Канзас

Улыбайтесь, как котята:)

(Просторы интернета. И лучшее мое решение)

Мел поливала цветы из железной лейки с длинным носиком, которая выглядела точь-в-точь как лампа джинна. Памела наткнулась на потрясающее, шикарное, великолепное — настолько ей понравилось — место: балкон, напоминавший джунгли. Крупные горшки, остролистые растения, колючие стволы пальм, гладкие кактусы. В квартире Маккензи, казалось, произрастали растения со всего мира — даже цитрусовые и дерево авокадо. Настоящий ботанический мини-сад.

Воздух внутри был немного прелый, тёплый, как в парнике. Мел любила проводить там время: пшикать листья из пульверизатора и протирать их, а потом наблюдать, как брызги оседают на пол, светясь словно хрусталь на солнце. Она попросила у Тринити ненужный плед, постелила на рельефный кафельный пол и создала для себя место уединения. Где можно было не подбирать выражения, не искать скрытого смысла, где можно было просто смотреть в окно, и подставлять лицо под поцелуи солнечных лучей, и ждать веснушек, которые никогда не появляются на щеках.

В голове  в собственном сокуварились мысли. Однако Мел порой добавляла специй или свежих ингредиентов — размышлений. И за время пребывания у Маккензи там успел образоваться куриный бульон, жирный, сочный, маслянистый — полный пряных выводов.

Мел хотела поговорить с Маккензи, но идти в лес к волкам без ружья  — безбашенная затея. Казалось, «проспаться» в его понимании значило впасть в спячку на неделю и не донимать его. И она воспользовалась возможностью. Ей нужна была стратегия, точный план, поэтому она наблюдала за поведением Маккензи, чтобы быть готовой к очередному шторму, формулировала, чтобы иметь преимущество.

Рука потянулась в карман за телефоном. Разговор с отцом успокоил бы её, подарил тепло в солнышке и наполнил голову Пенсильванией. Это ей и было нужно. Немного старых добрых амишей. Но пока было рано звонить — она слишком слаба, измотана. Поэтому Мел смотрела в окно, напитывалась энергией и говорила на Пенсильванском диалекте сама с собой, чтобы воссоздать мираж Пенсильвании.. Впервые она не желала быть частью Чикаго, а хотела в деревню, в поселение, где ездили повозки с большими колёсами, а по выходным на столе исходил паром мамин малиновый пирог, где жили искренние люди, соседи приходили в гости без приглашений и живность бегала под окнами.

Но телепорта в квартире Нэйта не соорудили.

Сон, который довёл сердце до тахикардии, стоял на повторе до тех пор, пока Мел не решила, что дело в эмоциональном перенапряжении. Такое часто случается, когда происходит что-то из ряда вон выходящее, как например, одноклассница, сошедшая с ума и пытавшаяся свести тебя в могилу.

Она подвела черту, суммируя пережитое: Рошель посвятила достаточно времени Джеки, и продолжать мусолить тему не имело смысла. Чтобы расфасовать мусор, связанный с семьей Кьянеи, по специальным бакам потребовалась бы не одна жизнь.

Памела спокойна, как море в штиль. Уравновешена. Немного устала, но скоро будет всё прекрасно. Как было до Натаниэля.

Леми, дом, куда безопасно возвращаться, и единственная головная боль — учеба.

Периодически она волновалась насчёт Дакса, от него не было вестей, как и от Тая. Но она была уверена, что если Маккензи что-то станет известно, то он сразу же скажет ей. Почему-то хотелось так думать. Почему-то хотелось надеяться, что он понимал, как для неё это было важно. Его затянувшееся молчание тревожило, давало почву для поспешных домыслов, которые пугали её ничуть не меньше, чем объятья утопленницы, да что Мел могла предпринять?

