Глава 12

Песок подо мной был горячим, почти обжигающим, как только что вынутое из духовкипеченье. Он прилипал к спине, к ногам, к локтям — и всё равно хотелось остаться. Лежать,слушать, как лениво плещется море, как щёлкают зонтики.Солнце било в лицо так щедро, будто это был его последний шанс этим летом. Воздух былнасыщен солью, солнцезащитным кремом и запахом абрикосового масла, которое Кларащедро размазывала по плечам, пока я, полулежа, прикрывала глаза рукой и мечтала оледяном кофе.— У меня ощущение, что я сейчас просто расплавлюсь, — проворчала Клара, вытягиваясьрядом на полотенце. — Если я умру от перегрева, скажи, что это было ради идеальногозагара.— Обещаю, — буркнула я, даже не открывая глаз. — Напишу на твоей табличке: «умерлакрасиво».Клара фыркнула, потом повернулась ко мне и прищурилась:— Слушай, если бы тебе сейчас пришлось выбрать между ужином с безупречным мужчинойи бассейном с ледяной мятной водой...— Я бы выбрала бассейн, — тут же ответила я. — А мужчину оставила тебе.— Щедро. Хотя... — Она откинулась на локоть, — если бы это был Рауль...Я приоткрыла один глаз и посмотрела на неё. Она подняла бровь.— Ну признайся, ты же сгорела бы в аду, лишь бы ещё раз провести с ним вечер.Я не успела ответить — телефон на полотенце завибрировал.Я потянулась, лениво, пальцами — и экран тут же ожил.Рауль:Хочу увидеть тебя сегодня вечером. Приходи на лодочнуюстанцию.Я замерла. Сердце будто на секунду замедлило ритм, прежде чем резко ускориться.Клара уже вытянула шею, чтобы заглянуть через плечо.— Ну здравствуй, и лучик. Это же Рауль?Я молча кивнула.— Лодочная станция? Это звучит почти интимно. Почти как сцена перед признанием влюбви... или убийством.— Спасибо, очень ободряюще, — пробормотала я.— Ну ты же понимаешь, это значит что-то. Он не просто появляется, он вызывает. У тебя тамточно не сердце, а пожарный маяк. Всё загорелось?Я посмотрела на экран. Пальцы будто невольно сжались.— Да, — выдохнула я. — Загорелось.Когда солнце начало клониться к закату, я уже ехала по набережной — дорога медленновилась вдоль воды, а воздух становился другим. Не таким душным, не таким тёплым. Чутьпрохладнее, с морской свежестью, которая будто специально вползала под платье,напоминая: вечер наступает.Я чувствовала, как между лопаток проскальзывает лёгкий мандраж. Не страх — что-то вродеэлектричества, предвкушения. Глупо было волноваться. Но тело не слушалось.Я свернула к лодочной станции — небольшая площадка у самого причала, где деревянныенастилы скрипели под ногами, а катера лениво покачивались на воде. Вода отражала небо:сначала бледно-голубое, потом с персиковыми и абрикосовыми мазками, словно кто-топролил цвет прямо с кисти на горизонт.Я припарковалась чуть дальше, у кромки дороги, и вышла, чувствуя, как ноги слегкаподрагивают. Ветер тронул волосы, и я тут же расстегнула верхнюю пуговицу платья —дышать хотелось глубже.Людей почти не было. Только один старик, неспешно убирающий снасти, и двое подростков,бросающих камешки в воду. Остальное — тишина. И лёгкое пение чаек вдали.Я прошла вперёд, по направлению к деревянному мостику. Лодки на фоне заходящего солнцасмотрелись как кадр из фильма — слишком живописно, чтобы не замедлить шаг .И вот он — силуэт у конца пристани. Рауль.Он стоял, прислонившись к перилам, в светлой рубашке, чуть развевающейся на ветру.Профиль чёткий, собранный. Даже со спины — напряжение в плечах, как будто он что-тообдумывал. Или ждал.Я остановилась на пару секунд, просто чтобы выдохнуть.Чёрт. Ты правда пришла.Я снова пошла вперёд. Шаг за шагом. Оранжевые лучи солнца уже касались воды, а вечерокутывал нас — не темнотой, а обещанием чего-то, что может начаться.Он услышал шаги — не обернулся сразу, только чуть наклонил голову, будто хотел дать мневремя подойти ближе самой. Как только я оказалась рядом, он повернулся. Глаза, как всегда,спокойные. Но не отстранённые. Слишком внимательные.— Ты пришла, — сказал он, как констатацию.— А ты сомневался?— Я никогда не угадываю, когда дело касается тебя, — он усмехнулся. — Это... освежает.Я встала рядом, у самого края, где доски скрипят под весом тела, и запах воды становитсягуще, чем воздух. Рауль оттолкнулся от перил, посмотрел на закат.— Знаешь, — начал он, — тут, на воде, всё всегда кажется проще. Пространство другое.Границы исчезают.— Только не у тебя, — заметила я, скрестив руки. — У тебя, мне кажется, всё наоборот.Слова — крепость. Глаза — дозор.