Глава 40: Мелодия Ожидания

Над долиной Мышкина, словно тень вечности, навис скалистый утес. На его краю, в объятиях ночного ветра, застыл одинокий силуэт. Длинный, серый плащ развевался, как знамя скорби, а в руках, обернутых пожелтевшими бинтами, мерцала серебристая флейта. Звуки, рожденные ею, текли над спящим городом — тоскливые, пронизывающие, будто сама ночь, устав от молчания, запела о потерях.

Мртейн не просто наблюдал за Мышкином, он чувствовал его. Каждой клеточкой, каждой искрой жизни.

Огоньки в окнах, словно испуганные мотыльки, дрожали в унисон его печальной мелодии.Дым из труб, повинуясь невидимой руке дирижера, изгибался в причудливых танцах, рисуя в воздухе тайные, забытые знаки. Даже река, обвивающая город сонным течением, словно просыпаясь, ускоряла свой бег, когда из флейты вырывались высокие, пронзительные ноты.

Он видел все. Крошечные фигурки людей, словно куколки в театре теней, разворачивали свои короткие драмы под покровом ночи. Вот девчонка с рыжими волосами, Алёнка, бежит по мосту, словно преследуемая призраками. Вот старуха, Людмила, застыла неподвижной тенью на скамейке, поглощенная воспоминаниями. И даже тень Ядвиги, неуловимая и зловещая, мелькнула в окне библиотеки.

Но он оставался неподвижным, словно каменное изваяние, вросшее в скалу.

Пальцы его сжали флейту с неистовой силой, когда взгляд, темный и холодный, упал на фонтан в центре площади — на зияющую пасть, ведущую в подводный город, в обитель тьмы и забвения.

— Глупый кот… — прошипел он, и ветер, словно послушный гонец, донёс эти слова до самых окраин Мышкина, шепот еле различимый, не предназначенный для чужих ушей.

Бездействие его было оковано цепью причин, каждая из которых держала его в тисках:

Договор. Священное слово, данное Мороку. Он должен был ждать знака, момента, когда рухнет зеркальная тюрьма, удерживающая его повелителя.Варя. Её сила ветра, спящая, как семя под снегом, еще не проснулась до конца. А ему нужна была её мощь, её стихийная ярость, чтобы сокрушить преграды.Ядвига. Прямая схватка с ней – самоубийство, даже для него, чья сила была закалена веками.

Мртейн закрыл глаза, и в сознании, словно в мутном зеркале, возникли картины прошлого.

Как они втроём – он, Морок и… третий – стояли на развалинах древнего храма, омытые кровью и клятвами, поклявшись изменить этот мир, построить новую реальность на обломках старой.Как предательство, словно клинок из черного льда, разорвало их союз, оставив незаживающие раны.Как он получил эти шрамы, скрытые под бинтами, – не от врагов, а от рук тех, кого считал братьями, чьим словам верил больше, чем собственному сердцу.

Флейта взвыла, издавая пронзительный крик боли и отчаяния, и где-то в городе, словно вторя этому воплю, разбилось окно.

Он резко замолчал, словно кто-то коснулся его плеча ледяной рукой. Голову его дернулась в сторону леса, где, между темных стволов деревьев, мелькнуло что-то знакомое – силуэт в плаще с глубоким капюшоном, смотрящий прямо на него.

— Так ты жива… — прошептал Мортейн, и впервые за этот вечер в его голосе прозвучала не холодная ярость, а удивление, граничащее с надеждой.

Но когда он моргнул, видение исчезло, растворившись в тенях, словно его и не было вовсе.

Мортейн медленно поднялся, сбрасывая плащ с плеч. Под ним оказалась обычная городская одежда, темная и неприметная, – он был готов к тому, чтобы слиться с толпой, стать невидимым призраком Мышкина.

— Скоро, Морок, — произнес он в пустоту, и эхо подхватило его слова, разнеся их по окрестностям. — Я приду.

