Глава 10

Санса стояла перед сердце-древом в богороще и не видела его. По правде, она не видела вообще ничего: глаза застилали тонкой пеленой слезы. А перед внутренним взором проносились картины, одна страшнее другой. Вчера все закончилось хорошо. Вчера ей повезло. Что будет сегодня? Завтра? Послезавтра? Когда именно везение, даже такое относительное, закончится? Помня предыдущие события, все с момента отбытия из Винтерфелла, Санса была уверена — скоро. Ничто в ее жизни не длилось долго. Ничто хорошее, по крайней мере. Последние три дня только подтвердили это. Стянув полы плаща, она попыталась закутаться плотнее, завиться в тяжелую ткань, как гусеница в кокон, и, может быть, проснуться кем-то другим... И зря, зря она подумала о сне. По щекам побежали свежие ручейки соленой влаги, а тело сотрясла новая волна дрожи, которая била ее, кажется, еще со вчерашнего вечера, несмотря на теплую погоду. Потому что сны... которые «сны», ей больше не снились. Даже это, последнее и ненадежное, убежище у нее отобрали. Сморгнув слезы, Санса попыталась рассмотреть могучий ствол сердце-древа. Она и сама не знала зачем. Как и не понимала, для чего вообще сюда пришла. Ведь и так уже было понятно — даже ей, при всей ее глупости, — что боги над ней посмеялись. Жестоко и изощренно. Может, она просто хотела спросить, за что? Или прошептать порцию бесполезных упреков, на которые никто, конечно же, не ответит, как и на ее молитвы прежде? Или просто поплакать наконец без вездесущих глаз, следящих за каждым ее шагом. Увы, те, взгляд которых она хотела бы поймать, упорно ее избегали. Правда, была еще и вполне практичная причина — попытка сбежать. Конечно, если Джоффри захочет, ее найдут и здесь. Санса снова содрогнулась. Не если — когда. Да, ей действительно повезло, и никогда бы раньше она не подумала, что ее удача может принять облик Серсеи Ланнистер. Но вчера, увидев ее входящей в покои Джоффри, Санса испытала невыразимое облегчение и постыдную, почти щенячью радость. Потому что возле очага, весело потрескивающего танцующим в нем пламенем, свернувшись почти в клубок, лежала... лежало... Санса не знала, кем была та девушка, может, горничной, может, судомойкой — на окровавленном теле не осталось ни клочка одежды. Зато там было много ран. И несколько арбалетных болтов, которые Джоффри поленился вытащить. На нее ему бы и так хватило. Санса стояла на коленях, ссутулившись, пытаясь стать как можно меньше, как можно незаметнее, готовая умолять, готовая прощаться с жизнью, готовая... ко всему. И дрожала от страха и невыносимого чувства беспомощности. Даже спустя целую ночь, беспокойную и почти бессонную, дрожь все еще не прошла, лишь чуть-чуть стихла — от крупной неконтролируемой, сотрясавшей ее так сильно, что сиру Боросу пришлось поддерживать ее под руку на обратном пути в ее покои, до мелкой, почти незаметной, которая накатывала удушливыми волнами вместе с парализующим страхом. Сансе даже показалось, что она увидела в глазах королевы настоящую жалость, когда та, осторожными и искусными речами убедив наконец Джоффри, что нареченной короля, пусть даже всего лишь дочери и сестре предателей, лучше оставаться более-менее невредимой хотя бы до свадьбы, не говоря уже о том, что живой, велела ей убираться сию же секунду. Никогда еще Санса не выполняла приказ с таким удовольствием и скоростью. А если бы Джоффри не внял уговорам своей матери, как уже бывало не раз? А если бы она пришла позже или не пришла вовсе? А если бы... Вряд ли вечером в покои короля наведался бы Бес, единственный, кроме королевы, который, кажется, еще имел хоть какое-то влияние на этого распробовавшего вкус крови монстра. Руки задрожали сильнее, и Санса обхватила ими себя, впиваясь в собственные бока через ткань плаща и платья. Дрожь не унялась, только на глаза навернулась новая порция бесполезных слез. Она задышала ртом, пытаясь хотя бы не всхлипывать. Но воздух застревал в сжатом спазмом горле, заставляя вдыхать