Глава 42: Тихий путь домой

Вечерний воздух, настоянный на аромате цветущей липы, обволакивал тихие улицы. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны деревьев, золотили черепичные крыши домов, словно рассыпая по ним горсти драгоценных монет. Саша и Алёнка шли по пустынной улице, плечом к плечу, их тени вытягивались далеко вперед, причудливо изгибаясь на потрескавшемся асфальте, будто стремясь опередить своих хозяев и первыми добраться до дома.

— Ну и денек выдался, да? — Саша, небрежно заложив руки в карманы джинсов, подбросил небольшой камешек носком кеда. Камешек, подпрыгнув несколько раз на шершавой поверхности, затих у обочины.

Алёнка, опустив голову, смотрела на свои видавшие виды кроссовки, словно в их потертостях искала ответ на мучивший ее вопрос.

— Ты ведь тоже видел… там, в фургоне?

Саша замедлил шаг, вынув руки из карманов. Он пристально смотрел на Алёнку, пытаясь уловить малейшие изменения в ее лице.

— Видел пустой фургон. И испуганных друзей. — Он наклонился, чтобы поймать ее взгляд, в котором плескался испуг, смешанный с тревогой. — Но если ты говоришь, что там было что-то еще… я тебе верю.

На повороте к ее дому, где в воздухе чувствовался тонкий аромат жасмина, Алёнка вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.

— Спасибо, — прошептала она, едва слышно, словно боялась нарушить тишину вечера, и неожиданно схватила его за руку. Ее пальцы дрожали, как трепещущие крылья ночной бабочки, но были теплыми, как всегда, напоминая о солнце, которое еще недавно грело их щеки. — За то, что всегда… вот так.

Его ладонь мгновенно отозвалась на прикосновение. Саша замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и кончики ушей нестерпимо горят.

— Э… это же само собой разумеется. — Слова казались ему неуклюжими и невыразительными, но он не мог подобрать других.

— Ты ведь… — Алёнка подняла глаза, в которых отражались первые, робко пробивающиеся сквозь сумерки, вечерние звезды. В ее взгляде плескалась надежда, граничащая с отчаянием. — Ты всегда будешь рядом? Даже если…

Она не договорила. Не нужно было. Саша и так прекрасно понимал, что она хотела спросить. Он знал о ее страхах, о темных тенях, преследующих ее семью.

Саша развернул ладонь и крепко сжал ее пальцы, давая понять, что его поддержка – не просто слова, а обещание, выкованное в пламени дружбы и зарождающейся симпатии.

— Даже если.

Они стояли под старым фонарем, который только что зажёгся с тихим щелчком, окутывая их мягким, желтоватым светом. Фонарь, словно старый мудрец, хранил молчание, наблюдая за робким признанием двух юных сердец.

Ее голова едва доставала ему до плеча, и Саша невольно ссутулился, стараясь казаться ниже, чтобы ей было удобнее смотреть в его глаза.

Его руки осторожно обвили ее спину, касаясь ее куртки, будто боясь раздавить что-то хрупкое и драгоценное.

Где-то в кустах зашевелилась сорока, вспугнутая их близостью, но никто не отошел. Они стояли, погруженные в свой маленький мир, где не было места ни страху, ни тревогам, только тепло и доверие.

Алёнка улыбнулась в его куртку, вдыхая знакомый запах стирального порошка и чего-то неизменно Сашиного – запах свободы, приключений и надежности.

— Завтра встретимся у фонтана? — спросил он, когда они наконец разошлись, оставив между собой небольшое пространство, наполненное невысказанными словами.

— Обязательно, — кивнула она, уже отбегая к подъезду. Ее силуэт быстро таял в вечерней темноте.

Когда дверь за ней закрылась, Саша вздохнул, полной грудью вдыхая вечерний воздух, и потрогал свое предплечье. Там, где она держалась, остались крошечные ожоги в форме ее пальцев – не физические, конечно, а отпечаток ее тепла, ее доверия, ее близости.

