Глава 9

Сандор молча откатился в сторону, оставив ее лежать на некотором расстоянии (и когда ее кровать успела стать такой ненужно широкой?). Не притянув к себе, даже не прикасаясь. Это надежнее чего бы то ни было убедило Сансу в реальности происходящего. Будь это «сон» или ее фантазия, она бы лежала сейчас, уткнувшись в его теплое плечо, постепенно выравнивая дыхание и все еще купаясь в неге после первой настоящей близости. Но все было совсем не так. Ее кожу холодил свежий ветерок из окна, а душу — обида и неуверенность. А Сандор... Скосив глаза, Санса неожиданно натолкнулась на ответный, тоже искоса и из-под ресниц, взгляд. Содержащий едва ли не больше непонимания, чем чувствовала она сама. Заметив, что она смотрит, Сандор резко выдохнул и прикрыл веки. В распахнувшихся через мгновение глазах уже сверкали первые искры знакомого раздражения. А ей так хотелось уже привычного тепла и комфорта... Впрочем, кто сказал, что это совсем невозможно? Просто вместо того, чтобы просто получить, ей придется набраться смелости — снова — и взять самой. И кажется, во всем этом крылась изрядная порция иронии. Вот только, продолжив размышлять, она рисковала растерять остатки одолженного у своей более старшей версии бесстрашия. Сколь бы мало того ни было изначально. Тихо фыркнув, Санса перевернулась на бок и, не позволяя себе помедлить, подумать, попытаться просчитать его реакцию, придвинулась вплотную, прижимаясь всем телом и укладывая голову на плечо. Мышцы под ее щекой мгновенно напряглись — и так же быстро расслабились. Спустя еще несколько тягучих секунд он высвободил руку и приобнял ее, позволяя прильнуть к его боку еще ближе. Чуть повернув голову, Санса легко прикоснулась губами к горячей коже, и удовлетворенно выдохнула, снова укладываясь на прежнее место. Так, словно всегда была здесь. Впрочем, именно так это и ощущалось. — Мы трупы, и я, и ты, если... когда об этом узнают, — хриплый голос вырвал ее из уютной полудремы, с которой Санса боролась из последних сил, желая продлить этот момент — драгоценное настоящее без тени беспокойства о будущем. Что ж, его слова однозначно помогли — сонливость как рукой сняло. — Не узнают, — выговорила она как можно увереннее, с трудом сглотнув: мысли и сомнения тоненькой струйкой начали просачиваться через полог блаженного умиротворения, и горло сдавило от первых проблесков понимания, сколького она на самом деле не знает. О том, как все было. И — что гораздо важнее — как все будет теперь. — Твоим горничным достаточно увидеть постель утром, и Серсея будет знать. Подняв голову, Санса убедилась, что выражение его лица полностью соответствует тону: ни обвинения, ни злости, лишь спокойная уверенность. Почему-то это подействовало намного сильнее, уколов острой вспышкой тревоги внутри. — Я скажу, что это... — она отвела глаза, чувствуя, как заливает щеки душный румянец, и едва слышно закончила: — Лунная кровь. Сандор хмыкнул, и на несколько мгновений в комнате повисло молчание, густое от неловкости. — Значит, есть шанс дожить до твоей свадьбы. Но не дольше, глупая моя Пташка. Джоффри, конечно, идиот, но не настолько, чтобы ничего не понять, да и ты еще не научилась врать настолько хорошо. Правда, всегда есть надежда, что Станнис справится первым. И снова — ровный, почти полностью невозмутимый тон, с едва заметной тенью какого-то мрачного, нездорового веселья. Санса невольно поежилась. Они будто и вправду были уже мертвы в его глазах, неотвратимо и неисправимо. И если его это, кажется, не пугало, то Санса хотела жить. Очень. Особенно после того, как убедилась, что жизнь вполне еще может быть счастливой, пусть не как прежде, но иначе, по-другому — может. Она очень хотела эту новую жизнь, манящие проблески которой видела почти каждую ночь, такие близкие, оседающие невидимой жгучей пыльцой на кончиках пальцев, на губах и в уголках глаз, зудящие потом весь день неутолимой жаждой — и остающиеся безнадежно недостижимыми. Что лишь