все чаще и чаще — и все так же безрезультатно. За шумом крови в ушах она не слышала даже шелеста листьев под легким ветерком, а потому едва не вскрикнула, когда на ее плечах вдруг сжались чьи-то крепкие пальцы. В голове мгновенно вспыхнуло: «Снова!» Джоффри снова потребовал ее присутствия, и за ней пришли. И сегодня Серсеи там не будет. Никого не будет. Он сделает с ней все, что пожелает, а затем убьет. И может быть, это будет даже хорошо. После это наверняка будет хорошо. Будет самым настоящим благом. Она видела его вчерашнюю игрушку... Санса бы закричала, но все силы уходили на судорожные попытки вдохнуть, а воздуха все равно не хватало. Спустя мгновение ее развернули, резко, но не грубо, и ее взгляд столкнулся с темной, острой сталью знакомых глаз. — Что он с тобой сделал? — его голос хрипел больше обычного, едва не срываясь на звериный рык, а мрачное сверх меры лицо казалось предельно сосредоточенным, отчего все черты заострились, искажая привычный облик еще сильнее. Такое же крайнее напряжение ощущалось в удерживающих ее руках. Казалось, одно неверное слово или движение — и вся эта кое-как сдерживаемая ярость полыхнет как дикий огонь, уничтожая все в пределах досягаемости. Сандор выглядел... страшно. Не дождавшись ответа в течение нескольких секунд, он встряхнул ее и повторил вопрос, выговаривая слова с паузами, будто отрубая их. Или будто после каждого ему требовался этот крохотный промежуток времени, чтобы вернуть себе контроль над тем страшным, что клубилось в глубине серых глаз, пытаясь вырваться. Жажда крови, вот что это такое, подумала Санса завороженно. Звучало странно даже в мыслях, неправильно для человека, но... так подходяще. И совершенно неожиданно — успокаивающе. Она даже смогла вдохнуть, прерывисто и коротко, но смогла. — Санса! Но так и не смогла ответить, чем, очевидно, рисковала сейчас спровоцировать взрыв. Но он назвал ее по имени, впервые в реальности. Не Пташка, хоть она успела полюбить и это прозвище, — Санса. И он был здесь, в богороще, куда мог прийти только за ней и, кажется, не затем, чтобы доставить к королю... Как бы ни закончился их предыдущий разговор — прямо сейчас Сандор был с ней. Санса искренне хотела ему ответить, хотела сказать, что Джоффри не сделал ей ничего — не успел. На этот раз. Она хотела, даже открыла рот, пытаясь сформировать слова, но оттуда вырвался лишь всхлип, затем еще один, громче, а затем внутри будто что-то сломалось — и слезы хлынули неостановимым потоком. Под ее ладонями и лбом вдруг оказалась жесткая ткань его рубахи, в которую она судорожно впилась пальцами, комкая и царапая в поисках опоры, чего-то, за что можно зацепиться — чтобы не распасться полностью, не впитаться в землю под ногами десятками и сотнями соленых капель, неудержимо льющихся из глаз. Казалось, еще мгновение — и ее и вправду просто не станет... Но мгновение прошло, затем еще одно, и еще... Над головой прозвучало длинное замысловатое ругательство — приглушенно и нечетко, будто из другого мира, отделенного от того, в котором находилась она, плотной пеленой отчаянья и слез. Но широкие ладони на своей спине Санса почувствовала уже как нечто вполне реальное, возвращающее в реальность и ее. На какой-то миг они задержались, едва касаясь, затем ухо обдало теплым воздухом от резкого и шумного — полного раздражения — выдоха, и прикосновение стало увереннее, весомее, почти вжимая ее в твердое, абсолютно реальное тело. Санса удивленно замерла, даже плакать перестала, лишь рвано вдыхала и выдыхала пересохшим ртом, пытаясь взять себя в руки. В голове крутились разрозненные и какие-то отстраненные, почти чужие мысли: что ее поведение недостойно леди; что Сандор наверняка очень зол на нее за этот слезоразлив и использование его одежды вместо подушки и платка; что, судя по этой самой одежде, он не на службе... и вчера она его ни возле королевских покоев, ни в них не видела, он, верно, был в городе, может быть — не один... что она