Теннесси

Звук сирены отдавался гулом в ушах. Памела смотрела, как отдаляются два красных огня: задние фары мотоцикла. Плечи её дрожали от немой паники, охватившей тело.

Послышались голоса. Ученики стали покидать бал, образую пучки и переговариваясь между собой.

— Роберт всегда был слаб здоровьем, — они проходили мимо стоящей одноклассницы. Мел будто стала прозрачной. Призрачной. Воздух встал поперёк горла.

Её пытались отравить?..

Дымка с глаз спала, открывая настоящее. Страшное настоящее. В ушах стоял белый шум и стук собственного сердца.

Подростки забирались в свои машины и уезжали. Парковка пустела. А Рошель продолжала смотреть вглубь дороги, в исчезнувшие фары. В спину Маккензи. Будто он вот-вот вернётся, скажет, что это неудачная шутка и что случившиеся на вечеринке — постановка.

Она ждала, но он не приехал.

Ни через пять минут, ни через десять, ни через час.

А она продолжала стоять, потому что не могла сдвинуться с места — никогда не задумывалась, что опасность может подступить так близко.

Начался моросящий дождь. Крохотные капли показывались в свете фонаря и исчезали, разбиваясь об асфальт. Падали на оголенные предплечья девушки, на её бледные щёки, смешиваясь с солеными ручьями.

Она и не заметила, как заплакала. Слезы катились и застывали на губах. Памела судорожно вздыхала, обнимая себя. Тихая истерика. Разрывающая нутро на мелкие куски, кромсающая сердце и срывающаяся с губ бесшумным всхлипом.

— Мисс Рошель, — кто-то её позвал? — Мисс Рошель?.. Мы хотели бы с вами поговорить.

Памела сглотнула и медленно развернулась. Перед ней стояли школьный психолог и полицейский. Уголок её губ дернулся, исказившись в кривой улыбке.

— Пройдемте внутрь, — девушка качнула головой.

Внутри было сухо и тепло. Воспоминания выстреливали, сменяли друг друга, как картинки на старом проекторе.

Льющаяся кровь из носа. Стакан с отпечатком её помады.

— Меня хотели отравить?

— Не отрицаю.

— Памела, — она отшатнулась и увидела, что полицейский держит перед ней открытой дверь. И, видимо, держал уже достаточно.

— Да, спасибо, — девушка вошла в кабинет, в котором раньше никогда не была. Несколько диванов по периметру, карандаши и бумага на столе, и кулер.

— Ты можешь сесть, — Мел вяло огляделась и села на первый попавшийся диван.

— Мы уже разъяснили всем ученикам ситуацию, но тебя тогда не было, — сказал полицейский. Он стоял к ней вполоборота, смотря в окно. — И чтобы убедиться, что не возникло недопониманий, — психолог кивнула, — хотели бы прояснить случившееся. Ты, наверное, видела, что произошло с Робертом?..

Памела боязливо подняла глаза и перевела взгляд на психолога. Женщина в вязаном свитере ей улыбнулась.

«Почему она улыбается?»

— Да. Видела.

— Некоторые подростки весьма впечатлительны, — мужчина выдержал паузу, — и иногда видят всё в ином свете. — Мел сдвинула брови на переносице. — Более драматично, — он снова замолчал, будто подбирая правильные слова. — Кто-то из ребят испугался, что его отравили... Но...

— На самом деле он, Роберт, в последнее время был слаб здоровьем, — перебила психолог, — и у него поднялось давление.

Об этом говорили её одноклассницы?

— Давление? — тихо переспросила Памела. В кабинете пахло полевыми травами. Девушка уперлась ладонями в мягкий диван и отодвинулась подальше, облокотившись на спинку.

— Да, повышенное давление иногда приводит к кровотечениям из носа, — женщина махнула рукой и повернулась к полицейскому, который в подтверждение кивнул. Это же элементарно, верно?

Тогда к чему тут, собственно, полиция?

Видимо, Памела задержала изучающий взгляд дольше, чем было положено.

— Моя дочь учится здесь. Она запаниковала, позвонила, и я приехал, — психолог снова улыбалась и смотрела на высокого мужчину с седыми висками. В горле пересохло. Памела потянулась к кулеру и набрала стакан воды. Жидкость затряслась, перенимая тремор пальцев. Девушка заглянула внутрь и отставила стакан на столик, не сделав ни одного глотка.

— Я поняла, — твёрдо произнесла Мел, удерживая дрожь в голосе.

— Чудесно, — женщина поднялась с дивана напротив и повторила чуть тише, — чудесно.