усиливало желание до нестерпимого. А потому Санса постаралась подавить зарождающуюся панику и сосредоточилась на другом. «Моя». Короткое, почти случайное слово. Вот только у Сандора случайных слов не бывало, это она уже знала наверняка. Конечно, было бы лучше без «глупой», но... — Но это окончательно сведет на нет твои шансы стать королевой, — Сандор продолжил говорить, прервав поток ее мыслей. — Не то чтобы у тебя их осталось много после сегодняшней ночи — трупы, как правило, плохо смотрятся на троне и не задерживаются там надолго. Так спокойно и рассудительно. Если бы не все тот же легкий налет едкой насмешки, стоило бы поверить, что ему и вправду все равно. Совсем. Недоумевающе сведя брови, Санса приподнялась на локте и вгляделась в его глаза, пытаясь понять, откуда это-то взялось. Попытка разбилась о безучастный холод темной стали — ни отблеска эмоций. С таким выражением, а точнее, отсутствием оного Сандор... нет, Пес стоял обычно за спиной Джоффри. Но даже простых (ну ладно, очень внимательных и частых) наблюдений Сансе было достаточно, чтобы знать: это очень далеко от действительности. Там, за плотной маской невозмутимости и безразличия, всегда ярилась буря. Всегда. Разница была только в том, что именно составляло сердцевину этой бушующей стихии в каждый конкретный момент. Чаще всего это была злость. Но... далеко не всегда и не только. Что же ты так сильно хочешь скрыть сейчас? — Я не хочу быть королевой. И не буду. Как и женой Джоффри, слава Семерым, — проговорила она твердо, вслушиваясь в послевкусие от слов. Впервые сказанные вслух, они звучали... правильно. С чудесным оттенком ее маленького личного триумфа: что бы ни было дальше, по крайней мере клясться перед богами в любви к убийце отца ей не придется. Сандор тоже приподнялся и отклонился к изголовью, впившись в ее лицо острым взглядом. Который, правда, почти сразу же соскользнул ниже, на грудь, которую она по привычке и не подумала прикрыть — в конце концов, какой смысл пытаться, если все равно не можешь управлять своими руками? Вот только сейчас-то это не так, краснея, напомнила она себе, поспешно хватая простынь и накидывая ее на себя. Он поднял глаза, и Санса задохнулась от неприкрытого темного голода, сменившего холодный стальной блеск. Между ног, где до этого еще чувствовался легкий дискомфорт, вдруг стало горячо, и по всему телу невидимой щекотной дрожью прошла первая волна вновь пробуждающегося желания. Чуть поежившись, она сжала бедра, пытаясь пригасить разгорающееся пламя, и облизала пересохшие губы, заставляя себя смотреть только на его лицо, на мускулистые плечи, на исчерченную шрамами широкую грудь... Не ниже, пытаясь исподтишка проверить, хочет ли он ее снова так же сильно, как она — его. — Столько уверенности... — протянул он, бесстыдно шаря жадным взглядом по ее скрытому лишь тонкой материей телу, с легкостью улавливая и, без сомнения, правильно интерпретируя каждое движение, каждый неровный вздох. — Пташка научилась видеть будущее? От неожиданности Санса резко втянула воздух сквозь сжатые зубы, на мгновение подумав, что он... знает? Догадывается?.. Но тут же отбросила глупую мысль — в его голосе слышалась знакомая издевка, пусть и приглушенная, лишенная остроты и пыла, словно оставшаяся там в силу привычки, но никак не реальный вопрос. — А если так? — услышала она словно со стороны собственный голос. Будто снова оказалась во «сне». Но нет, это просто обычная ее способность говорить, не подумав толком, дала о себе знать, печально призналась Санса сама себе. Сандор приподнял бровь, и обожженный уголок его рта дернулся, словно он старался удержать усмешку. Или злился. — И что же ты там увидела? Внутренний голос твердил, что лучше не отвечать, лучше перевести все в шутку, пока еще можно, что это верный способ все испортить, но желание рассказать, желание разделить хоть в какой-то мере все, что она узнала с тех пор, как все это началось, его заглушило. Санса сделала глубокий