сама, без сомнения, выглядит сейчас просто ужасно, с опухшими глазами и красным носом, как какая-нибудь заморенная работой прачка... и что, наверное, ей пора успокоиться, отступить назад и начать вести себя подобающе. Зачем?.. Ей было хорошо. Здесь, в теплом кольце сильных рук, где весь остальной мир будто и не существовал. По крайней мере — не имел значения. Иллюзия — да, но такая сладкая, такая притягательная, что Санса не могла найти в себе сил от нее отказаться. Еще нет. Неэлегантно шмыгнув носом, она еще плотнее вжалась в широкую грудь, на мгновение позволив себе расслабиться, просто быть — в покое и безопасности. Еще чуть-чуть... — Твоя взяла, — прозвучало над головой резко и неожиданно, вырывая ее из состояния блаженного безмыслия, — завтра мы уезжаем из этой выгребной ямы. Наверняка она ослышалась, так ведь? После того как всего три дня назад он четко и недвусмысленно дал ей понять, что надеяться на его помощь бессмысленно и глупо... Отстранившись, Санса устремила полный сомнений и боязливого недоверия взгляд на его мрачное лицо, даже позабыв на время о собственном неприглядном виде. Серые глаза разве что молнии не метали, сверкая яростью и откровенной, острой и жгучей враждебностью, обожженный уголок рта раздраженно подергивался, а на скулах ходили желваки, превращая покрытую шрамами сторону в какую-то жуткую маску. Санса недоумевающе нахмурилась: он совершенно точно по-прежнему не имел ни малейшего желания ей помогать. Более того — похоже, активно боролся с явным не-желанием это делать. Тогда почему?.. — Будь готова. Ближе к вечеру, — Сандор говорил отрывисто, будто через силу. — И не вздумай паковать половину Крепости. Только самое нужное. Что может поместиться в одной седельной сумке. И все же, кажется, он полностью серьезен... В голове заполошно метались мысли, пустые и бессвязные, и в конце концов с языка сорвался совсем не тот вопрос, ответ на который она хотела бы узнать больше всего: — Как... Как мы выберемся? Станнис, я слышала, почти у ворот. В мгновение ока ее подбородок оказался захвачен в тиски цепких пальцев. — И каким гребаным образом это твоя забота, Пташка? — склонившись, почти прорычал он ей в лицо. — Ты добилась своего, можешь перестать трястись. Что бы ни сделал с тобой вчера этот сученыш... — Ничего. Королева... Пришла королева и... Там была... девушка... Но он не успел. Со мной — не успел. Показалось или мельчайшая частица напряжения ушла из его глаз и тела? — И не успеет уже, — голос звучал определенно спокойнее. — Я доставлю тебя к твоим родичам. Это все, что тебе нужно знать. Санса вдохнула. Какая-то часть ее сознавала, что она, конечно же, дышала и до этого, дышала все время, все три дня и даже последнюю кошмарную ночь и сегодняшнее утро, но только сейчас это почувствовалось по-настоящему. Воздух был свежий и теплый, насыщенный запахами моря и каких-то цветов. Воздух пах свободой и надеждой. Вкусно. Неторопливо, смакуя, она выдохнула и тут же втянула новую порцию. Улыбнулась, повинуясь растущей внутри волне пьянящей, искрящейся радости, пришедшей на смену страху и беспомощности, и, не задумываясь, поднялась на цыпочки и прижалась к его губам своими. Причудливое ощущение, завораживающее своей знакомостью — мягкость и жесткость в неравных пропорциях, — породило привычную же реакцию, отправив сотни крохотных щекочущих молний по ее нервам. Вот так должно быть. Санса с готовностью подалась вперед, пытаясь прильнуть еще ближе, впитать в кожу привычный комфорт его объятий, его присутствия, пытаясь уничтожить в памяти следы последних дней с их ужасающей, невозможной неправильностью, но оказалась вдруг с силой отодвинута назад. — Хватит! — слово ударило колючей плетью, взрезав сонное спокойствие богорощи. Утихшая было ярость вспыхнула с новой силой, заставляя все его тело едва ли не вибрировать от напряжения. Санса вздрогнула и невольно отпрянула, вспоминая с внезапной отчетливостью, что совсем недавно до дрожи его