Глава 48. Тайна.

Аделина

Я даже не рассчитывала, что слова Ясмины так сильно меня заденут. У меня предательски защипало в глазах, потому что я отчетливо почувствовала, как мой внутренний ребенок отчаянно опровергает всех, кто говорит плохо о моем отце. Я даже не предполагала, что у этой истории может быть такое объяснение, такие "варианты", как сказала Ясмина. Она допустила, что мама могла перепутать реальные события с сюжетом ее любимого сериала, или, возможно, она попросту пытается обелить имя своего мужа, чтобы я не рылась в его грязных делах и думала только хорошее, веря, что у него были веские причины связываться с плохими людьми.

Я уже настолько запуталась во всем этом, что моя паранойя постепенно превратилась в навязчивое желание навредить себе. Я до боли сжимала ладонь в кулак, бессознательно вонзая ногти в мягкую кожу руки. Мне нужно было что-то, чтобы хоть немного успокоиться и перестать лихорадочно перекручивать слова Ясмины в голове. Но я не могла. Эти мысли буквально сводили меня с ума. Хотелось вырвать все волосы с корнем, чтобы поскорее найти ответ на мучительный вопрос, но вместо этого я сделала глубокий, успокаивающий вдох и прошептала спасительное дуа:

Транслитерация: Хасбия-Ллаху ля иляха илля хува 'алейхи таваккальту ва хува раббуль-'аршиль-'азым.

Перевод: Мне достаточно Аллаха! Нет божества, кроме Него. Я уповаю только на Него, и Он – Господь великого Трона. (Сура Ат-Тауба, 9:129).

Немного успокоившись, я вновь пошла проведать маму, которая уже проснулась. Когда я только примчалась в больницу с бешено колотящимся сердцем, я очень хотела увидеть маму и, наконец, успокоиться. Вернее, ее благополучие, ее хорошее самочувствие приносило мне непередаваемую радость. Глядя на нее, мне казалось, будто она и вовсе не больна, и за каждую ее непринужденную улыбку я без колебаний отдала бы свою жизнь.

— Как себя чувствуешь? — тихо спросила я, присев на краешек кровати и нежно прикоснувшись к ее руке.

— Все хорошо, милая, – снова улыбнулась она, одним своим взглядом словно забирая всю мою тревогу и печаль.

Теперь слова и предположения Ясмины касательно маминой истории казались мне совершенно надуманными и неубедительными, словно бред сумасшедшей.

— А ты как себя чувствуешь?

— Я... – промямлила я, но тут же была прервана маминым вопросом:

— Почему ты не в школе? У тебя же сегодня важная подготовка.

Я тяжело сглотнула, избегая ее взгляда. Мне на мгновение захотелось соврать, сказав, что нас отпустили пораньше, но я подавила в себе это глупое желание и просто призналась:

— Просто... Мне надоело там находиться. Не могу я сейчас учиться.

Она тут же сменила свой материнский, успокаивающий взгляд на более строгий и формальный, будто пытаясь вытрясти из меня все здравомыслие, заставить одуматься.

— У тебя экзамены на носу. Нельзя сейчас расслабляться.

— Нет у меня ничего на носу, – зачем-то прикоснулась я к своему носу, пытаясь разрядить обстановку и немного пошутить, но тут же встретилась с её суровым и непреклонным взглядом.

— Ты должна сосредоточиться на учебе. Это твое будущее, Аделина.

— Но я не могу! – отчаянно воскликнула я, не в силах больше сдерживать накопившиеся эмоции. – После всего того, что ты мне рассказала, я не нахожу себе места. Я постоянно думаю о папе и о ней...

— Что? – не поняла мама, нахмурив брови.

В её глазах читалось искреннее и явное недоумение.

— Почему ты вдруг думаешь о нём? Что случилось?

— Потому что ты решила рассказать мне обо всём случившемся именно сейчас, и требуешь от меня, чтобы я в это время сосредоточилась на учебе. Но это невозможно для меня. Я не такая сильная, как ты, – закончила я свою сумбурную речь, как вдруг получила совершенно неожиданный вопрос от мамы, который поверг меня в настоящий шок.

