Она бы ещё и тебя отругала за то, что ты веришь в дружбу между полами, — буркнул я.

Наступила пауза. Я прищурился, протянул руку и прикоснулся к её руке. Она часто моргнула, немного удивлённая, но не отдернула руку. Я просто хотел убедиться: кожа у неё такая же, обычная. Как у всех. Интересно, как ощущается кожа Адди?

Поняв, что держал её руку дольше, чем собирался, я отдёрнул ладонь и глубоко вздохнул.

— Честно, я устал, — сказал я сразу. — Думаю, на сегодня хватит. Позже пришлю домашнее задание.

Она широко улыбнулась, складывая тетради в аккуратную стопку. Я следил за каждым её движением, пытаясь понять, почему одни мусульмане отличаются от других и какая точка зрения «правильнее». Этот вопрос вдруг разжёг во мне настоящий интерес к исламу — раньше я был убеждён, что религии созданы для управления людьми; сам я был агностиком: верил в Бога, но не в институциональные догмы.

Перед тем как мы разошлись, в тишине зазвонил телефон Эхсан. На экране мигало имя: Адди. Я прищурился и тут же проверил своё сообщение, отправленное давно: сообщение было прочитано, но ответа не было. Она игнорировала меня. Обидно.

Я наблюдал, как Эхсан помахала мне на прощание и, сняв трубку, ушла в сторону школы. Я сжал губы и пытался понять, что сделал не так и почему Адди поставила меня в список «игнорируемых».

***

Решено. Я пойду проведать её и её мать в больнице. Давно не видел их вместе, к тому же это шанс увидеть Адди вне школы и спросить про моё сообщение. Было бы неловко явиться с пустыми руками, поэтому я решил приготовить макароны с сыром — банально и по-домашнему.

Я вскипятил воду, бросил макароны в солёную воду, отмерив всё на глаз. Натёр сыр на мелкой тёрке — аромат свеженатёртого сыра наполнял кухню — и выложил первый слой пасты в форму, посыпал тонким слоем сыра, затем второй слой, снова сыр. При попытке поставить посуду в духовку я обжёгся: жар обжёг боковую часть ладони, от боли вырвалось ругательство, и я, покосившись на форму, снова попытался засунуть её внутрь.

Внезапно дверь распахнулась. Я глянул на часы на запястье и понял: мама вернулась с работы. Воздух наполнился запахом её духов и домашней еды; знакомый голос, с которым я рос, прозвучал из коридора:

— Чем тут так пахнет?

— Я чуть не сжёг себя, — пожаловался я, прижимая руку к боку.

Шаги. Мама появилась в дверях кухни с той самой лёгкой улыбкой, которая всегда отображала её добрый нрав. Она была одета официально в пиджак, а на мне был розовый фартук с пони (который я одолжил у Джейн) — явно не по размеру: сзади он плохо застёгивался, но милые рисунки делали меня одновременно смущённым и умилённым.

Она тут же заметила ожог, без суеты достала тюбик с кремом и вернулась ко мне. Медленно открыла крышку и намазала лекарство на палец; я смотрел на неё, словно маленький, и на мгновение забыл обо всех сложных мыслях.

— Что? — спросила она, уловив мой пристальный взгляд.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал я и подмигнул.

Она с лёгким смехом стукнула меня по голове. Я улыбнулся, снял фартук и произнёс:

— Я оставлю вам с Джейн немного макарон, а остальное отнесу... Сэм, — ловко соврал я.

Ложь прозвучала так же просто, как запах расплавленного сыра, но внутри всё сжалось: я готовил не для Сэм, а ради Адди. Знал, что если упомяну её или её мать — мама взбесится; тем не менее пошёл на эту хитрость, чувствуя укол вины.

Адди сказала бы: "Врать нельзя" со своим холодным тоном.

— Вы с ней снова встречаетесь? — вскинула бровь мама.

Я молча кивнул и добавил, чтобы подкрепить ложь:

— Мы подходим друг другу. Я дал ей ещё один шанс.

Мама прищурилась, в её взгляде промелькнуло недоверие. Она глубоко вздохнула, как будто уже знала правду и презрительно принимала мою неискренность. Меня это не остановило. Мне отчаянно хотелось увидеть Адди и убедиться, что с ней всё в порядке.

