Аудиофайл "Стыд.mp3"

Прошло около часа. Сирена лежала на диване, но сон был непозволительной роскошью. Ее мозг напоминал браузер со ста открытыми вкладками, и на каждой из них было лицо Стайлза. Она была уверена, что он наверху тоже не спит — вероятно, строит графики ее неадекватности и выводит формулу ее безумия.

Вдруг сверху донесся какой-то шум. Не шаги. А бормотание.

Любопытство, ее худший враг и лучший друг, заставило ее затаить дыхание. Он с кем-то разговаривает? По телефону? В такой час?

Поддавшись самому безрассудному порыву за весь день (а конкуренция была серьезная), она бесшумно соскользнула с дивана и, как шпион из низкобюджетного фильма, на цыпочках поднялась по лестнице. Она остановилась на верхней ступеньке, прямо у приоткрытой двери его комнаты, и прислушалась.

Он не говорил по телефону. Он говорил сам с собой. Или, точнее, с диктофоном на своем телефоне.

— ...так, заметка по делу «Сирена», — услышала она его приглушенный голос, и у нее все похолодело. — Субъект проявляет крайнюю степень непредсказуемости. Ложь неубедительная, но реакция на давление — атипичная. Эмоциональные качели в диапазоне от панической атаки до... неуместного флирта.

Сирена замерла, вжавшись в стену. Он записывает аудиодневник! О ней!

— Физический контакт вызывает... — он запнулся. — ...неожиданную реакцию. Как у субъекта, так и у... исследователя. Необходимо минимизировать.

Сердце Сирены колотилось так громко, что она боялась, он его услышит. Это было хуже, чем подслушивать. Это было вторжение в его мыслительный процесс.

— Поцелуй, — произнес он это слово так, будто оно было инопланетным, — следует классифицировать как акт агрессивной защиты. Нелогично, но эффективно. Выбивает из равновесия. Проклятье, это действительно выбивает из равновесия...

В этот момент, пытаясь лучше расслышать, Сирена слишком сильно наклонилась вперед. Ее рука скользнула по перилам, и она, потеряв равновесие, с глухим стуком налетела на дверь.

Дверь со скрипом распахнулась.

Сирена, как в замедленной съемке, ввалилась в комнату и неуклюже распласталась на полу у его ног.

Наступила гробовая тишина.

Стайлз сидел на кровати, держа в руке телефон, с экрана которого на нее смотрела красная кнопка записи. Он смотрел на нее. Потом на свой телефон. Потом снова на нее. На его лице было выражение такого вселенского ужаса и шока, какое она не видела даже когда он сталкивался с Канимой.

Она лежала на полу, одетая в его рубашку, растрепанная, пойманная на самом постыдном шпионаже в истории человечества.

— Э-э-э... — начала она, пытаясь хоть что-то сказать. — Мне послышалось, будто... ем-м-м... мышь скребется? Я пошла проверить. Для твоей же безопасности.

Это была самая жалкая, самая абсурдная, самая идиотская ложь, которую она когда-либо произносила.

Стайлз медленно, очень медленно, поднес палец к экрану телефона и нажал на кнопку «стоп». Затем он так же медленно положил телефон на кровать экраном вниз, будто хоронил улику.

— Мышь, — повторил он безжизненным голосом.

— Ага, — пискнула Сирена, все еще лежа на полу. Вставать не было ни сил, ни смысла. Хотелось просто просочиться сквозь половицы и исчезнуть.

Он провел рукой по лицу. Раз, другой. Потом посмотрел на потолок, словно моля всех богов, старых и новых, о терпении.— Правило номер два, Сирена. Помнишь? Границы. Не заходить в мою комнату. Оно продержалось... — он посмотрел на часы, — ...целых полтора часа. Новый рекорд.

Он встал с кровати и подошел к ней. Но он не стал кричать или злиться. Он выглядел так, будто у него закончились все эмоции. Он просто устал.Он протянул ей руку.— Вставай, мышь.

Сирена, красная как пожарная машина, ухватилась за его руку. Его ладонь была теплой. Он одним рывком поднял ее на ноги.

Они стояли в метре друг от друга. Тишина была настолько неловкой, что ее можно было намазывать на хлеб вместо арахисового масла.

— Так... — начал он, и его голос дрогнул от сдерживаемого... смеха? Истерики? Никто не знал. — Что ты успела услышать? Про «неуместный флирт» или уже до «агрессивной защиты» дошло? Просто чтобы я знал, на каком уровне стыда мы сейчас находимся. На «боже, убейте меня» или уже на «я ухожу в монастырь и меняю имя»?

Сирена закрыла лицо руками. Ей хотелось умереть. Прямо здесь. Немедленно.— Я... я ничего не слышала! — пропищала она сквозь пальцы.

— Врешь, — констатировал он с такой вселенской усталостью, что ей стало его жалко. — Ладно. Просто... иди спать. Пожалуйста. Прежде чем ты случайно подожжешь мой дом, пытаясь «починить проводку».

Он легонько подтолкнул ее к двери.

— И Сирена?Она обернулась, не смея убрать руки от лица.— Можешь не беспокоиться. Я сотру этот файл. А потом сожгу телефон. А потом и сам сгорю. От стыда. Спокойной ночи.

Он закрыл за ней дверь. Сирена скатилась по лестнице, зарылась в одеяло на диване и издала беззвучный вопль в подушку.

Это был не просто стыд. Это был тотальный, всепоглощающий, атомный стыд. Она визжала бы, если бы могла дышать. И где-то в глубине этого ужаса она поняла одну вещь.

Стайлз был прав. Они оба сейчас находятся на уровне «я ухожу в монастырь и меняю имя». И это, как ни странно, делало их почти равными.