Флейта растворилась в воздухе, словно дым, унесенный ветром, а он сам шагнул вперед – и исчез, словно его и не было, оставив после себя лишь тишину и последние ноты печальной мелодии, тающие в ночном воздухе. Эти ноты, словно послание, словно обещание, неслись над спящим городом, предвещая скорую бурю.

Он медленно провел пальцем по запястью, под покровом бинтов ощущая рельеф старых шрамов. Это были не следы ножей, не знаки битв, а отметины от цепей – тех самых, которые он носил добровольно, во имя долга, во имя иллюзии братства.

"Он боится Морока. Боится меня, как тени, преследующей его по пятам. Но больше всего… он боится остаться ни с чем."

Мортейн едва заметно кивнул, словно подтверждая собственную мысль. В его глазах, холодных и глубоких, промелькнула искра расчета.

— Значит, нужно предложить ему нечто, что перевесит этот страх. Что-то настолько соблазнительное, что затмит даже кошмар надвигающегося хаоса.

Ветер внезапно заговорил с ним на языке, давно забытом, мертвом для всех, кроме избранных – на языке магов воздуха. Шепот его был резким и предупреждающим, словно лезвие бритвы, приставленное к горлу.

"Опасность."

Мортейн замер, мгновенно преобразившись. Глаза его сузились до тонких щелочек, как у волка, учуявшего присутствие охотника в заснеженном лесу. Окружающий мир сжался, оставив лишь острое чувство надвигающейся угрозы.

Где-то внизу, у самого подножия утеса, словно призрак, скользнула тень. Слишком быстрая и грациозная для смертного человека, слишком тихая и скрытная для дикого зверя. Она двигалась с такой неестественной легкостью, что казалось, будто сама ночь обрела плоть.

— Ах… значит, ты уже ищешь меня, — прошептал Мортейн, и на его бледном лице появилась хищная гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку. В этой ухмылке можно было увидеть и презрение, и предвкушение грядущей охоты.

Мортейн разжал пальцы. Серебристая флейта, символ былой тоски и утраченных надежд, рассыпалась в прах, подхваченный порывом ветра. Пыль серебристой дымкой взметнулась в воздух и бесследно исчезла, словно растворяясь в самой ткани ночи.

Он накинул капюшон, пряча лицо в тени. Плащ, словно живой, забился вокруг него, скрывая фигуру, сливаясь с окружающей тьмой. Он стал одним целым с ночью, ее порождением, ее тайной.

— До скорой встречи, Котенок…

Последнее, что осталось на обледеневшей скале, было лишь эхом его слов, словно зловещее обещание, застывшее в холодном воздухе.

Обрывок мелодии, тоскливой и пронзительной, застрявший между камнями, как осколок разбитого зеркала, отражающий лишь боль и отчаяние.След сапога, быстро покрывающийся инеем, словно попытка природы скрыть следы его присутствия, стереть его из памяти этого места.И чувство… необъяснимое, всеобъемлющее чувство, будто сам воздух вздохнул с облегчением, когда он исчез, словно тяжелый груз упал с его плеч, освобождая от невидимого гнета. Но это было лишь затишье перед бурей, предвестник грядущих перемен, что должны были обрушиться на тихий городок Мышкин.

Кровавый рассвет над Мышкиным, словно багряная рана, расползся по бледной коже неба. Ночь, несмотря на робкие лучи солнца, цеплялась за свои владения, и не все тени спешили отступить. В старом, заброшенном элеваторе на самой окраине города, где даже крысы, привыкшие к мраку и запустению, боялись селиться, воздух вдруг налился тяжестью, пропитавшись терпким запахом озона и гниющего дерева. Это был запах смерти и старого железа, запах забвения и предвестия чего-то ужасного.

В глубине элеватора, под вековыми завалами прогнившего зерна, в слое пыли и плесени, зашевелилась земля, словно в утробе чудовища, готовящегося к рождению.