История казалась убедительной. И Памела сама видела, как у её бывшего одноклассника периодически шла кровь из носа.

Значит, Маккензи пошутил?

Это ещё более мало вероятно, чем попытка её отравить — она не была уверена, что у старшеклассника вообще есть чувство юмора. Тем более он придержал стакан...

Да и разговор с психологом не принёс облегчение. В груди копошился комок напряжения. Потому что слабо верилось в радушную улыбку психолога и рассказ полицейского.

Откуда же тогда доносился звук сирены?..

Хотя, скорую мог вызвать любой человек. И слишком необоснованно было полагать, что она приехала именно в школу.

— Меня хотели отравить?

— Не отрицаю.

Виски заболели. Кому верить? Во что верить? В то, что пугало, но одновременно предостерегало — вдруг те люди захотят довести начатое до конца. Тогда... надо... Памела не знала, что надо. Впервые в жизни она не понимала, как поступить, потому что не видела разумных вариантов. И Пенсильвания: уютный дом, забота матери и понимание отца были отныне единственным выходом.

«Выход есть всегда. Думай-думай!» —вереница событий крутилась в голове, будто шарик на игральной рулетке.

Суицид или убийство?

— Она была дочерью одного очень влиятельного человека.

Маккензи. Айван. Драка. Маккензи. Айван. Разговор.

Мысли метались в голове из стороны в стороны, соединяя отрывки истории красными нитями.

Давай же! Давай же, что-то же должно быть!

Руки на шее. Тяжело дышать. Скрип ламината. Незнакомые голоса. Холодное прикосновение. Маккензи.

Давай же! Черт дери!

— Айван убил Кьянеи?

Смех. Снова Маккензи. Джеки. Всегда и везде Джеки. Всегда и везде таинственный Маккензи.

И никаких доказательств.

Слава Всевышнему, Лемюель вовремя ушёл.

Девушка забрала кардиган и вышла на пустующую парковку. Спертый, влажный после дождя воздух заполнил легкие. Памела оглянулась по сторонам, ощутив, как по спине побежали мурашки.

Господи, она боится улицы. Обычной школьной парковки.

Надо быстрее добраться домой.

С третьего раза она попала в замочную скважину, потому что дрожь в руках не унималась. В коридоре было тихо. Памела положила клатч, присев на корточки, и выдохнула. Ноги её подкосились; Мел облокотилась на дверь и съехала по ней. Платье задралось, легло складками и оголило ляжки.

Рошель всхлипывала, закусывала нижнюю губу, внутреннюю часть щеки и старалась вернуть спокойствие, которое всегда ступало с ней в ногу. Она чувствовала бессилие, сосущее под ложечкой.

Квартира размывалась из-за застывших в глазах слезах. Веки припухли и покраснели, а длинные ресницы слиплись от влаги. Памела потёрла лицо руками и подставила их под напор воды, визуализируя тревогу. Вот багряными ручьями она течёт по венам, врывается в линии ладони, утопает в узорах подушечек пальцев и, подхватываемая журчащей водой, утекает в канализацию.

И снова протяжный выдох.

Девушка поставила чайник и прислушалась, так, на всякий случай. Будто вот-вот опять скрипнет пол от чужих шагов. И тогда... что? Неизвестно. Но пока квартира молчала, а Памела вместе с ней.

— Нормально, все нормально, — шептала она в тишину и помешивала только что заваренный зелёный чай. Мел налила его сразу в кружку, хотя следовало бы дать настояться. Но Рошель не могла ждать — ей нужно было как можно скорее создать ощущение былой жизни. Вид на сумасшедший Чикаго. Табуретка. И чашка зеленого чая в руке.

Рошель всхлипнула, встала с табуретки, потому что: кого-я-обманываю? Себя? Бесполезно. И открыла окно. Вечерний ветер разбрасывал её волнистые волосы и хлыстал по лицу, словно отвешивая пощёчин: соберись, черт возьми. Стенки кружки обжигали руки, дарили мираж привычного вечера и удерживали над пропастью, в которую с бешеной скоростью летело сердце.

Мел сделала глоток и устремила взгляд в неопределенность: туда, где росли высотки и где огни города общались друг с другом, меняя цвета. В самое сердце Чикаго. Под окном иногда проезжали машины, нарушая идиллию.

Ключ вошёл в замок и совершил два тугих оборота. Памела выронила чай из рук, и он устремился вниз на асфальт и разбился вдребезги. Как и её сердце. Девушка резко повернулась, прижалась спиной к старой раме окна, которая врезалась в поясницу, и задержала дыхание.

