Айова

Лунный диск озарял задумчивого Маккензи. Подпускать кого-то к себе — непривычно. Быть с ней — непривычно.

Памела, утомленная празднованием, сразу забралась к себе в «кровать». Его губы тронула усмешка — он вспомнил, как она отказалась спать с ним. Забавно.

Сегодня было неплохо. Неидеальная парочка, конечно, но вполне достойно сыграли. По большому счёту его вина — вспылил слегка, но кто Стивена за язык тянул?

Чем больше Маккензи проводил с Мел времени, тем больше видел в ней мать. В глубине души сходство успокаивало его и согревало, но в реальности — в суровой реальности — Нэйт был вовсе этому не рад. Ложные надежды хуже шальной пули. Повадки Памелы: учтивость, скромность, внимательность и любопытство напоминали Маккензи о детстве. Это не играло на руку. Ему потребовались долгие годы, чтобы зарыть события прошлого, отказаться от своих мечт — стать инженером и уехать из Америки — и принять волю отца. Последнее было самым тяжелым для него — он унаследовал от Камиллы стремление добиваться всего сам, и блюдечко с голубой каёмочкой ему было ни к черту.

Когда Бесфорд рассказывал о планах на будущее, Нэйт думал, что это шутка. Обычные сказки на ночь... Но репетиторы по естественным наукам, поездки в лабораторию, логистика поставок и прочий вынос мозга стали вынужденной частью его паршивой жизни. В пятнадцать лет он по полной ощутил вкус «золотого ребёнка», когда Тринити чуть не убили на его глазах.

Вставал выбор либо ты, либо тебя. И Нэйт, сжав челюсти, выбрал держать пистолет, а не подставлять лоб под дуло.

От наставлений отца у него в затылке образовалась дыра. О фармацевтике в повседневной жизни Нэйт и слышать не мог — сидело у самой глотки.

Сигареты в пачке кончались. Нэйт достал последнюю и закурил. Надо было захватить с собой толстовку, под ворот футболки забирался ночной воздух.

Дверь веранды открылась. Маккензи не обернулся, выдохнул дым.

— Ты бы бросал курить.

— Перейти на траву, как ты? Вижу, от бессонницы не спасает.

— Не спасает, зато ноги не болят, — Лети пальцами приподняла его пачку и положила на место.

— Кончились, — Натаниэль передал ей свою сигарету. Она сделала глубокую затяжку. Её руки удерживали махровый изумрудный халат.

— Я рада, что вы приехали. Без вас дом словно мёртв, мы с Бесфордом, конечно, приглашаем друзей, но это не то. Никто со мной на веранде в три утра стоять не хочет.

— Они боятся отца.

— Да, наверное... Он тот ещё собственник, — она улыбалась.

— Ну, давай, договаривай. Вижу же, что хочешь сказать.

— Ты тоже собственник.

Вдалеке виднелись три верхушки — небоскрёбы у пляжа.

— Лети...

— Правда-правда. Со стороны себя не видишь. Весь такой «это-моя-девушка-не-подходите-к-ней».

Нэйт скривился.

— Я так себя не веду.

Летисия положила голову ему на плечо.

— Она чудесная девочка, Нэйт. Я не уверена, насколько чисты твои мысли, с которыми ты привёз её сюда. Будь у вас отношения или дружба с привилегиями...

— Лети.

— Я закончу, — перебила она его. — Несмотря на то, в каких вы состоите отношениях, ты должен беречь её. Таких сейчас мало — искренних. Бесфорд не скажет тебе такого, он считает, что не имеет права лезть к тебе с советами. Хорошо, что я другого мнения. Вы ещё дети. И ты, и Тринити, и Памела — дети, которым нужно объяснять, что правильно, а что нет. Я росла сиротой, ты знаешь, и сотню раз оступалась, пока в моих мозгах наконец-то не сложилась истинная картина мира. Нет чёрного и белого. Нет границы между криминалом и законным. Мир — это произведение художника-экспрессиониста, нарисованное членом.

Нэйт выпустил ноздрями воздух.

— Главное, понимать, чем надо расплачиваться, — Лети оглянулась на кушетку и, взяв плед, накинула его на плечи Натаниэля. — И главная валюта — это не время. Оно играет роль, но ты никто без связей, без связей, Нэйт. Ты должен бороться за них, как изголодавшийся волк за добычу, должен быть везде и всюду, как чертов Пабло Эскобар, знать слабые места людей, чтобы протянуть им руку помощи, которая принесёт выгоду.

Рынок — это сделки, сделки, сделки.