Он только ухмыльнулся, словно храня этот секрет только для себя, и помахал ей в окно, хотя знал, что она уже не видит. Этот жест был скорее для себя, как подтверждение того, что все происходящее – не сон.

А на крыше напротив что-то мелькнуло – будто кто-то в темном плаще резко отдернулся от края, заметив, что за ним наблюдают.

Комната в общежитии была залита мягким, уютным светом настольной лампы, отбрасывающей длинные, причудливые тени на стены. На экране ноутбука шептались актеры какого-то старого, черно-белого фильма, но Варя уже давно не слышала ни слов, ни музыки. Она сидела, поджав ноги под себя на старом, продавленном диване, и смотрела в стену, где трещина в штукатурке, извиваясь сложным узором, образовывала очертания, смутно напоминающие перевернутый ключ – родовой символ ее семьи, символ проклятия и предопределенности.

В комнате царила иллюзия уюта, тщательно созданная ее соседками:

• Снежка, свернувшись калачиком в углу дивана, обнимала подушку с вышитыми разноцветными снежинками, мирно посапывая во сне. Лицо ее было спокойным и безмятежным, словно ей снились радужные сны.• Маша сидела за столом, аккуратно разбирая засушенные травы, раскладывая их по маленьким льняным мешочкам. В комнате витал тонкий, терпкий аромат трав, создавая атмосферу спокойствия и умиротворения.• На столе дымились три кружки с чаем – мятным, ромашковым и… третья (Варина) уже остыла, покрывшись тонкой плёнкой.

— Может, сменим фильм? — Снежка, проснувшись от тишины, потянулась за пультом, зевнув и прикрыв рот ладонью.

Варя не ответила. Ее взгляд был прикован к стене, словно она пыталась прочитать в извилистой трещине ответы на свои мучительные вопросы.

Её пальцы сами собой потянулись к запястью, где под рукавом теплого свитера скрывался шрам – бледный след от ритуала, который провёл ее отец, ритуала, призванного пробудить в ней дремлющие силы, силы, которые она отчаянно пыталась подавить.

(Мысли Вари: "Если я уйду сейчас — они будут в безопасности. Тьма идёт за мной, а не за ними...")

Но следующая мысль была горше, словно глоток ледяной воды, обжигающий горло:

(А если я останусь — смогу ли их защитить? Или стану тем, кем меня хотели видеть?)

За окном ветер внезапно завыл, набирая силу с каждой секундой, хотя метеосводка не предвещала шторма. Ветви деревьев бились о стекла, словно в отчаянии пытаясь проникнуть внутрь.

Маша подняла глаза, остро почувствовав перемену в атмосфере. Чутье, отточенное годами жизни среди трав и лесных духов, никогда ее не подводило.

— Варь… ты в порядке? — спросила она, с тревогой глядя на подругу.

— Конечно, — Варя резко встала, отряхивая несуществующие пылинки со штанов. — Просто думаю.

Снежка приподняла бровь, сомневаясь в ее словах, но промолчала. Она уже научилась читать между Вариных слов, распознавать тени, скрывающиеся за ее непроницаемым взглядом.

В ванной, куда Варя заперлась, она уперлась ладонями в раковину, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Ее лицо было бледным, глаза – полны отчаяния и решимости. Она была готова к борьбе, к жертве, к чему угодно, лишь бы защитить тех, кто ей дорог.

Зеркало смотрело на Варю холодно, бесстрастно. И в этом бесстрастии таилась особая жестокость. Оно не отражало просто ее усталое лицо и запавшие глаза. Оно показывало нечто большее, нечто, что она отчаянно пыталась отрицать – Тень. Тень с красными, горящими адским пламенем глазами, стоящую прямо за ее плечом, словно дьявол-искуситель, ждущий своего часа.