Остался один поворот, и скрипнет пол.

Рошель не дышала и лишь ждала, как ждёт загнанная добыча своей участи. Телефон остался в сумке, а та лежала в коридоре: слишком близко к третьему повороту ключа.

Где-то в душе пискнула надежда, что пришёл Лемюель, пораньше отпросившись с работы...

Два с половиной оборота.

Памела посмотрела на ножи, прикреплённые к магнитной доске, и мотнула головой.

Это же самозащита.

Нет. Нет. Нет.

Если так суждено... такова её участь. Легкие качали воздух, как насос, наполняя кровь кислородом. Голова кружилась от учащенного дыхания; в крови желчью разливался адреналин.

Беги.

Куда?

Куда-то. Подальше отсюда.

Снова послышался скрежет: ключ вышел из замочной скважины. Шаги. Все тише, тише... дальше. Ни звука. Рошель чувствовала, будто тело спускалось, как воздушный шар: спина сгорбилась, руки опустились и безжизненно повисли вдоль туловища. Она сделала шаг от окна.

На фоне ревели двигатели машин.

А Рошель стояла в кухне и не могла поверить, что вновь прошлась по лезвию ножа, которое каждый раз любезно её находило и подставляла своё остриё.

Ей больше не хотелось плакать — она ненавидела чувствовать себя слабой. Но слезы без разрешения катились по щекам и жгли кожу.

Хватит.

Хватит!

Привыкшая к поддержке родных Мел, окунувшись в омут кошмара, почувствовала себя как рыба, выброшенная на берег. Песок — угроза жизни — забирался под чешую, а отсутствие воды — выбора — высасывало силы. И от этого не сбежать, потому что волны — спасение — не добираются до тебя, не подхватывают твоё тело, возвращая домой — в безопасность.

Жизнь не волшебная история с счастливым концом, где на малейшую опасность найдётся добро — смелый принц.

Тогда зачем именно это вбивают нам в головы? Надевают розовые очки, которые, когда снимаешь, не понимаешь, как существовать.

Голова трещала по швам, раскалывалась от боли. Миллионы мыслей и рассуждений лавиной обрушились на Памелу. Она так и не смогла уснуть, сидела на полу в платье, смотря в открытое окно. Холодный воздух заполнил кухню и укутал девушку в перину.

Начал звенеть будильник. Мел поднялась с пола и, пошатываясь, от усталости и пережитого стресса, кое-как добралась до комнаты. Там было куда теплее, чем на кухне, поэтому Рошель передернула плечами. Она скинула с себя платье, надела мешковатый свитер с горлом и села на кровать.

Мел устала. Глаза чесались и закрывались, но только стоило опустить веки, как мысли начинали гудеть, словно рой пчёл.

Попробуй уснуть, когда в мозгах улей.

— Ладно, в школе же ничего не случится. А потом.... — девушка потёрла виски, — надо поговорить с Леми.

Она говорила это вслух, убеждая в первую очередь саму себя, потому что разговор с братом нельзя было больше откладывать. Кто знает, что сулит ей будущее? Может, третий поворот ключа, а может, воду в лёгких .

Весенний ветерок трепал волосы на макушке брата. Они гуляли по парку; время перевалило за полночь, но было так же удивительно светло, как днём.

— Ведь мы когда-то вырастем... — Это был восемнадцатый день рождение Лемюеля. Жизнь открывала перед ним новые горизонты, и его нефритовые глаза светились изнутри желанием. — По-настоящему вырастем.

Памела молчала, смотрела, как шаркают её кеды, и улыбалась.

Он такой счастливый. Юный и счастливый.

— Я собираюсь заработать много-много денег, — именинник задрал голову и устремил взгляд на фонарь. — И уехать куда-нибудь в Маями... Знаешь, сидеть на берегу, пить коктейли и ничего не делать, — Мел усмехнулась и кивнула.

Лемюель питался собственными мечтами. Они толкали его вперёд, мотивировали, пока он не отказался от них, ради неё.

Леми пожертвовал всем, чтобы ей было хорошо.

— А у тебя, Мел, есть какие-то планы, мечты? — он растягивал слова.

— Я хочу стать частью Чикаго, — брат непонимающе на неё посмотрел. — Мне кажется, что Пенсильвания навсегда оставит свой след. След девочки из поселения, где ездят на повозках. А Чикаго другой. Безбашенный. И я... я словно лишняя, понимаешь?

Лемюель обнял её за плечи и потрепал по волосам.