Ты думаешь, больше никто не пытается поставлять ксанакс? Конечно, пытаются. Но у твоего отца есть нужные люди в порту, работающие на него из уважения, а не из страха. Такими сложно манипулировать, Нэйт. И почему я говорю об этой девочке, твоей Памеле... Она поймёт, поддержит и примет тебя, Натаниэль.

— Не думаю, Лети.

Летисия потёрла его плечо и хотела вернуться в дом, как Нэйт добавил:

— Она верит в Бога, — он усмехнулся. — Ты представь, какого ей будет рядом с убийцей.

— Я каждые выходные хожу в собор и молюсь за нашу семью. — Свет в комнате Нэйта зажегся. — Это не мешает мне быть рядом с твоим отцом. Прислушайся, Натаниэль, я желаю тебе только лучшего.

Маккензи смял пачку сигарет, из кулака торчала фольга.

— Ладно. Сыпанёшь немного травки?

Летисия, поправлявшая пучок, рассмеялась.

— Ещё молоко на губах не обсохло.

Натаниэль вернулся в комнату и наткнулся на Мел. Она сидела, оперевшись о прикроватную тумбочку спиной, и руками обнимала колени. Одеяло комком лежало о ног. На столе горела лампа. Нэйт прошёл в ванну — не стоит её тревожить. Памеле надо было время, чтобы переварить информацию, ему так думалось.

Он умыл лицо ледяной водой и склонился над раковиной, сплёвывая горечь сигарет. Костяшки побелели — Нэйт сжимал руки в кулаки.

— Черт... — Маккензи бросил полотенце в зеркало и вырубил свет, проходя в комнату. Он опустился на клетчатый плед, скрестил лодыжки и, смотря на девушку исподлобья, будто она вновь доставляла ему головную боль, спросил: — Что на этот раз?

— Ничего, все в порядке, — её голос звучал сдавленно. Натаниэль закатил глаза — если спрашиваю, значит, надо отвечать. Он не знал, что творилось в её голове, но впалые щеки и пустой взгляд заставляли его волноваться.

Чернь мира Маккензи вновь протянула к ней когтистые лапы. Это не походило на совпадение, как он предполагал изначально.

— Эй, — он легонько коснулся щеки Рошель. Крыло её носа непроизвольно дёрнулось. Зрачки заметались, настраивая фокус на Маккензи. — Из-за пистолета расстроилась?.. — Он развеял напряжение. Памела усмехнулась, качнула головой.

— Странно... это. Я о Роберте... Сообщение было отправлено с того места, где его убили, — Рошель искала в глазах Натаниэля поддержку.

Маккензи приподнял уголки губ, выкроив улыбку. 

— Наверное, мне дали не тот адрес. Ошиблись, скорее всего. Не забивай голову.

Она прищурилась и отвернулась к окну. Нэйт провёл языком по небу, думая, как окончательно убедить её.

— Кто-то хотел оставить мне предупреждение, — ложь с лёгкостью срывалась с губ.

— Тебе?

— А кому ещё? Сейчас сложная ситуация, все хотят быть впереди, конкуренция и тому подобное. — Маккензи оттолкнутся руками от пола. — Давай спать.

Когда он подошёл к столу, Рошель спросила:

— Но те люди, которые пробрались ко мне в квартиру?.. Дважды. Хотели добраться до тебя? — Его руки замерли у выключателя.

Он судорожно облизнул губы. Что ж она всё никак не может забыть об этом.

— Нет... но сейчас, как я и сказал, ситуация другая, — голос стал ниже.

— И люди другие? — Маккензи размял шею. Памела умело прощупывала почву.

— Да.

Он выключил свет и забрался в постель. Надо её отвлечь, потому что успокаиваться Рошель, судя по всему, не собиралась.

— Мы можем съездить завтра кое-куда, пока есть возможность. Тебе должно понравиться.

— Когда ты врешь, у тебя указательный палец дергается. Сегодня вечером заметила.

Зашуршало одеяло. У Маккензи горели уши.

Попался.

                                   ***

— Куда мы едем? — Рошель пристёгивала ремень. Маккензи блеснул глазами. Она что сомневается в том, как он водит?

— Увидишь.

Они мало разговаривали с утра. Нэйт был благодарен за тишину — ненавидел бессмысленную болтовню.

Ладно, погорячился.

Памела иногда выдавала что-то полезное. Её наивность периодически, когда она задавала тысячу ненужных вопросов, раздражала. Однако временами Маккензи осаждал сам себя — камон, парень, она не живет среди плохих ребят с рождения и просто не опытна.