Памела не чувствовала себя чужой доме, потому что Тринити позаботилась об этом, однако чувствовала себя чужой для Натаниэля. Он редко бывал дома, точнее, Памела редко замечала, когда он бывал дома. Может, из-за того, что свободное время она проводила на лоджии среди растений. Может, из-за того, что они не взаимодействовали. Практически. Перекидывались парой фраз, и Маккензи исчезал, становился предметом декора: молча пил кофе на кухне, и толку от него было столько же, сколько от фикуса на лоджии. Не оскорбить бы бедный фикус...

Тринити была собеседником получше. Она рассказала Мел про каждый уголок в доме, чтобы та быстрее привыкла, потому что о её возвращении домой пока не шло и речи. Мел часто слышала, как Тринити пела то в душе, то на кухне, и считала это милым. Рошель соскучилась за маленькими учениками, небольшой комнатушкой, стареньким синтезатором, но соскучилась. Голосовые связи чесались, неразогретые, заброшенные, и, когда никого не было дома, Памела тихонько мурлыкала под нос диснеевские песни, которые, как она считала, самые чувственные и красивые.

Странная закономерность появилась в жизни Памелы с переездом к Маккензи. Она каждое утро просыпалась в его постели, хотя точно помнила, что засыпала на полу. Поэтому совместное утро начиналось с классического:

— Что я здесь делаю?

И сонное, раздражённое:

— Я откуда знаю.

И дальше задавать Маккензи вопросы было бесполезно. Потому что он не отвечал и мог столкнуть с кровати. Пробовали-проверяли. Сон для Натаниэля — святое.

Поэтому сегодня она так же, как и последнюю неделю, поднялась с постели и не стала его тревожить. Ещё укусит, не дай Бог, бешеный. Ступни коснулись прохладного ламината, и дрожь защекотала рёбра. Рошель потянулась. Нэйт перевернулся на живот и подгрёб под себя её подушку. Его лопатки опустились вниз, под мускулистыми плечами появились две ямки. Он принципиально не надевал футболку, как бы она не просила. Вредничал. Вот что ему стоило?

Мел засмотрелась на взъерошенные чёрные волосы и прислонилась лбом к косяку двери. Черт. Он такой милый, когда спит. Черт! Памела сглотнула. Почему именно Маккензи? Столько хороших людей на свете, угораздило же в Проблему. Натаниэль действовал ей на нервы, а они-то не стальные, кончаются... Мел вспыхивала, как огонёк в масляной лампе, но не могла долго на него злиться, потому что отчасти понимала, что у всего, даже у Маккензи, есть причины.

Он любил Тринити — очень. Вечером, когда она задерживалась, беспокоился: названивал ей, грозясь прострелить что-нибудь, если она «прямо сейчас, мать твою, не придешь домой», но названивал. Он проявлял любовь по-натаниэлевски — резко и нецеремонно. Как умел, так и выражал. Маккензи не был совершенством, а кто был?

Мел взяла коричневое платье с белыми манжетами и отправилась в душ. Как только она закончила, будильник донесся из комнаты Тринити, и сестра Маккензи вывалилась из комнаты, кряхтя что-то на испанском и наощупь передвигаясь по коридору.

— Доброе утро.

— Ага... Если я вдруг снова захочу посмотреть целый сезон за ночь, останови меня, — Тринити зевнула: — останови меня любой ценой.

— Ты же училась...

— В перерывах.

— Ладно, — сквозь улыбку произнесла Мел.

— Обещай.

— Обещаю.

— Нэйт готовит завтрак? — Мел прислушалась. На кухне работал кран.

— Судя по всему.

— Нда... Ты чертова Мэри Поппинс. Тебе только зонтика не хватает.

Рошель скрестила руки на груди, вздернула подборок:

— А теперь все повернулись на правый бок и немедленно спать!*

— На больное...

Тринити щелкнула пальцами и указала на ванную:

— Я в душ.

— Иди-иди, — приговаривала Памела. Тринити досыпала на ходу.

Рошель спустилась вниз. Она не ошиблась, Нэйт готовил завтрак, что получалось у него успешно. Мел против воли сравнивала Леми с единственным навыком — заваривать чай — и Маккензи, который вчера, например, сделал воздушный вафли.