— Пенсильвания течёт в твоих жилах, как течёт кровь старой Америки у индейцев. Это твоя история, Амиши — твой народ. Чикаго... это Чикаго. Это бешеный ритм, шум голосов и куча разбившихся мечт. Лучше подружиться с ним и быть способной вовремя уехать, чем стать частью и бояться покинуть город, когда это станет необходимо, — Памела переступала через травинки и слушала. Лемюель всегда красиво и завораживающе говорил. — А, возможно, станет, — её ореховые глаза с любопытством скользнули по его профилю, — потому что такие большие города, как медали, имеют две стороны. Ты ведь знаешь, что представлял из себя Чикаго в 30-х годах?

Девушка кивнула, но брат продолжил:

— В эти года Чикаго был столицей криминала. Правительство ввело сухой закон — запрет на спиртное, и город погрузился в хаос и насилие. Началась контрабанда алкоголя, появились спикизи — тайные пабы, мафиозные кланы, преступные группировки. А перестрелка на улицах была обычным делом. Как говорил Аль Капоне: «Ты можешь достичь добрым словом и пистолетом большего, чем просто добрым словом!» — он замолчал и прислонился виском к виску сестры. — Были времена... но не думаю, что сейчас Чикаго можно назвать «безопасным». Вот поэтому лучше уехать в Маями и сидеть на берегу Атлантического океана.

Рошель посмеялась и в шутку сказала:

— Умеешь ты красиво закончить, Леми.

Памела вытянула руки на парте и переплела пальцы.

Урок ораторского искусства она пропустила мимо ушей, балансируя между дремотой и бодрствованием. Голос учителя убаюкивал. На переменах она находила скамейку и присаживалась, упираясь взглядом в одну точку.

Потому что сил как-то совсем не осталось.

Ученики бегали по холлу, что-то передавали друг другу и смеялись. Дакс не появлялся; он не пришёл ни на первый урок, естествознания, ни на последующие. А, может, Памела его просто не заметила — лица людей перед глазами размывались в непонятные пятна, похожие на капли дождя. Она чувствовала, как стучит её сердце, наверное, из-за недосыпа и как дрожат руки.

Когда Мел столкнулась с Маккензи в коридоре, то лишь извинилась и прошла дальше. Хотя Маккензи ли был это? Точно сказать она не могла, потому что обратила внимание только на кожаную куртку. Но почему-то ей хотелось думать, что это был именно Натаниэль.

Забавно, что из всех людей, окружавших девушку, Маккензи знал больше всех. Больше Уинги, даже больше Леми. А Памела ничего про него не знала. Ничего, кроме родства с Тринити и непонятной дружбы вне школы с Айваном.

Но несмотря на это она слепо ему верила. И где-то в глубине души надеялась, что он за ней присмотрит.

Не будет же стоять в стороне.

А с чего бы вдруг ему «присматривать»?

Памела опустила голову на ладони, скрещённые на парте. Ещё один урок. Мимо. В наполненной людьми школе она чувствовала себя одиноко и голо. Словно совершенно не присутствовала ни на одном из уроков, не пыталась отвечать или улыбаться одноклассникам. Рошель будто наблюдала за собой со стороны: видела эту фальшивую, натянутую улыбку, блеклые красноватые глаза. И от ощущения отрешённости поташнивало.

Мел как раз собиралась обратно домой, когда заметила Дакса. Он прижимал кого-то к стене в гардеробе, схватив человека за грудки, и цедил сквозь зубы.

— Ты совсем чокнулся!.. — Уинги тяжело дышал. — Ответь мне, мать твою! Гребанный... гребанный... — он резко обернулся, и Памела опешила: его лицо было бледно-синее с желтоватым отливом. Он казался больным. — Мел'и... — голос парня изменился, смягчился, — извини, семейные разборки. Да, сладкий?

Дакс с небрежностью разжал кулаки, а затем разгладил помявшуюся ткань руками, словно стряхивая остатки своей злости. Человек, которого он держал, выпрямился во весь рост. Памела бегала обеспокоенным взглядом по темно-русым волосам.

Уинги кашлянул, и Тайсон мрачно кивнул.

— Ну что ж, мы пошли. Ещё свидание предстоит... — мечтательно сказал друг и потянул старшеклассника за локоть к выходу. Рошель нахмурилась — что-то Дакс переигрывал.

Может, так действует любовь?

— Ещё раз, ублюдок, подойдёшь к ней, я тебя урою, понял?  — Мел медленно надела кардиган и обомлела — это произнёс, словно рыча, Уинги.

Парень с игрушечными крыльями за спиной и любовью к клубничному блеску.

                                ➰➰➰Как пишут американцы, Хохо