В общем, он до конца не разобрался со своими эмоциями, как обычно. Ничего нового... Рошель была для него, как перчатки для бокса: с ними не так больно и выдержка дольше, но без них ощущение острее. Нэйт практиковал на Мел выращенные отцом повадки: не болтай лишнего, учись самообладанию, не доверяй никому. Он старался, честно, старался быть старше, брать на себя больше отвественности и отвечать за неё. Только не всегда выходило — восемнадцатилетний пацан в его душе хотел дразниться, играть с Памелой, как котёнок с клубочком, а не скалиться, как бешеная дворовая псина.

Натаниэль вырулил на серпантин, и в окнах раскинулся Монако. Море переливалось лазурью. Мел подперла щеку и залюбовалась видом. Хоть кому-то весело. Маккензи часто путешествовал, поэтому не испытывал восторга — перенасытился впечатлениями.

— Приехали.

Нэйт припарковался у площади, вымощенной гладким камнем, который отсвечивал фиолетовым на солнце.

Рошель вылезла, поправила кремовое льняное платье, подвязанное тонким пояском в виде верёвки. Она смешно сморщила нос и чихнула. Её глаза стали цвета тростникового сахара. Натаниэль, ты чертов мазохист.

— Пойдём.

От её глаз мазало сильнее, чем от косяка. Маккензи словно катался на американских горках: на живот давило, а сердце колотилось как после трёх банок энергетика.

Он не знал нахрена привёз её в собор святого Николая — запомнил. Подумал, может, ей будет интересно.

Подумал о ком-то? Ты издеваешься, Маккензи.

Черт, найди себе, пожалуйста, другое занятие.

Разговоры с Лети имели незамедлительный эффект. Она ведь специально упомянула это место, да? Чтобы он с чувством вины, откуда оно взялось вообще, встал в десять утра и решил привезти Мел сюда. Хоть бы она догадалась и не расспрашивала его ни о чем.

— Мы можем зайти внутрь? — отлично, щенячьи глазки.

— Да, почему нет?

— Ты не веришь и...

— Я понял. — Он начал перенимать её привычку. Тупые вопросы.

Архитектура не подкачала, вполне сносно и ничего так. Да, именно ничего так. Белый камень, колонны, несколько арок. Похоже было на неороманский стиль, Маккензи не был уверен точно. Внутри, как и во всех католических храмах, много подсветки с тёплым оттенком.

О, джекпот, попали на службу. Натаниэль сел на скамейку в самом конце и кивнул Мел — иди, наслаждайся бреднями старикашки.

Полный провал. Когда он последний раз имел дело с религией и прочей бурдой? В три года? Скорее всего. Как раз тогда и скончалась Камилла. Натаниэлю становилось душно от воспоминаний и накатившей ностальгии, запах воска подкидывал дрова в огонь. Рошель вовремя объявилась, может, заметила его беспомощный вид. Маккензи усмехнулся.

Беспомощный вид. Дьявол.

Они гуляли вдоль набережной молча. Нэйт не испытывал раздражения, как это бывало обычно на свиданиях. Он не трахал все, что движется — слухи. Всё-таки выборочно. Лучше? Снова усмешка. Могло ли это успокоить Рошель? Нэйт задумался.

Успокоить то, что он чертов бабник, но со вкусом? Вряд ли.

Спрашивать не стал. Да и зачем ему знать, это так, кубик-рубик для мозгов, не больше.

На неё смотрели и оглядывались мужчины. Где-то на периферии Нэйт успел разобраться с ними и спрятать тела, но, в общем, его это не особо трогало.

Памела уснула, пока они ехали обратно. Завтра утром самолёт в Чикаго. Прощай Мел и Нэйт, здравствуй Рошель и Маккензи. Он железно решил держаться подальше по приезде. Оно ему не надо, а ей тем более. Памела достаточно «познакомилась» с тем дерьмом, что творится в Чикаго на самом деле.

Летисия была неправа. Быть с ней — значит обречь на вечные скитания и страх. А если повторится то, что случилось с его матерью? Он этого себе ни за что не простит.

Слишком опасно.

Пусть она живет счастливой жизнью — этого достаточно.

Лилби ясно дала понять, что не отвяжется. Ладно, черт пока с этой Джеки. Он будет решать вопросы по мере поступления.

                                      ***

Она стояла перед ним на коленях. Абсолютно голая. Её грудь вздымалась, пепельно-розовые ореолы покрылись рябью мурашек. Памела потянулась к пряжке его ремня.

Что?

Маккензи пошатнулся — кровь прилила к паху. Голова с трудом поворачивалась, а картинка не поспевала за движениями. Рошель языком провела по припухшей головке, уздечке и дошла до основания.