боялась. — Я же сказал, твоя взяла. Ты добилась, чего хотела. Хватит... — Сандор тяжело сглотнул, крепко сжав челюсти, словно на языке вдруг оказался комок яда, который он по каким-то причинам не хотел или не мог выплюнуть, и на мгновение сдавил ее плечи особенно сильно, почти болезненно, но закончил гораздо спокойнее и тише: — Хватит притворяться. Он резко разжал руки, будто обжегшись, и уже наполовину развернулся, собираясь уходить, к тому моменту, когда Санса преодолела ступор, в который ее затянул водоворот противоречивых эмоций. Тревога, обида, неуверенность, даже колкие, быстро тающие осколки старого страха — каждая тянула в свою сторону, каждая требовала своей реакции. Она понятия не имела, что делать. Что сказать. Чего не говорить, учитывая, что, кажется, любое ее слово злило его еще больше. Санса боялась — что только испортит все окончательно, что вызовет новую вспышку ярости и он просто передумает, что... Страхи множились и росли, грозя поглотить ее целиком. Но в какой-то неуловимый момент появился новый, появился — и погреб под собой все остальные. Страх, что если прямо сейчас она ничего не сделает, то на этом все и закончится. Нет, Сандор, вероятно, все же поможет ей выбраться из Королевской Гавани и вернуться к родным — в конце концов, он сказал, что сделает это, а ей он не врал, кажется, еще никогда. Несмотря на тревогу и опасения, какая-то часть ее была в этом уверена, уверена в нем и его словах. Да, он сделает ровно то, что пообещал. Но для них это будет конец. Всего того, что даже и не началось еще толком. Всего, что она знала только по «снам». Знала, попробовала на вкус — и была не уверена, что может обойтись без. И совершенно точно знала, что не хочет обходиться. А потому она постаралась отодвинуть растерянность и беспокойство подальше на задворки сознания и, шагнув следом, схватила его за руку. — Подожди! — Под холодным взглядом серых глаз те жалкие крохи смелости, которые ей удалось наскрести, начали испаряться ужасающе быстро, но Санса все же попыталась продолжить: — Сандор, я не... — Ты не — что? Что ты еще хочешь мне начирикать, Пташка? Ты не хотела? Ты не собиралась? Ты не думала? Точно, ты не думала. Ты хотела убраться отсюда, ты выбрала самого страшного и сильного из окружающих тебя монстров и придумала способ добиться от него того, что тебе нужно. Умно. Уроки Серсеи не пропали даром. Но ни о чем, кроме своего плана, своей цели, ты даже на секунду не задумалась. — Он снова держал ее за плечи, глядя прямо в глаза, придавливая тяжелым взглядом к самой земле. — Как, например, что выбранный тобой инструмент может оказаться не таким уж послушным. И отвезти тебя не к твоей семье, а куда глаза глядят, где никто и никогда не догадается искать. Оставить себе. Навсегда. — Он наклонился ниже, обдавая ее губы горячим дыханием. И взгляд, этот пронзительный, неумолимый взгляд изменился, потемнел, одновременно разгораясь буйными искрами ненасытного, первобытного желания. Ощутив прошедшую по ее телу дрожь, он искривил рот в недоброй усмешке и спросил: — Что, страшно? Страшно ей было, но совсем не по той причине, которую он предположил. Она по-прежнему боялась все испортить... еще больше. И по-прежнему не знала, как сделать лучше. Все ее время в качестве молчаливого наблюдателя (и бесправного участника) в жизни той, второй, Сансы ничем не могло помочь сейчас. Здесь и сейчас была она, гораздо моложе и неопытнее, и Сандор, верный — почти — Пес короля, а не любящий ее супруг. И если она хотя бы имела представление о том, как все может быть, как все должно быть, то он... Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в каком будущем не могла Санса Старк быть женой Сандора Клигана. Ее собственная мысль, совсем недавно казавшаяся непреложной истиной. Что их не может связывать ничто. И если бы она не видела собственными глазами, если бы не прочувствовала каждой частичкой тела и души иное, то верила бы в это до сих пор. Как Сандор. Осознание ошеломило, ударив, как порыв ветра в грудь, едва не заставив ее пошатнуться. Настолько просто и очевидно. Обидно, да, но если посмотреть его глазами... Ее размышления заняли всего ничего, но эти несколько мгновений молчания Сандор расценил как подтверждение. Она видела это: в том, как усмешка его стала еще мрачнее, выражение лица — жестче, а глаза — холоднее. И он явно собирался сказать что-то еще, что-то наверняка ранящее, уничижительное и несправедливое, что сам считал бы правдой. Потому что настоящая правда была известна пока только ей. Все, что нужно сделать, — показать ему. Призвав всю смелость, которая только нашлась, Санса решительно заявила: — Нет. Не страшно. На какой-то миг ей показалось, что сейчас последует новый взрыв, но Сандор лишь еще несколько мгновений испытующе смотрел ей в глаза, а затем произнес почти безразлично: — Хорошо. Может, не будешь тогда трястись всю дорогу, как помирающий птенец. — Отодвинувшись, он окинул ее еще одним изучающим взглядом. — Я сказал, что отвезу тебя к твоим родичам, Пташка, и я это сделаю. Но я не собираюсь слушать твое брехливое чириканье все это время. Поняла? — Но я не врала тебе! — Хватит. — Злость полыхнула было в серых глазах, но тут же и погасла, оставив вместо себя что-то, больше всего похожее на усталость. Усталость, приправленную доброй порцией горечи. — Я требовал от тебя что-то взамен? Требовал, чтобы ты раздвигала для меня ноги под каждым деревом на всем пути на Север? Нет, Пташка. Мне ни хрена от тебя не надо. Кроме одного — прекрати врать. Меня тошнит от твоего притворства. Твои родичи охотно найдут тебе какого-нибудь гребаного лордика в мужья, моргнуть не успеешь, ему и будешь голову морочить, сколько захочешь. Мне — не надо. На глаза навернулись слезы. Санса не могла бы сказать, что ранило больше: понимание, что все так и будет, что именно это мать и Робб и попытаются сделать, или то, как спокойно об этом говорил Сандор. Или то, что она, кажется, все-таки испортила все и, что бы ни делала, не могла исправить. — Нет, — прошептала она, упрямо качая головой. Тоненькие соленые ручейки с готовностью потекли по едва высохшим следам на щеках, но Сансе уже было все равно. Она не пыталась ни сдержать их, ни вытереть, ни спрятать — вряд ли все могло стать еще хуже. — Я не хочу... Чтобы кто-то прикасался ко мне... кто-то другой... — Она содрогнулась и жалобно всхлипнула. — Я не смогу. Нет. По его лицу прошла волна эмоций — слишком много и слишком быстро, чтобы понять. Он разжал пальцы, отпустив ее плечи, и отступил на шаг. — А чего ты ожидала от пса, Пташка? Что он сумеет не помять твои изящные перышки своими грубыми лапами? Ничего, уверен, твой высокородный супруг будет весь из себя утонченный — и никчемный — под стать твоим вкусам, глядишь, тебе еще и понравится. Санса моргнула. Затем моргнула еще раз и поспешно захлопнула рот, реагируя на отдаленную мысль, что выглядит она сейчас, должно быть, не только ужасно, но и до крайности нелепо: красноглазая, зареванная, еще и с некрасиво отвисшей челюстью. Но странные выводы, которые Сандор сделал из ее слов, поразили своей несуразностью настолько, что она даже плакать перестала. Внутри поднимались две противоборствующие волны: злости и какого-то нездорового веселья. Глубоко вдохнув, она подавила рвущийся наружу истерический смех вместе с желанием закричать, выплескивая бессильное раздражение. За кого он ее, в конце концов, принимает? Расправив плечи, она шагнула вперед и сказала, глядя ему прямо в глаза: — Я никому не позволю ко мне прикоснуться. Никогда по доброй воле... Никому, кроме тебя. — А мне, значит, позволишь? Под его взглядом, ставшим неожиданно нечитаемым, но ничуть не утратившим своей пронзительности, Санса вдруг почувствовала себя голой, всецело, пугающе обнаженной — до самой души и еще дальше, еще глубже. К щекам прилил жар, руки нервно задрожали. Захотелось прикрыться, а лучше — сбежать и спрятаться, но она лишь крепче сцепила