Он медленно повернулся ко мне, не споря. Только чуть прищурился:— Может, потому что я слишком долго жил в мире, где откровенность — слабость.— А сейчас ты где?— На границе. — Его голос стал чуть ниже. — Между тем, кем был, и тем, кем хочу стать.Я смотрела на него. Его лицо ловило отблески заката: скула в мягкой тени, глаза — почтиянтарные в этом свете. Он был спокоен, но под этим спокойствием чувствовалась борьба.— Кто ты, Рауль? — спросила я тихо, но прямо. — Или Рафаэль?Молчание. Он отвёл взгляд, посмотрел на дальний катер, качнувшийся на волне.— Я не хочу быть для тебя загадкой, — наконец сказал он. — Но есть вещи, которые нельзявывалить сразу. Не потому что прячу. Потому что... хочу, чтобы ты сама поняла, когдабудешь готова. Чтобыъ... Не испортило.Я хотела сказать, что могу всё выдержать. Но не сказала. Потому что не знала.— Хорошо, — сказала я. — По чуть-чуть. Но только если ты действительно хочешь, чтобы язнала. Не играй в таинственность ради впечатления.— Это не игра, Вивьен. — Он посмотрел на меня внимательно. — Я просто боюсь, что еслиты узнаешь всё... ты исчезнешь.Я покачала головой.— Я не из тех, кто уходит из-за правды. Я ухожу, когда чувствую ложь.Рауль кивнул. В этом движении было согласие — не с моими словами, а с моим правом наних.Он на секунду замолчал, потом добавил:— Когда мне было семь, отец брал меня с собой на рыбалку. На старой лодке. Мы уходили нарассвете. Он всегда говорил: «Учись видеть шторм до того, как он начнётся. По ветру. Поводе. По птицам». Я тогда не понимал, зачем. А теперь — понимаю слишком хорошо.Он посмотрел на небо, где закат уже начинал выцветать, переливаясь бледно-золотыми бликами на воде. Молчал с минуту. Потом продолжил :— Я родом из Уругвая. Маленький дом на окраине, глиняный дворик, огромная кухня, гдевсегда что-то кипело... Семья была большая — шумная, живая. Постоянно кто-то приходил,кто-то уходил. Мы жили просто. Иногда чересчур просто. Но у нас всегда хватало любви.И... веры в то, что можно выбраться.Я удивлённо посмотрела на него:— Уругвай? Но ты так говоришь по-итальянски... будто Италия твоя родина.Он усмехнулся, слегка склонив голову набок.— Мне всегда нравился ваш язык. У нас в школе его преподавали — не идеально, но сдушой. А потом каждое лето к нашему соседу приезжал племянник из Италии. Такойзаносчивый, весь в дорогих майках и с акцентом... Но я всё равно тянулся к нему. Болтал,слушал, повторял. Мне было двенадцать, а я уже переводил ему уличные объявления.— Чтобы выговориться или впечатлить?— Чтобы быть хоть в чём-то лучше. — Он чуть улыбнулся. — Мне казалось что язык — этото, что даёт тебе шанс попасть в другой мир.Я снова посмотрела на него, в профиль — на эту смесь уверенности и какой-то почти детскойчестности в голосе. Казалось, он говорил это не для эффекта. Просто — потому что хотелсказать.— Ну , — сказала я мягко, — в этот мир ты попал. Даже очень уверенно.Он взглянул на меня. В его глазах снова мелькнула та искра — неприкрытая, жаркая, носдержанная.— Хочу сказать, тот кто делает мир лучше, только появившись. Это куда опаснее.Он остановился. Мы оказались у края причала. Под ногами скрипели доски, над головой —первые звёзды. Между нами — только ветер, запах водыОн стоял близко. Настолько, что, когда я вдохнула — ощутила запах его кожи. Не парфюма.Не геля для душа. Просто он. Тёплый, немного солоноватый, как камни, нагревшиеся днём уморя.Рауль смотрел на меня пристально, чуть наклонив голову, как будто хотел что-то рассмотретьв чертах лица, не вдаваясь в слова. Его пальцы не дотрагивались, но будто чувствовались где-то на запястье. И эта невидимая граница между нами натянулась почти до боли.— Ты часто так смотришь на людей? — спросила я, чтобы сбить ритм, но голос предал: внём дрогнула тонкая, почти нетерпеливая нота.— Только когда пытаюсь понять, не привиделись ли они, — сказал он. Медленно. И всё ещёне отводил взгляда. — Или когда думаю: если подойду ближе — исчезнут?— А если не исчезнут? — я подняла бровь, пряча волнение за вызовом.— Тогда это уже не иллюзия.Он сделал шаг . Маленький. Но этого хватило, чтобы всё зашевелилось внутри — как вода,когда её тронули камнем.— Вивьен, — сказал он, чуть хрипло. — Ты... слишком прекрасна для меня. Я не был готов.Я не ответила. Просто смотрела. В его глаза, в эту смесь искренности и силы, в эти слова,сказанные почти шёпотом, как если бы он боялся, что ветер унесёт их раньше, чем я услышу.Рауль поднял руку, провёл пальцем по моей щеке. Очень легко, почти мимоходом, но этокасание будто отразилось в каждом сантиметре кожи.