Что, мать твою, она делала?

Натаниэль зубами втянул плотный воздух и запрокинул затылок — природа брала вверх, выбивая вопросы из головы. Потолок плыл, волнообразно изгибался.

Натаниэль целовал ложбинку между грудей, дорожкой спускаясь к чувствительному местечку. Он вдыхал сладкий аромат цветочного нектара, исходивший от её вельветовой кожи. Он языком раздвинул лепестки, приласкал сердцевину. Аккуратно. Едва дотрагиваясь.

У Маккензи срывало крышу.

Нэйт поддерживал её бёдра, которыми она подвиливала в такт движениям. Русые волосы спутались и хаотично лежали на подушке. Натаниэль убрал волосы, прилипшие к её распухшим губам, и толкнулся в влажное — черт побери, как она завела его — лоно.

Рошель не рвала глотку от стонов, она безмолвно хватала ртом воздух, изгибалась, стараясь дотронуться до желанного, господи, сводящегося с ума тела, кусала его предплечья.

Он нависал над ней, по-животному двигаясь, утопая в горячем теле. Маккензи ловил каждую её реакцию — сиплые, умоляющие, отчаянные вдохи, губами, не пропуская ни единого. Вырисовывал на тонкой шеё языком круги. Засосы, словно крупные мазки, появлялись от поцелуев-укусов. Ему хотелось пометить её целиком, чтобы на ней живого — нетронутого, не исследованного им — места не осталось.

На подсознании гремело: какого хрена?! Это же Рошель!

Натаниэль входил во всю длину, заполнял Мел до предела, вгрызался в нижнюю губу и цедил — какая же ты, твою мать, дьявольски горячая. И голос в голове замолкал — жар, который дарило её тело, вытеснял паршивые — здравые — мысли.

Из гортани вырывались рычащие стоны, когда Памела сжимала его мышцами, будто просила не останавливаться.

Нэйт наваливался, выжидал, пока удовольствие выжжет её изнутри, разорвётся гребаным фейерверком, оставит в её мыслях лишь одного человека.

Его.

Она цеплялась за скользкую спину, царапала — каменные от напряжения мышцы перекатывались, следуя за её касаниями. Рошель творила с ним какую-то дьявольщину, твою мать. Лава возбуждения низвергалась под чертовыми нервами, рецепторы посылали миллионы сигналов в мозг, что у Нэйта голова кружилась, глаза были выстланы красным бархатом  — хренов глюк системы.

По вискам ручьями тёк пот.

— Маккензи! Эй!

Нэйт открыл глаза. Памела в желтушном свитере с молочно-белой, чистой — какого хрена — шеей возвышалась над ним. Ядовитая злость овладела им. Он не мог ничего понять. Чемодан стоял у дверей.

Что за?..

Её ладонь покоилась у него на груди, ощущения ни хрена не сменились. Под её рукой быстро и с большой амплитудой пульсировало сердце.

— Ты ворочался... сильно... Я подумала.

Ворочался сильно... О, ну да, мать твою.

Её лицо не выходило из головы. Раскрасневшееся, с соблазнительно приоткрытыми губами. Натаниэль буравил молниями глаз её шею.

Серьезно? Какого черта?

— Наклонись.

— Что?

— Наклонись, говорю.

Памела послушалась. От неё пахло так же приятно, цветущей яблоней. Нэйт сглотнул, в глотке пересохло, сука.

— Что такое? Тебе плохо?

Да, очень, мать твою. Представить себе не можешь.

Ореховые глаза бегали по лицу Нэйта. Волнуется. Пф.

Посмотри, что ты наделала.

У неё на шее была маленькая родинка, раньше он не замечал. Маккензи грубо потянул её на себя и впился в нежную кожу, прикусывая. Она задергалась. Нэйт игнорировал — пьянящая дымка вновь обволокла сознание. Дикое желание искусать её всю, подмять под себя гнало кровь с бешеной скоростью. Он оттянул свитер и припал к ключице.

Как же она пахла, твою мать.

Руки Рошель были слабыми, она отталкивала его — безрезультатно.

В комнату постучали.

Кого принесло, сука!

— Спускайтесь завтракать.

Тринити. Убью к чёрту.

Маккензи ослабил хватку. Памела вырвалась, непонимающе смотря на него. Она дышала, как загнанная лошадь. Из её глаз градом срывались слезы. Она что-то кричала, ругалась на него, но Маккензи не мог оторвать взгляд от бордового архипелага ниже её подбородка.

Так определённо лучше.