Ржавые цепи, некогда удерживавшие мешки с зерном, теперь бессильно свисавшие со стен, зазвенели сами по себе, издавая жалобный, металлический стон, будто оплакивая свою утраченную функцию.Паутина в углах, словно седые волосы забытого божества, свернулась в плотные коконы, скрывая в своей шелковистой глубине нечто зловещее, что-то, что ожидало своего часа.Тени от покосившихся балок, словно живые, начали стекать в одну точку, собираясь в густую, черную массу, тянущуюся к старому зеркалу в раме из черного дерева, давно забытому в этом проклятом месте. Зеркало, словно око в иной мир, мерцало тусклым светом, обещая нечто страшное и неизбежное.

Из трещины, словно из раны, пронзившей зеркальную гладь, вытек черный дым, густой и вязкий, как нефть. Он клубился, пульсировал, формируясь в очертания человеческой фигуры – фигуры без лица, пустой маски, в которой каждый мог увидеть свой самый страшный кошмар.

-Наконец-то… – прошептал он голосом, похожим на скрип несмазанных петель старых ворот, голосом, от которого кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

В этот самый момент, словно повинуясь невидимому сигналу, распахнулись ржавые ворота элеватора. На пороге, освещенные багровым светом рассвета, стояли трое в серых плащах, их лица скрывали глубокие капюшоны. На рукавах плащей зловеще алел знак – перечеркнутый ключ, символ забвения, символ потери надежды.

— Мы принесли то, о чем вы договорились, — старший из них, высокий и худой, выступил вперед. В его дрожащих руках он держал мешок из черной кожи, грубо сшитый и источающий слабый, металлический запах.

Безликая тень изогнулась в подобии улыбки, от которой даже самые стойкие сердца могли дрогнуть. Это была не улыбка радости, а гримаса предвкушения, предвестие надвигающейся катастрофы.

-Кровь хранителя?

— Да. Последнего из рода Вальских, — прохрипел старший, его голос дрожал от страха и отвращения.

Мешок взорвался в воздухе, словно перезрелый плод, и алые капли, словно рубины, замерли перед тенью, словно ждали ее приказа. Затем, повинуясь невидимой руке, они начали собираться в сложный, геометрический символ, парящий над зеркалом, словно печать, открывающая врата в иной мир.

Тень запела – если это можно было назвать пением. Это был не голос, а скорее какофония звуков, смесь шепота, скрипа и воя, проникающая в самую душу, разрушая границы между реальностью и кошмаром.

Стекла в окнах домов, расположенных в окрестностях, покрылись сетью трещин, словно под ударами невидимого молота, готовые разлететься на мелкие осколки.Лужи на проржавевшем полу элеватора закипели ржавой пеной, словно в котле ведьмы, готовящей смертельное зелье.Кровь, парящая в воздухе, трансформировалась, словно живая, превращаясь в мерцающий портал, в зловещую дверь, ведущую в неизвестность.

И из этой двери вышла…

Девочка.

Лет десяти, не больше. Одета в рваное, грязное платьице, с выцветшей куклой в руках. Лицо ее было бледным и измученным, а в глазах, словно в бездонных колодцах, плескалась вековая печаль.

— Мама? — прошептала она, глядя на тень, и в ее голосе звучала детская надежда, смешанная со страхом.

Старший из пришедших упал на колени, закрывая лицо руками, словно пытаясь отгородиться от увиденного кошмара. Его тело сотрясалось от рыданий.

— Господи… Это же дочь Ядвиги! Та, что умерла триста лет назад!

Тень разразилась леденящим душу смехом, обвивая девочку, словно плащом, скрывая ее от мира, делая своей.

-Нет. Это не дочь Ядвиги. Это гораздо больше. Это дверь. И ключ. И оружие. Все в одном.

Девочка подняла куклу – старую, потрепанную, с выцветшими глазами – и в этот момент все фонари в радиусе километра взорвались, словно по команде, погружая город во тьму, предвещающую надвигающуюся катастрофу.