— Доброе утро, — ответа не последовало. Мел скрипнула зубами и встала рядом с ним, чтобы достать чашки. — Подвинься.

Усмешка. Шаг влево. И молчание. Памела шумно втянула воздух носом и разлила кофе в две кружки, а себе кинула пакетик с зелёным чаем и добавила кипятка.

Тринити спрыгнула с последних трёх ступенек и села за стол.

— Сосисоны? Нехило. Прямо расцветаешь на глазах в фартуке. Рюшки тебе к лицу.

Нэйт поднял на неё потемневшие глаза и положил вилку на тарелку.

— Ешь.

— Как грозно!

— Молча.

Тринити посмеялась в кулак и вытерла слёзы под нижними ресницами, забавно открыв рот и закатив глаза.

— У нас двойная удача: к домохозяйке в комплекте шла портниха. Так смотришь на мой рот... зашить хочешь?

— Да, проскальзывает такое желание.

— А больше никаких не проскальзывает? — карамельные глаза прыгнули по дуге с Маккензи на Памелу и обратно.

Мел озадаченно нахмурилась.

Быстрое:

— Нет.

Против ироничного:

— Странно, — Тринити покрутила вилку и усмехнулась.

Усмешка — генетическое у Маккензи.

— Тебе в школу не пора? — Нэйт близился к лимиту слов.

— Хочешь от меня избавиться?

— Не хочу, чтобы мне звонил директор.

Тринити заткнулась. Ну, лажанула пару раз, никто же не запрещал курить на крыше. А она всего-то одну сигаретку. Не учла, конечно, что окна директора выходили прямо на то место, где она преспокойно выпускала пар из-за чертовой химии и кольца дыма. В то же время сразу сообщать опекуну — идиотизм. Один раз не в счёт. Подумаешь, престижная школа. В аду горящими видела она престиж и запонки Мистера Коула в виде лошадей, мерин чертов. Хорошо, что Нэйт не прочухал, что она спёрла у него пачку.

— Теперь, к твоему великому счастью, мне точно пора, — Тринити сложила посуду в раковину. — Мел, если он тебя задолбает, а он задолбает, то моя комната в твоём распоряжении. Только не пугайся младшей Тринити.

— Кого?

— Древолаза.

Памела подняла брови в удивлении. Она жила с двумя опасными животными. Лягушки хоть поприятнее...

— Не трогай главное, умрёшь.

— Х-хорошо, — Памела не воспользовалась предложением сёстры Нэйта, какое-то оно было рискованное.

Маккензи доел и ушёл в кабинет работать. Мел убрала всё в посудомойку и оттёрла столешницу от капель масла. Надо было ей проснуться пораньше... У них сформировалось правило, если кто-то один готовил, то задача другого — уборка. Памела ликовала в дни, когда готовила,  потому что убираться приходилось Нэйту, а он ненавидел мыть посуду и матерился всякий раз, когда кусочек еды касался его руки. Это была маленькая месть, которую Рошель ждала с нетерпением. Она еле сдерживалась, чтобы не засмеяться в голос, иначе бы Маккензи разозлился и облил её водой. Опять же. Пробовали-проверяли.

Завтра обязательно надо встать пораньше. Она, хихикая, пересекла гостиную и дернула дверь балкона, набирая в легкие запах земли и молодых цветков. Теплота обволокла её. Памела собиралась сесть на привычное место, но замерла и расплылась в Чеширской улыбке. Теплота распустила солнечно-желтые бутоны в диафрагме. Там, где лежал плед, теперь стояло плетёное кресло с подушкой цвета крем-брюле. Ей вдруг так захотелось мороженого. И обнять его.

— Маккензи?

— Что тебе надо?

— Может быть, у вас есть мороженое?

Шаги. Звук открывающейся дверцы холодильника.

— У нас нет, сходи купи.

Мел выглянула, но не успела переступить порог балкона, как Натаниэль прищурено на неё посмотрел — наверное, на дурацкую улыбку до ушей — и растянуто с подозрением произнёс:

— Я схожу сам.