— О чём рассказать? Что я тебе рассказала?

Я тяжело сглотнула, отчаянно пытаясь понять, шутит она сейчас или нет. Но нет, это исключено... Она говорила это совершенно серьёзно. Слёзы навернулись на глаза, когда я поняла, что она... просто забыла. Она забыла о нашем разговоре. Всё вылетело у неё из головы.

— Доченька, почему ты плачешь? Что стряслось? – встревоженно встрепенулась она, когда я закрыла лицо ладонями и, не в силах больше сдерживаться, дала волю слезам.

— Я что-то забыла, да? Я что-то важное упустила из виду? – виновато пролепетала она. – Расскажи мне, пожалуйста... Или дай мне время, чтобы я попыталась вспомнить...

Я шмыгнула носом, отчаянно пытаясь вдохнуть полной грудью, но в груди словно разгорелся пожар, а горло сдавила невидимая стальная решётка. Я пыталась успокоиться, сосредоточиться на дыхании, привести себя в чувство с помощью родного голоса мамы, но ничего не помогало. Я напугана, я в истерике, я загнана в угол, я в панике...

Вдруг мама молча, но с невероятной нежностью притянула меня к себе, крепко обнимая, пока моя грудь болезненно содрогалась от рыданий. Она ласково поглаживала мою спину и голову, пытаясь хоть как-то успокоить меня.

— Всё будет хорошо, родная моя... Успокойся. Я обязательно выздоровлю, и мы обе вернёмся домой... И всё будет как прежде.

От этих слов мне стало ещё хуже, чем было до этого. В них звучала какая-то тоскливая безнадёжность, словно она мечтала о чём-то заведомо несбыточном. Вряд ли всё когда-нибудь станет как прежде, когда она находится в таком состоянии. Сколько времени потребуется на то, чтобы она забыла о папе? И через сколько времени она забудет и меня?

***

После моей истерики мама так и не проронила ни слова. Не спросила, почему я вдруг разрыдалась. И в этом было больше сочувствия, чем в попытках утешить. Я сидела за столом, опустив голову, глаза красные, дыхание сбивчивое, руки дрожат. Слёзы стекали по щекам молча, будто даже они боялись нарушить эту тягучую, почти физически ощутимую тишину.

Она знала. Знала причину моего отчаяния. Знала, что за этим порывом боли скрывается не просто плохое настроение, а ужас от осознания того, что она уходит. По кусочкам. Не спеша, но неумолимо. Воспоминания, привычки, черты характера — всё стирается, будто кто-то берёт резинку и аккуратно, миллиметрами, стирает её личность. Её "я". Что может быть ужаснее этого? Стоять рядом и беспомощно смотреть, как человек, которого ты любишь больше всего, превращается в образ, в тень, в эхо самого себя.

Подавленная этими ужасными мыслями, я поплелась домой, не имея ни малейшего желания оставаться на ночь у Ясмины. Лучше уж я останусь одна, наедине со своей тревогой, чем буду выслушивать то, чего боюсь больше всего: подтверждения.

Дома первым делом я умылась под струёй прохладной воды, пытаясь смыть всё: слёзы, дрожь, эту бесконечную усталость. Приготовила сухой сэндвич, даже не чувствуя голода — просто по привычке, как будто бы жест этот хоть чем-то восстанавливал порядок.

Я достала телефон и проверила свои социальные сети, но тут — неожиданно — уведомление. Личное сообщение от Алекса.

Алекс: Ты в порядке? Как добралась до дома? Как твоя мама поживает?

Я застыла. Перечитала сообщение три раза, словно боялась, что оно исчезнет. В груди шевельнулось странное чувство — тепло, смутное, почти забытое. Будто кто-то протянул руку из глубины тумана. Он... беспокоился. По-настоящему?

Уголки губ дрогнули — намек на улыбку, но тут же погасли, сменившись виной.