— Не бойся, — прошептал он.— Я и не боюсь, — ответила я.И это было правдой.Но сердце — сердце бешено стучалоОн смотрел на меня, как будто мир вокруг перестал существовать — только я и этот мигмежду вдохом и решением. Лёгкий ветер тронул мою шею, а в следующую секунду Раульнаклонился ближе, резко, но не грубо, как человек, который слишком долго держал себя вруках.Его губы коснулись моих — сначала осторожно, будто спрашивая разрешения, но этодлилось ровно долю секунды. Потом — страстно, глубоко, так, будто в этом поцелуе быловсё, что он не говорил. Всё, что он скрывал. Всё, что держал внутри, боясь разрушитьхрупкое между нами.Его рука легла на мою талию, притянула ближе. Вторая — поднялась к моему лицу, большойпалец мягко коснулся скулы. Его дыхание смешивалось с моим, губы — настойчивые,жадные, будто он боялся, что я исчезну, если отстранимся хоть на секунду.Я чувствовала, как тело поддаётся — не от слабости, а от силы момента. Как будто всё, чтонакапливалось с нашей первой встречи, наконец прорвалось. Он целовал, как человек,который не просто хочет — который нуждается. В доказательстве, в прикосновении, в том,чтобы быть понятым.Мир стёрся. Прибой, вечер, прохлада — всё исчезло.Только он. Только мы. Только огонь между губами, между телами, которые ещё не слились,но уже были слишком близко, чтобы вернуться назад.Рауль отстранился на секунду — только чтобы посмотреть мне в глаза. Его дыхание былосбивчивым, взгляд — будто пьяным, но не от вина. От меня.— Прости... — прошептал он, но в голосе не было раскаяния. —я кажется перебарщиваю— не извиняйся, — ответила я. — Просто...Он снова наклонился. И этот раз уже был другим — более медленным, более чувственным,как будто поцелуй становился продолжением слов, которые мы ещё не осмелились сказать.И вдруг всё стало понятно. Всё — просто. Без объяснений. Без лишнего.Он — огонь. Я — воздух.И мы горим.Мы стояли молча, и это молчание было совсем не неловким. Оно было насыщенным. Какпосле слишком яркой сцены в кино, когда тебе нужно просто посидеть в тишине и всёпереварить. Рауль всё ещё держал меня за талию, я ощущала его тепло, его дыхание, лёгкоепокачивание настила под ногами.Я подняла на него глаза, чуть прищурившись от света, что уходил за горизонт, и, почти нераздумывая, сказала:— Иногда мне страшно, что сердце может спутать настоящую близость с красивойиллюзией...Она бывает такой убедительной.Он ничего не ответил сразу. Только взгляд стал чуть серьёзнее, чуть глубже. И в этой паузе ядобавила:— Надеюсь, что с тобой — не так. Что я чувствую правильно.Рауль снова притянул меня ближе, обнял крепче — будто хотел успокоить саму мысль осомнении. Его губы коснулись моей макушки, и голос прозвучал у самого уха:— Я тоже надеюсь.— И постараюсь сделать всё, чтобы ты никогда не перепутала.Мы пошли вдоль берега, растворяясь в вечернем Леричи. Небо уже полностью перелилось вгустую, тёплую синеву, дома светились мягким светом, и город будто выдохнул — безспешки, без туристов, только для нас. Запах моря теперь был прохладным, свежим, с ноткоймокрого камня и жасмина, который где-то цвёл в чужом саду.Рауль подал мне руку, чуть согнув локоть, и я почти не задумываясь, скользнула в этот изгиб.Он был тёплым, крепким — и вдруг показался удивительно естественным. Мы шли в паре,как будто делали это не в первый раз. Иногда он что-то тихо говорил, и я смеялась,запрокидывая голову, ловя в лицо вечерний ветер. Слова были ни о чём — и обо всём.Простые, мягкие, живые.Улицы становились всё уже, дома ближе, фонари — реже. Где-то в окне играло радио,слышался тонкий джаз. Мы шли медленно, будто не хотели, чтобы путь заканчивался.У подъезда Рауль остановился. Несколько секунд — тишина между нами. Он посмотрел наменя внимательно, почти серьёзно.— Пока называй меня Раулем, хорошо? — сказал он спокойно. — Со временем... я расскажу.Всё.— Хорошо, — тихо ответила я. — Я подожду.Он шагнул ближе. Не навязчиво — просто так, чтобы тепло от его тела накрыло меняцеликом. И склонившись, мягко коснулся губами моей щеки. Его дыхание едва ощутимокоснулось моей кожи.— Спокойной ночи, Вивьен, — прошептал он почти у самого уха. Я не ответила — толькокивнула.Он развернулся и пошёл прочь. Медленно, с той же собранной уверенностью, но теперь в егопоходке было что-то новое. Чуть меньше холода. Чуть больше... желания остаться.Я стояла у двери, не торопясь заходить. Леричи ночами было особенно красивым — как и он.Рауль. Пока — Рауль.