Мел по-доброму — ласково — фыркнула, как будто она собиралась сбежать, как будто ей было, куда бежать, и как будто она не осознавала риска. Маккензи её недооценивал. А она больше всего не любила, когда кто-то в ней сомневался, кто-то, чье мнение ей не было безразлично. Но сейчас это было не важно... На балконе стояло такое красиво кресло... Мел посмотрела на верхушки домов — антенны, вентиляции.

— Фисташковое. Пожалуйста.

— Я эту дрянь приносить домой не буду, — молчание. — Ладно. Только его?

— Да.

В душе было так приятно. Мел попробовала сесть кресло. Оно идеально подходило под её рост, она могла болтать ногами!

Маккензи задерживался. Магазин находился за углом дома, и что он там так долго покупал — загадка. Прошло уже около часа, но его всё ещё не было. Рошель начала волноваться. Она не могла расслабленно сидеть и наслаждаться видом. Сначала она заставляла себя смотреть на пролетавшие стаи птиц и на блики солнца, отражавшиеся в стёклах напротив, затем подложила подушку под спину, понадеявшись, что это успокоит нервишки. Нисколечко. Она стала расхаживать по квартире взад-вперёд, измеряя её шагами. Сорок восемь от балкона до кухни.

Тиканье часов капало на кожу горячим воском.

Наконец, входная дверь открылась. Мел крутанулась на пятках и взглянула обеспокоенно на Нэйта.

— Да ладно тебе, Рошель, —  Он вывалил продукты на стол, две пачки мороженого, и выкинул пакет в мусорку. Шоколадное и фисташковое. Маккензи стянул куртку, бросил её на один из стульев. — Расслабься, никуда не денусь.

— Очень смешно.

Маккензи, облизывая губы, скрыл улыбку — беспокоится за него, дурочка. Он взял в руки её пачку:

— О-т-в-р-а-т-и-т-е-ль-н-о.

Они улыбались друг другу. Как идиоты.

«Под травой», — в мыслях добавил Маккензи.

— Мне нравится, — она потянула за другой конец мороженого, пальцы Нэйта разомкнулись.

— Значит, у тебя плохой вкус, — Мел не выдержала и рассмеялась.

Как же ты прав, Маккензи.

— Смотря относительно чего, — она ходила по тонкому льду. Памела невольно задержала дыхание, словно слыша его хруст под ногами.

Губы растянулись в широкой улыбке, оголив верхние дёсна. Что безумнее... Маккензи улыбался! Натаниэль окинул её насмешливым взглядом и усмехнулся.

— Да всего, Мел, всего. Но есть фисташковое, — он сморщил нос, — мать родную не уважать.

Она захохотала в голос.

— Что ещё скажешь?

— Ничего. Я не хочу с тобой после такого общаться.

— И видеть, наверное, тоже не хочешь?

— Видеть тем более, — он включил электрочайник.

Господи, она не могла прекратить смеяться.

— Ты ведь его не пробовал?

— Конечно, нет. Я похож на придурка?

— Капельку, — случайно выпалила Мел.

Боже, она сказала это вслух?!

Подтвердила, что Маккензи придурок?!

Памела была готова лопнуть от смеха.

Натаниэль откусил мороженое, запил его чёрным кофе и покачал головой, улыбаясь, как умалишённый.

➰➰➰

Я не могу перестать улыбаться. Они такие крошки!!!

Надеюсь, у вас всё хорошо. Берегите здоровье как физическое, так и ментальное.

*Цитата Мэри Поппинс из фильма «Мэри Поппинс возвращается».

Кстати, авторку(внедряем феминитивы) произведения зовут Памела.

Тринити упоминала слово «мерин» — это кастрированный жеребец. Вообще, в абзаце Тринити можете мысленно заменить то, что хотелось по привычке заменить. Кхе-кхе. Ну там... один раз не в счёт... там...

Дико сдерживалась, чтобы не сделать эпиграф «От улыбки станет всем светлей» ахахахВсё.

Как пишут американцы, Хохо