Собственные руки, лежащие на холодной, шершавой поверхности раковины, вдруг показались чужими, незнакомыми, словно их заменили на руки кого-то другого, кого-то, способного на… что-то ужасное.

Варя скользила спиной по кафельной стене, словно беспомощная марионетка, оборвавшая нити. Холод проникал сквозь ткань джинсов, обжигая кожу, но она не чувствовала его. Все чувства притупились, а реальность расплывалась, уступая место воспоминаниям – ярким, как старые киноплёнки, чудом сохранившимся сквозь года, но обожжённым по краям огнем стыда и вины.

Память перенесла ее назад, в мир, который казался сейчас нереальным, словно сон, сотканный из света и тени.

Бесконечные коридоры родового поместья, словно лабиринты, полные тайн и секретов. Солнечные зайчики, проникая сквозь витражные окна, танцевали на полированных дубовых панелях, рассыпая по комнатам золотую пыль. Каждый шаг отдавался тихим эхом, напоминая о том, что она здесь – не просто гость, а часть этого древнего дома, часть его истории.

Запах старых книг и воска в библиотеке – ее убежище, ее крепость, ее маленький мир, где она могла спрятаться от жестокой реальности. Книги были ее друзьями, ее наставниками, ее проводниками в мир фантазий и знаний. Она часами пропадала между стеллажами, утопая в историях о героях и злодеях, о магии и тайнах.

Смех, легкий, как ветерок в сентябре, когда она гонялась с ним, между высокими, до потолка, стеллажами. Этот смех был ее настоящим сокровищем, чистым и искренним, еще не запятнанным кровью.

Новый библиотекарь, молодой и жизнерадостный, смеялся, глядя, как они прячутся в шкафах для редких фолиантов, как два непоседливых котенка, играющих в прятки в огромном, заброшенном замке.

— Варенька, только не порвите "Стихии древних"! — шутливо ворчал он, зная, что ее любопытство и энергия не знают границ.

А мальчик с песочными волосами, глаза которого светились озорством, шептал ей на ухо, прижимаясь так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке:

— Давай сделаем так, чтобы страницы зашелестели сами!

И ветер слушался их, словно они были его повелителями, перелистывая страницы книг в такт их звонкому смеху. В тот момент они казались всемогущими, способными управлять стихиями, создавать чудеса.

Вечера в красной гостиной, наполненные теплом и уютом.

Отец, величественный и строгий, с бокалом коньяка в руке, глаза горят гордостью, когда она укрощает искусственный торнадо над столом, демонстрируя свои растущие способности. Он видел в ней продолжение рода, хранительницу древних знаний и силы.

Мать поправляет ее позу, легкое прикосновение к плечам, словно благословение: "Ты — будущее нашего рода". В ее голосе звучала любовь и надежда, но за ними скрывалось что-то еще – тяжелое бремя ответственности.

Даже дед, вечно хмурый и молчаливый, кивает одобрительно, еле заметно, когда она разгоняет тучи над фамильным садом, защищая розы от неминуемого ливня. Его одобрение было дороже всех похвал, как печать качества, подтверждающая ее избранность.

Мальчик из библиотеки стоит в дверях, наблюдая за ней, завороженный ее силой. Его глаза широкие от восторга и восхищения. Он не знает, что ждет его через год, что его восторг обернется ужасом, а восхищение – смертельным приговором.

Ей 15. Чёрное платье с серебряными нитками (цвета пепла) жмёт под мышками, стесняя движения, словно символ траура, надеваемый еще до смерти.

Комната без окон, герметично изолированная от внешнего мира. На стене — герб семьи: орёл, разрывающий облако, символ силы и власти, но и символ жестокости и беспощадности.

— Ты готова стать настоящей хранительницей? — отец кладет руки на ее плечи, передавая ей свою силу и волю. Его глаза смотрят на нее с такой надеждой, что она не может ему отказать.