Далеко в центре города, в своей темной и уединенной обители, Ядвига вдруг вскрикнула, схватившись за грудь, словно ее поразил невидимый кинжал.

— Нет… Не может быть…

А в библиотеке, зеркало с Мороком, до этого лишь покрытое паутиной трещин, вдруг разверзлось, словно из его глубин вырвался адский огонь. Кровавые трещины расползались по зеркальной глади, предвещая его скорое освобождение, его триумфальное возвращение в мир живых.

Ядвига, словно древняя статуя, высеченная из камня самой тоской, стояла перед черным, зияющим проемом бывшего элеватора. Пальцы ее, тонкие и костлявые, впились в посох из черного дерева с такой силой, что костяшки побелели, словно кости, прорвавшиеся сквозь тонкую кожу. Воздух вокруг гудел низким, животным звуком, пробирающим до дрожи, словно сама земля стонала, ощущая присутствие незваного гостя, оскверняющего ее своим прикосновением. Рядом, словно сотканные из теней, материализовались Леший и Людмила, их силуэты дрожали в мареве искаженного пространства, словно призраки, вышедшие из тумана времени.

Тень в плаще не шевелилась, оставаясь неподвижной, как скала, устоявшая перед натиском веков. Лишь ветер, словно любопытный дух, шелестел его полами, приоткрывая на мгновение крошечную фигурку рядом – девочку, крепко держащую в руках старую куклу с вышитыми рубиновыми глазами, блестевшими в полумраке зловещим огнем.

— Это не она, — прошипела Ядвига, но голос ее, обычно властный и уверенный, дал предательскую трещину, выдав бурю эмоций, бушевавших внутри. — Моя дочь сгорела в колыбели. Это — подделка. Жалкая кукла из пепла и чужих воспоминаний, призванная посеять сомнение и страх.

Леший, словно пробудившийся от векового сна, шагнул вперед, и земля, подчиняясь его воле, вздыбилась у его ног, превращаясь в сплетение острых корней-клинков, готовых разорвать любого, кто посмеет приблизиться.

— Ты вызываешь нас, потревожила наш сон, чтобы показать жалкий фокус? Чтобы потратить нашу силу на бессмысленную иллюзию?

Тень разразилась смехом – звук сухой и резкий, как скрежет костей, рассыпался осколками по стенам элеватора, усиливаясь многократно и превращаясь в зловещую какофонию.

Людмила, хранительница нитей судьбы, взмахнула руками, и золотые нити, словно лучи божественного света, опутали девочку, вытягивая правду на свет, обнажая ложь, скрытую под маской невинности.

Кукла вдруг вздулась, ее фарфоровая кожа покрылась трещинами, словно старый пергамент, и лопнула, обнажив внутри нечто ужасное – черные вихри, скручивающиеся в спираль, словно портал в ад.Из рта девочки, словно из бездонной пропасти, полезли ржавые гвозди, острые и окровавленные, а глаза, до этого блестевшие рубиновым огнем, стали пустыми, черными дырами, поглощающими свет и надежду.Голос ее изменился, став старческим, хриплым и до боли знакомым. Это был голос, который Ядвига мечтала забыть, голос, который преследовал ее в кошмарах на протяжении трех веков.

-Ты правда думала, что мои сёстры сожгли меня тогда, Ядвига? Ты правда верила, что так легко избавиваться  от меня?

Ядвига остолбенела, словно пораженная молнией. Перед ней стояло нечто, что осталось от Марицы Криводут – последней волшебницы Огня, её бывшей наставницы, подруги и… предательницы, поглощённой Тьмой три столетия назад. Она думала, что навсегда стерла ее из истории, но Тьма, как оказалось, была терпелива и изобретательна.

Леший вдруг зарычал, словно раненый зверь, прикрывая глаза рукой, пытаясь отгородиться от надвигающейся опасности.

— Не смотрите ей в лицо! Она вытягивает силу через воспоминания! Она питается вашим страхом, вашим отчаянием!