Вдруг мама резко произнесла:

— Никуда ты не пойдёшь.

Я замер от неожиданности.

— Если Сэм хочет макароны с сыром, пусть приходит и поужинает с нами, — скрестила она руки на груди, испепеляя меня недоверчивым взглядом.

— Она болеет, — с ходу оправдался я, голос дрожал ровно настолько, чтобы звучать убедительно.

— Алекс, — строго сказала мама. — Я знаю, куда ты направляешься. Я чувствую, что ты что-то скрываешь. Ты ведь собирался пойти к ней? После того как я просила держаться от неё подальше?

— О чём ты говоришь? — возмутился я. — Я иду к Сэм...

— Хватит.

— Хватит чего? — недоумевал я. — Почему я не могу принимать собственные решения? Я уже не ребёнок, чтобы тебе всё докладывать. Если мне нравится девушка, я имею право на выбор. Это началось ещё в тот раз с Сэм — ты тогда просто выгнала её взглядом, когда она пришла в наш дом как моя девушка.

Её лицо на мгновение застыло. Вскоре оно приняло тот привычный, холодный оттенок, который я лучше всего знал как предвестник обидных и точных ударов.

— Потому что ты ещё не созрел для отношений, — холодно ответила мама. — И с самого детства у тебя было столько разных девушек, столько партнёров. Ты — точная копия своего отца. И к тому же ты связался с... ней, — слова прозвучали с отвращением; она не произнесла имя, но тон всё сказал.

В груди у меня взорвалась ярость, горячая и бессильная. Горло сжалось, голос вырвался сам собой, он звучал громче, чем я планировал:

— Я похож на отца? — выкрикнул я. — Тогда не буду предупреждать тебя о каждом уходе, чтобы ты всю ночь гадала, всё ли со мной в порядке. Я перестану помогать по дому, буду придираться и упрекать тебя, буду требовать, чтобы ты искала работу и в то же время следила за домашними делами. Если я такой же, как он — пусть будет так.

Она молчала, смотрела на меня с тем же выражением, с каким раньше смотрела на него — и эта безмолвная аналогия резала сильнее всяких слов. Всё, что я так старательно отталкивал в себе, возвращалось обратно: несмотря на мои усилия не быть как он, мать видела в моём лице его отражение. Я мог отдать жизнь, чтобы защитить её, а она смотрела на меня... как на него.

— Если уйдёшь из дома, я позову твоего отца поужинать с нами, — сказала она, будто ставя точку. — Если уйдёшь, будешь всё время думать, не причинит ли он боль мне и твоей сестре. Останешься — не позвоню.

Она... шантажирует меня?

По коже поползла обжигающая обида, лицо стало горячим. Я смотрел в её непоколебимые глаза и видел там не мать, а человека, который давно выучил правила выживания и теперь их применял — против меня. В горле застрял ком, и я прошептал, потому что громкий крик уже не помог бы:

— Именно ты с каждым днём становишься похожей на него.

Мой кулак врезался в стол так, что столешница задрожала, посуда запела тихим звоном; боль от удара быстро разлилась по костям. Я развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь захлопнулась почти бесшумно, но звук этот эхом отозвался в груди — громким и окончательным. Я провёл там остаток дня, лёжа на спине и глядя в пустой потолок.

Ненавижу гнев. Ненавижу быть похожим на него.

***

К ночи здравый смысл взял верх — я сел за рабочий стол, чтобы сделать домашку и подготовиться к экзаменам. Как настоящий придурок, снова проверил сообщение, отправленное Адди. Ничего не изменилось: оно по-прежнему оставалось проигнорированным. Экран молчал, уведомлений не было.

Глубокий вдох, медленный выдох. Сосредоточься на задаче.

В попытках решить нерешаемую задачу я откинулся на кровать и, сам не заметив, заснул — голова вдруг сникла, мысли растаяли, и я провалился в короткий, беспокойный сон.

Утром встал совершенно обессиленный, жалкий, будто после какого-то затяжного ужина с отцом.

При мысли о нем я вспомнил настоящий ужин, который он планировал каждое воскресенье.

Принял холодный душ, чтобы прояснить голову: вода била по плечам, смывая остатки сна, заставляя сердце биться быстрее. Собрался в школу, схватил телефон, опять проверил сообщение — и снова тяжёлый вздох, и те же навязчивые вопросы в голове: «Что я сделал не так?»