Мальчик из библиотеки стоит посередине круга, начерченного на полу мелом. Он улыбается ей, уверенный в ее любви и преданности. Ему обещали сделать ее помощником, доверенным лицом, ее правой рукой. Он не знает, что стал жертвой, пешкой в чужой игре.

Нож в её руках тяжелее, чем она ожидала, словно он сделан не из стали, а из свинца, давя на нее всей тяжестью греха.

— Просто повтори за мной, — шепчет мать, и ее голос звучит так нежно, как будто они разучивают новый танец, танец смерти.

Первый разрез — по его ладоням. Кровь капает в чашу, медленно и неотвратимо. Он не кричит, не сопротивляется. Он еще верит ей, верит в ее любовь.

Когда она понимает, что это не просто "кровь для клятвы", уже поздно. Она уже переступила черту, за которой нет возврата.

- Его глаза — сначала недоумение, потом медленно нарастающий ужас, расползающийся по лицу, как яд.- Губы шевелятся, пытаясь произнести слова, которые застревают в горле: "Варя... почему?"- Отец крепко держит её за запястья, не давая ей выпустить нож, когда она, обезумев от ужаса, пытается отбросить его, словно проклятую змею.

Ветер врывается в комнату, словно выпущенный из клетки дикий зверь (откуда? окон же нет!), свистит в ушах, заглушая все остальные звуки, словно проклятие.

Последнее, что она видит перед тем, как сознание отключается — его тело, падающее в чашу, и своё отражение в луже крови с красными глазами, отражение чудовища, которым она стала.

Варя дернулась, ударившись затылком о холодную кафельную стену ванной комнаты. Боль пронзила голову, возвращая ее в реальность. Зеркало перед ней треснуло по диагонали, словно разделив ее жизнь на "до" и "после".

На другой стороне стекла стоял он — песочные волосы, знакомая улыбка с ямочкой на левой щеке. Но в его глазах не было ни упрека, ни ненависти, только печаль.

— Ты помнишь теперь, — прошептал призрак, и это был не упрек. Просто констатация факта. Факт ее предательства, ее вины, ее проклятия. Теперь она помнит все. И эта память станет ее самым страшным наказанием.

Варя сжала кулаки до побелевших костяшек, ногти впились в нежную кожу ладоней, оставляя на ней багровые полумесяцы боли. Боль была слабой, почти незаметной, но она цеплялась за нее, словно утопающий за соломинку, пытаясь отвлечься от гнетущего голоса, шепчущего в ее голове: «Это ты. Ты привела их сюда. Ты — причина. Твоя кровь, твоя вина». Этот голос, хриплый и зловещий, отравлял ее сознание ядом вины и отчаяния.

— Может, мне просто уйти, — прошептала она, глядя на треснувшее зеркало, как на портал в другой мир, мир, где ее не было. — Если я исчезну, тьма пойдёт за мной, а не за ними.

Отражение мальчика в зеркале нахмурилось, словно ему не понравилась ее идея. Он склонил голову набок, будто разглядывая её с любопытством, а не с осуждением, как она ожидала. В его глазах не было ни злобы, ни презрения, только легкая грусть и… что-то похожее на сочувствие.

— Откуда ты знаешь, что это из-за тебя? — спросил он, и голос его звучал не как призрачный шёпот, доносящийся из потустороннего мира, а ясно и чётко, будто он стоял рядом, готовый поддержать ее в трудную минуту.

Варя замерла, словно ее окатили ледяной водой. Она не ожидала услышать от него… это.

— Что?

— Серьёзно, — он скрестил руки на груди, принимая серьезную позу, и в его движениях не было ни намека на страх, ни следа ненависти — только спокойная логика, холодный расчет. — Ты видела хоть одно доказательство, что эта тьма идёт именно за тобой? Или ты просто решила взвалить на себя всё, как обычно?

Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы объяснить, почему она так думает, но слова застряли в горле, словно комок шерсти. Она поняла, что он прав. У нее не было никаких доказательств.