Но было поздно – Людмила, чье сердце было открыто для чужой боли, уже качалась на ногах, словно подкошенная. В этом искаженном уродстве она увидела свою погибшую сестру, ее образ, затуманенный временем, но все еще живой в ее памяти. Боль утраты, казалось, пронзила ее сердце заново, лишая воли и сил.

Ядвига, собрав последние остатки воли, разорвала ожерелье на шее – ожерелье из пепла ее дочери, хранимое ею как символ утраты и вечной скорби. Пепел взметнулся в воздух, превращаясь в огненную бурю, испепеляющую все на своем пути.

Стены элеватора, словно под воздействием невидимого жара, расплавились, как воск, превращаясь в бесформенную массу, стекающую по земле.Тень в плаще вскрикнула, впервые за все это время проявив страх, закрываясь руками, словно пытаясь защититься от всепоглощающего пламени.Девочка-кукла рассыпалась в черный песок, словно ее никогда и не существовало, оставив после себя лишь запах гари и пепла.

Воздух вокруг Ядвиги гудел от переполняющей его энергии, искрился невидимыми трещинами, разрывая саму ткань реальности. Она стояла в эпицентре магического шторма, возвышаясь над хаосом, словно скала, омываемая яростными волнами. Серебряные волосы ее, словно сотканные из лунного света, развевались в невидимом вихре, танцуя свой безумный танец, а глаза… глаза, обычно теплые и мудрые, сейчас стали холодными, как лезвие ножа, отточенного веками. В них не осталось ни капли человеческого тепла, лишь ледяная решимость и безжалостная воля к победе. Она больше не была женщиной, обуреваемой страхом и горем, лишь оружием, выкованным отчаянием и закаленным веками борьбы с Тьмой.

Перед ее внутренним взором, словно на страницах древней летописи, мелькали обрывки воспоминаний, осколки прошлого, которые складывались в цельную картину:

Три сестры у древнего алтаря, озаренного пламенем жертвенных костров. Сестра Льда, облаченная в одежды цвета зимнего неба, сестра Ветра, чьи одеяния переливались всеми оттенками фиолетового и белого, и между ними… она сама, в багровых одеждах, словно сотканных из крови и пепла, – три сестры, сплетающие воедино нити защиты над миром, оберегающие его от надвигающейся Тьмы.Первая трещина в безупречной ткани защиты – роковой миг, когда Марица Криводут, чье имя теперь было проклятием, протянула руку к пламени алтаря, и ее глаза подернулись черной пленкой, словно отражая бездну, разверзнувшуюся в ее душе.Колыбель, охваченная пламенем, жуткие крики, разрывающие тишину ночи, Ядвига, отчаянно рвущаяся сквозь завесу чужой магии, пытаясь спасти свою дочь, но опоздавшая… слишком поздно.

Леший, словно пробудившийся от глубокого транса, взмахнул руками, и корни деревьев, словно живые, прорвали пол элеватора, опутывая тень Марицы Криводут своими цепкими объятиями.

— Ты думала, мы забыли? Ты думала, время залечило наши раны? Ты ошиблась, Марица. Твои злодеяния останутся в нашей памяти навечно.

Ядвига, словно исполняя древний ритуал, вонзила посох в землю, и элеватор, словно живое существо, содрогнулся в предсмертной агонии.

Магия ее, словно стихийное бедствие, обрушилась на Марицу Криводут:

Первый круг – золотые руны, выжженные в воздухе, вспыхнули ярким пламенем, очерчивая вокруг элеватора древние символы изгнания. Каждый знак, словно раскаленное клеймо, оставлял после себя дымящуюся борозду в самой ткани реальности, запечатывая портал, преграждая путь Тьме. Второй круг – фиолетовые молнии, словно змеи, начали стекать по посоху Ядвиги, образуя вокруг Марицы клетку из энергетических прутьев, потрескивающих от напряжения. При касании они оставляли на коже причудливые узоры, словно морозные кружева на стекле, – знаки, которые будут преследовать ее даже в загробном мире.Третий уровень – сама земля запела, глухо и протяжно, вытягивая из тени Марицы черные нити, словно корни дерева, пытающиеся вырвать с корнем ядовитый сорняк. Нити шипели, словно раскаленное железо, погруженное в воду, – это была ее жизненная сила, ее магия, которую отбирали у нее, чтобы вернуть земле.