Цыплёнок.

Господи. Я же совсем забыла про него.

Мы с Эхсан должны были взять его на выходные — проект по трудовому обучению. Если никто не позаботится о птенце, учитель поставит нам двойку и, чего доброго, объявит "неудовлетворительное усвоение курса ответственности". Но сейчас это звучало настолько нелепо, что хотелось только смеяться. Мир рушился, а я сокрушалась из-за оценки за уход за птицей. И всё же... Я стала звонить Эхсан, чувствуя себя виноватой.

Эхсан: — Привет, — раздался её тоненький, немного скрипучий голос.

Аделина: — Прости, что забыла про цыплёнка, — выдохнула я. — Я вообще выключилась сегодня.

Она фыркнула, а потом рассмеялась — легко, почти радостно. Это звучало, как пощада.

Эхсан: — Да ладно, не переживай. Я его заберу после дополнительных. Давай назовём его Александр?

Я улыбнулась. Настояще. Искренне. Без горечи.

Аделина: — Конечно. Решай. С именами у меня полный провал. А почему Александр?

Эхсан: — Мне это имя всегда нравилось. Надёжное. А ты почему ушла с последних уроков и подготовительного? Все уже гадают. Учительница ругалась, что мы безответственные.

Аделина: — Мне нужно было срочно к маме, — тихо ответила я.

Эхсан: — С ней что-то случилось? — Эхсан сразу насторожилась.

Аделина: — Нет, всё в порядке... В смысле, ничего не случилось. Просто... мне нужно было убедиться, что с ней всё нормально.

Пауза. Она, кажется, поняла. Ни одного вопроса больше. Только мягко сказала:

Эхсан: — Очень мило, что ты так заботишься о ней. У тебя голос уставший. Ложись отдыхать. А я постараюсь придумать правдоподобную легенду, чтобы спасти тебя от учителей, — пошутила она, но в голосе прозвучала твёрдая решимость.

Я тепло улыбнулась и ответила:

Аделина: — Спасибо.

Мое настроение внезапно заметно улучшилось. Я искренне не понимаю, как некоторым людям удается поднимать другим настроение, словно заряжая их своей безграничной энергией. Она буквально... светилась какой-то невероятной искренностью и добротой. И почему-то именно такие светлые люди чаще всего недооцениваются окружающими, в то время как законченные отбросы общества находят всемирную популярность и всеобщее признание. Что за несправедливость!

С этими парадоксальными мыслями я повалилась на диван и просто уставилась на плотно задернутые шторы, наивно пытаясь решить все свои многочисленные проблемы одним махом. Но, как и следовало ожидать, мне это совершенно не удалось. Тогда я решила хоть немного отвлечься и снова собралась поискать хоть какую-нибудь зацепку в таинственном кабинете отца.

Снова нащупала ключ в вазе и осторожно открыла дверь. И снова нахлынули болезненные воспоминания. Аромат ладана и старой бумаги до сих пор висел в воздухе. Я щёлкнула выключателем. Сумрак исчез, сменившись желтоватым светом настенной лампы. Всё осталось, как и раньше. Ничего не тронуто. Ни одна пылинка не изменилась с моего прошлого визита. Я подошла к массивному дубовому столу — тот самый, за которым он когда-то работал. Выдвинула ящики. Пусто. И снова — гнетущее, ледяное отчаяние.

И тут меня внезапно осенило. Я вспомнила, что могу попросить своего нейробота помочь мне в этом нелегком деле.

Я напечатала в чате короткий вопрос:

Аделина: Как найти что-то секретное в секретном кабинете?

И тут... в голове всплыла мысль.

Бот.

Мой нейроассистент. Его создавали для решения непростых задач.

Я открыла чат и быстро напечатала:

Аделина: Как найти что-то секретное в секретном кабинете?

Секундная пауза. И в ответ — почти мгновенно:

Бот: Я не могу предоставить вам информацию, которая нарушает вашу конфиденциальность или противоречит правилам платформы.