— Ты не видела, как эта штука появляется. Не знаешь, откуда она взялась. Может, она вообще охотится на всех волшебников подряд. Или на город. Или на Ядвигу. Но нет — ты сразу: «Это я виновата».

— Но мой отец… ритуал… — голос Вари дрогнул, словно тонкая струна, готовая оборваться. Воспоминания о той ночи, пропитанной страхом и кровью, снова нахлынули на нее, захлестывая ее сознание.

— Твой отец — мудак, — сказал призрак просто, без злобы, как констатацию факта. — И если он что-то там наколдовал, это его грех, а не твой. Ты была ребёнком. Ты даже не понимала, что происходит.

Варя стиснула зубы, пытаясь подавить вспыхнувший гнев. Ей не нравилось, когда плохо говорили о ее отце, даже если он был виноват во всем, что произошло.

— Я держала нож.

— А он держал твои запястья. — Его слова, как удар хлыста, заставили ее вздрогнуть. Он видел ее насквозь, видел ее боль, ее страхи, ее вину.

Тишина повисла в ванной комнате, тяжелая и гнетущая. Только тихий шум воды, капающей из неисправного крана, нарушал ее.

Где-то за дверью Снежка засмеялась чему-то, и этот звук, такой обыденный и живой, врезался в Варино сознание, как глоток воздуха после долгого удушья. Этот смех напомнил ей о том, что у нее есть друзья, люди, которые нуждаются в ней, люди, которых она должна защитить.

Призрак мальчика улыбнулся, еле заметно, уголками губ. В его улыбке было что-то теплое и ободряющее, что-то, чего ей так не хватало.

— Ты всегда была ужасной перестраховщицей, — сказал он, покачав головой. — Помнишь, как в библиотеке боялась взять «Грамматику древних заклятий», потому что дед сказал, что она «не для детей»? А потом оказалось, что там всего пару страниц про кровь, и то — в метафорическом смысле.

Варя фыркнула, неожиданно для себя. Она и забыла об этом случае. В тот момент ей казалось, что "Грамматика" содержит в себе все самые страшные секреты магии.

— Ты… не злишься? — спросила она, боясь услышать ответ.

Он покачал головой, смахнув с лица невидимую прядь волос.

— Я злился. Лет пять. Потом понял, что злиться на тебя — всё равно что злиться на дождь за то, что он мокрый. Ты просто оказалась в эпицентре дерьма.

Он сделал шаг вперёд, и его пальцы коснулись трещины в зеркале, словно пытаясь дотянуться до нее, утешить ее.

— Но если ты сейчас убежишь, бросишь своих друзей — вот тогда я реально обижусь.

Варя глубоко вдохнула, наполняя легкие воздухом. Его слова вернули ей решимость, заставили ее взглянуть на ситуацию с другой стороны. Она не должна бежать. Она должна бороться.

— Что мне делать?

— Для начала — перестать вести себя как героиня дешёвой мелодрамы, — он закатил глаза, выражая свое недовольство ее самобичеванием. — Потом — рассказать им. Всё. Да, будет страшно. Да, они могут испугаться. Но если они твои друзья — они поймут.

За дверью раздались шаги. Кто-то приближался.

— Варь? Ты там вообще живая? — это была Маша, ее голос звучал настороженно, проникая сквозь тонкую перегородку.

Призрак улыбнулся в последний раз, подмигнул ей и растворился, как дым, оставляя ее наедине со своими страхами и надеждами.

Варя вытерла лицо тыльной стороной ладони, потянулась к ручке двери — и остановилась.

На раковине лежал маленький бумажный кораблик — точно такой же, какие они когда-то пускали в библиотечных лужах, когда проливали чай на старые фолианты. Этот кораблик, словно привет из прошлого, напомнил ей о тех днях, когда она была счастлива.

Она сунула его в карман, глубоко вдохнула, собираясь с духом, и открыла дверь.