Прислушиваясь к шорохам в доме, попытался выйти через заднюю дверь, но мама внезапно окрикнула меня по имени:

— Алекс!

Я подошёл к ней, перебирая в голове возможные аргументы, если начнётся ссора, как вчера.

— Садись кушать, — сказала она, когда я вошёл на кухню.

— Я ничего не буду, — отрезал я, готовясь к её реакции.

— Тебе нужны силы, чтобы учиться, — настояла мама.

— Я в магазин зайду, — пробормотал я, отводя взгляд.

Она не стала настаивать, лишь скрестила руки на груди с виноватым видом и уставилась на меня так, будто видела в моём лице огромную проблему, которую нужно срочно решить. Джейн сидела рядом, мирно жуя шоколадные хлопья и время от времени кидая на нас любопытные взгляды. Хлопья на её тарелке шуршали, их запах вызывал аппетит, но с мамой рядом есть не хотелось — она подумает, что я согласен с её вчерашними словами.

Я развернулся к парадной двери. На секунду замялся, не желая продолжать с мамой эту натянутую сцену. Меньше всего мне хотелось, чтобы между нами висела обида, но после того, как её слова о сравнении с отцом вновь прозвучали в голове, безудержная ярость хлынула, и я рывком открыл дверь.

До школы добрался благополучно, хотя всю дорогу сжимал кулаки, как будто готовясь к бою. По пути заглянул в магазин: купил гранатовый сок и тёплую рисовую лепёшку с тягучим сыром. Лепёшка ещё дымилась в бумажном пакете, сыр тянулся, и запах манил.

У кассы стоял другой парень — тот, кого Закир подменял.

— Закира нет? — спросил я.

— Приехал брат Микаил, поэтому сегодня у него выходной, — ответил он.

— Брат Микаил? — нахмурился я.

— Самый старший брат Закира. Мы с ним друзья с детства, он после свадьбы уехал в Нидерланды и только сейчас вернулся, — пояснил парень и протянул руку: — Меня зовут Джейкоб. Будем знакомы.

— Алекс, — сказал я и пожал его руку, которая оказалась тёплой и уверенной.

Едва перекусив лепёшкой, я прошёл через школьные ворота и сразу увидел Адди. Сердце сделало странный скачок — словно кто-то толкнул его изнутри.

Я, как придурковатый романтик в стиле Маркуса, почти бросился к ней, чтобы остановить и узнать, как она.

— Привет, — сказал я, подходя. — Как настроение?

Она едва повернулась ко мне; по скулам пробежала тень усталости.

Ответ был коротким и ровным:

— Нормально.

Я поджал губы и решился спросить:

— Ты не ответила на моё сообщение, я переживал...

— Потому что я не хочу отвечать тебе в личной переписке. Там нет ни Закира, ни Ясмина, — сухо ответила она.

Я нахмурился.

— Просто переписываться тоже запрещено? – спросил я с горечью.

Она пожала плечами, будто подтверждая мои худшие опасения, и я устало вздохнул.

— Знаешь, Эхсан говорит, что в прикосновениях нет ничего плохого, – попытался я разрядить эту ледяную атмосферу.

И тут я поймал её. Она замерла, медленно повернулась, испепеляя странным, тяжелым взглядом. Боже, неужели она ревнует? Наконец-то хоть какая-то эмоция, кроме этой всепоглощающей отстранённости.

— Вы держались за руки?

— Я случайно прикоснулся к её коже, и она не была против. Поэтому я подумал, что...

— Знаешь что? — издевательски улыбнулась она, заставляя меня вопросительно вскинуть брови. — Если Эхсан так удобна тебе в отношениях, иди и донимай её, а не меня.

Черт. Было больно. Резало остро, глубоко, но я сумел сохранить непоколебимое выражение лица. Затем прочистил горло и, сорвавшись в почти истерическую усмешку, произнес:

— Вау. Ты просто мастер превращать людей в посмешище.

Она часто заморгала, словно только сейчас осознала, что наговорила, а я, не в силах больше выносить этот чертов день, развернулся и продолжил свой путь, проклиная сегодняшний день, который даже не успел начаться.