Марица Криводут, словно загнанный в угол зверь, захохотала безумным смехом, полным отчаяния и злобы. Ее форма, неустойчивая и зыбкая, расплылась, трансформируясь, пытаясь избежать неминуемой гибели:

Стая ворон, черных, как сама ночь, взмыла в воздух, пытаясь вырваться на свободу, но, врезавшись в барьер, рассыпалась в прах, словно сгорев в адском пламени.Змея из пепла, извивающаяся и шипящая, скользнула по полу, пытаясь ускользнуть, но была раздавлена под ударом посоха Людмилы, рассыпавшись в мелкую пыль. И, наконец, последняя форма – кукла из рваной ткани, с вышитыми рубиновыми глазами, из которых сочилась черная кровь. Швы на ее теле кровоточили, словно зияющие раны, напоминая о муках и страданиях, пережитых ею.

Человек в капюшоне, словно очнувшись от оцепенения, рванулся вперед, игнорируя все опасности, и схватил куклу, словно это был последний шанс на спасение. Его пальцы, обернутые теми же пожелтевшими бинтами, что и у Мортейна, впились в тряпичную оболочку, вырывая из ее сердца черное ядро – крошечный горящий уголь, символ угасшей надежды и вечной Тьмы.

— Глупая старуха! — его голос, до этого искаженный магией, теперь звучал молодо и яростно, выдавая его истинный возраст. — Она же прародительница пламени! Ее нельзя убить, можно только…

Леший, не дав ему закончить, ударил кулаком о землю. Лозы, словно живые щупальца, взметнулись вверх, опутывая незнакомца с головы до ног, обездвиживая его.

Шипы, словно иглы, впились в его плащ, но не кровь потекла оттуда, а песок, рассыпаясь по земле, словно сквозь пальцы утекающее время. Капюшон, сорванный лозой, обнажил лицо подростка с мертвенно-бледной кожей, словно он провел всю свою жизнь в темном склепе.

Ядвига, словно хищник, приближающийся к своей жертве, подошла вплотную к пленнику, подняв его подбородок кончиком посоха, заставляя смотреть ей в глаза.

— Так вот он какой… "друг" Морока.

Юноша зашелся в приступе кашля, выплевывая на землю горсть пепла – последнего, что осталось от Марицы Криводут.

— Я… не друг… Я… его…

Людмила вдруг вскрикнула, упав на колени, словно сраженная невидимым ударом.

— Господи… Это же Ваня. Младший брат Морока. Тот самый, что умер в десять лет!

Наступила тишина, тяжелая и гнетущая. Даже ветер, казалось, замер в ужасе, не смея нарушить эту зловещую паузу.

Ядвига, словно очнувшись от наваждения, разжала пальцы на посохе, и он упал на землю с глухим стуком.

— Значит… они воскрешают мертвецов. И теперь у них есть моя дочь. Кто следующий? Чью могилу они осквернят, чтобы воплотить свои чудовищные замыслы?

Вдали завыла сирена – тревожный вой, пронзающий тишину ночи. Где-то в городе вспыхнул пожар, словно вспышка ада, предвещающая надвигающуюся катастрофу.

♫♪.ılılıll|̲̅̅●̲̅̅|̲̅̅=̲̅̅|̲̅̅●̲̅̅|llılılı.♫♪♫♪.ılılıll|̲̅̅●̲̅̅|̲̅̅=̲̅̅|̲̅̅●̲̅̅|llılılı.♫♪

https://t.me/trigers10 - мой Телеграм канал