Я нахмурилась, чувствуя раздражение.

Аделина: Это не вторжение. Мне нужно найти зацепку в кабинете моего отца.

Пауза подольше. Молчание длилось тридцать секунд — вечность для бота.

Потом текст появился снова — уже тише, как будто размышляя:

Бот: Отправь мне несколько снимков кабинета. Я проанализирую пространство и определю нестандартные зоны скрытия.

Без колебаний, я достала телефон и начала фотографировать — углы, стол, книжные полки, шкаф. Сфотографировала даже лампу, ковёр, плинтусы. Послала всё одним пакетом.

Прошло несколько секунд. Я стояла, теребя край футболки, глядя в экран.

И тут появилось:

Бот: Хм... интересное расположение интерьера, особенно то искусственное растение в углу. Анализ показал, что оно отличается и выделяется от общей цветовой гаммы комнаты. Проверь там.

Я недоумённо нахмурилась и подошла к самому дальнему углу, где вечно собиралась пыль — пластиковое растение смотрелось в этом мрачном свете нелепо. Я отодвинула его в сторону. Горшок оказался тяжёлым на удивление; я перевернула его, постучала по дну — пустота. Осмотрела стебли, листья, место крепления — всё на своих местах. С надеждой стукнула горшком о пол, словно в детской игре что‑то должно было вывалиться, но тишина и пыль.

Аделина: С цветком всё чисто.

Бот: Я бы поставил все деньги, что именно там ты найдёшь зацепку.

Аделина: Ты бы проиграл деньги.

Бот: Давай ещё раз осмотрим тот угол.

Аделина: Какой?

Бот: Слева от цветка.

Аделина: Это не цветок, а растение.

Бот: Обязательно уточнять?

Я вздохнула и подошла ближе к стене слева от горшка. Провела ладонью по шершавой штукатурке — пыль осела на коже, оставив бледные следы. Казалось, стена была одинаковой по всей поверхности, но при более пристальном взгляде я заметила участок, где штукатурка тоньше; по ней шли едва заметные трещины, образуя какой‑то неправильный контур, словно кто‑то аккуратно обвёл линию карандашом.

Прислушавшись, я стукнула по стене. Звук получился глухим, как удар по старой мебели. Я постучала в другом месте — и там звук вышел звонче, с явным эхом. Сердце замерло: я нашла пустоту за панелью.

Воодушевлённо вернулась к месту и провела ладонью по шершавой поверхности, пытаясь ощутить слабое возвышение или щель. Пыль чуть рассыпалась под пальцами — и у меня появилось это тихое, радостное ощущение маленькой победы.

Аделина: Мне кажется, я что‑то нашла в той стене.

Бот: Я же говорил. И что там?

Аделина: Я не знаю. Как мне вскрыть этот обрывок стены?

Бот: Ох. Подготовь инструменты: острый нож или стамеску для аккуратной расшивки штукатурки, молоток (лучше с резиновым бойком), набор отвёрток разных размеров, фонарик, пылесос или веник с совком для уборки мусора, защитные очки и перчатки. Маркер, чтобы отметить границы, и табурет или стремянка — участок расположен высоко, без опоры будет неудобно бить. Постарайся защитить пол и мебель плёнкой или старыми газетами.

Я кивнула самой себе и пошла в гостиную, чтобы собрать всё необходимое.

Вдруг я замерла, прислушиваясь к странному звуку. Сердце ушло в пятки, пытаясь понять причину возникновения ощущения тревожности, и, повернув голову, я поняла, что это вибрирует мой телефон на столе.

Глубокий вздох. Мне нужно успокоиться и взять наконец трубку.

Я подошла к телефону и посмотрела на звонящего. Это был Закир.

Аделина: — Да?

Закир: — Лина? Ты слышишь?

Аделина: — Что такое? — спросила я.

Закир: — Приходи, к нам гости приехали.

Я тут же нахмурилась.

Аделина: — Кто?

Закир: — Приехал брат Микаил!