вдох, собираясь с мужеством, и начала с самого важного: — Нас. Вместе. Мы были счастливы. О, Сандор, мы были так счастливы! Если бы ты видел, если бы... — О, я вижу, — перебил он, — вижу, что ты наконец дошла до предела. — Что? — переспросила она недоуменно, чувствуя, что происходит что-то... что-то нехорошее, что-то, чего она не могла понять, но... боялась. Заранее до дрожи боялась. — Дай угадаю — я был тем идиотом, который, как настоящий... рыцарь, увез тебя из твоей золотой клетки. Вот теперь едкую злобу открыто источал не только его голос, опустившийся почти до рыка, но и, казалось, все тело — неудержимыми колючими волнами. Санса поежилась, садясь и неосознанно отодвигаясь. Собственное обнаженное тело, прикрытое лишь тонкой простыней, вдруг стало ощущаться совсем беззащитным и будто бы чем-то... постыдным. Она закуталась плотнее. — Ты предложил... — Ну конечно, — он не дал ей договорить, мрачнея еще больше. Поднявшись одним движением, таким поспешным, будто кровать внезапно объяло пламя, он начал подбирать одежду. — Седьмое гребаное пекло, так вот к чему это было! Наконец-то решила воспользоваться уроками Серсеи, Пташка? — Что?.. — Уголки глаз начало пощипывать, но Санса отказалась это замечать. Как и то, что в комнате вдруг стало, кажется, в разы холоднее. Хотелось зарыться в меха, заткнуть уши и... уснуть. Тогда... там все будет в порядке. — Настолько отчаялась, что не побрезговала королевского пса в постель затащить? Вот только просчиталась ты, глупая Пташка. Чтобы выманить пса из удобной конуры и заставить предать хозяев, мало одной твоей... — Сандор, пожалуйста!.. — голос позорно дрогнул и сорвался, да и по щекам все-таки побежали соленые дорожки, но Сансе было уже все равно. Она даже не знала, что хотела сказать. Что могла бы сказать. Все разваливалось, таяло, как построенный из летнего снега замок. Непоправимо, стекая ледяными ручейками прямо по сердцу. — Пожалуйста? Да ты хоть задумалась на одно гребаное мгновение... — Сандор повернулся, прожигая ее взглядом, полным такой ярости, что Санса бессознательно отшатнулась и еще крепче вцепилась в простынь дрожащими пальцами. — Нет, конечно же нет, высокородной леди не положено думать о таких низменных вещах, как... — Он сжал челюсти едва ли не до хруста, словно физически удерживая слова внутри, затем резко развернулся и вышел. Последнюю деталь одежды — кожаный дублет — он надел в несколько быстрых и четких движений, пока шел к двери. Почему-то это въелось в сознание — его руки не дрожали. А еще так недавно... Санса помнила, будто все еще чувствовала кожей, едва уловимую, но присутствующую дрожь в сильных ладонях, дрожь, с которой он прикасался к ней — словно к чему-то хрупкому и бесценному. Почему же?.. Почему? Как так? Вопросы, на которые она не знала — или не хотела знать — ответов, продолжали кружить в голове, как стая хищных птиц, преследующих раненую, ослабевшую жертву, и слезы все никак не заканчивались, хотя в какой-то момент Сансе показалось, что в ее теле уже просто не осталось влаги. Что она высохла, сморщилась, словно иссушенный палящим безжалостным солнцем юга труп. По крайней мере внутри это ощущалось именно так. Вот только мертвецам не должно быть больно, а ей — было. Так, что каждый вдох казался наполненным мельчайшими осколками стекла, царапающими, режущими, рвущими в клочья и тело, и душу. Время от времени изо рта вырывался тоненький скулящий звук, и Санса зажимала его рукой, закусывая пальцы — будто ее было кому услышать. Глупая. Они были правы. Все были правы. Она на самом деле глупа. Неисправимо и безнадежно. И когда, вымотанная и уставшая, незаметно для себя она наконец соскользнула в сон, то и там ее преследовали лишь искаженные издевкой и презрением лица — Джоффри, Серсея, лорд Бейлиш, десятки придворных, которых она и видела-то изредка и мельком, и даже ее собственные горничные. И все они твердили одно и то же — хриплым голосом Сандора Клигана. «Глупая, глупая Пташка».