пальцы и упрямо вскинула голову. — Да, — получился едва слышный шепот, но уже то, что она смогла это произнести, можно было считать достижением. Санса искренне понадеялась, что Сандору этого хватит. — Почему? Зря, видимо. Впрочем, не то чтобы она не узнала его за прошедшее время достаточно хорошо, чтобы не понимать, что ожидать от него в подобном случае чего-то другого, чего-то, кроме упорства истинного охотничьего пса, учуявшего добычу, до смешного наивно с ее стороны. Вот только понимание этого не отменяло необходимости что-то ответить. А она понятия не имела, что сказать. Точнее, как объяснить что-то настолько простое и в то же время настолько... невыразимое. Словами, по крайней мере. Потому, что его прикосновения казались естественными и необходимыми — как воздух? И зажигали ее кровь невыносимо сладким пламенем, заставляя чувствовать себя живой и настоящей. Потому, что она отчетливо помнила его объятия, как если бы они запечатлелись прямо на коже, помнила тепло, и комфорт, и ошеломляющее чувство принадлежности? И безопасности. Там, во «снах», он порой и близко не соглашался с ней, рычал и фыркал, сопротивляясь до последнего, но в итоге... в итоге все равно делал так, как хотела она. Да зачем далеко ходить? Здесь и сейчас он делал, по сути, то же самое. Или потому, что в его присутствии могла быть собой, той, повзрослевшей, более смелой, более свободной, но по сути — той же самой Сансой Старк, всегда мечтавшей, если отбросить внешнюю блестящую обертку, любить и быть любимой? С ним она чувствовала именно это, всем своим существом. По крайней мере там. Здесь... она любила, не имело больше смысла отрицать правду, но Сандор... Той памятной ночью, три дня назад, Санса могла бы поклясться перед богами, что и он — тоже. Она чувствовала это, в каждом его движении, в каждом прикосновении... И даже помыслить не могла о том, чтобы не чувствовать больше, лишиться навсегда того чудесного ощущения полноты и цельности, которое это порождало в ней. Лишиться... смысла. И пусть последние дни почти уверили ее, что так и будет, что это — все, но затем Сандор пришел за ней сюда и перевернул снова все снова с ног на голову. Или, скорее, наоборот — вернул на место, раскрасив поблекший было мир крохотными проблесками надежды. И сейчас она знала без тени сомнения, чувствовала глубоко внутри — под кожей, в сердце, в костях и мышцах, — что за прошедшие месяцы между ними протянулись невидимые нити, привязавшие ее к нему неотделимо. Ей бы хотелось сказать «связавшие их», но голос разума, звучавший удивительно похоже на голос самого Сандора, не уставал повторять, что она, глупая, наивная Пташка, должна уже наконец прекратить витать в облаках и бредить сюжетами своих дурацких песенок. Но даже то, что она готова была с ним согласиться, ничего не меняло. Санса чувствовала, как при одной мысли о том, чтобы быть вдали, не с ним, эти самые нити неприятно натягиваются, ноя и дергая нарастающей пульсирующей болью. Боги, да она все прошедшие три дня чувствовала именно это! Невыносимое, мучительное растяжение, будто от нее медленно, но неумолимо пытаются оторвать кусок — от всего тела сразу. И больше всего на свете ей хотелось никогда больше этого не ощущать. Так что, кем бы ни был тот, кого ей при первом же шансе, без сомнений, подберет семья, каким бы достойным человеком ни оказался — даже если бы ей удалось каким-то чудом подавить отвращение, наполняющее все ее существо при мысли о ком-то другом рядом, настолько близко, — ей просто нечего было бы ему предложить. После того, как порвутся эти невидимые, существующие, увы, только для нее связи, от нее, Санса была уверена, мало что останется. Если останется вообще. И что-то ей подсказывало, что Сандор не поверит ни единому слову, если она попытается все это ему сейчас объяснить. Под ее правой ладонью билось сердце. Только осознав это, Санса поняла, что неосознанно положила руки на грудь Сандору, потерявшись в своих мыслях. Он все еще ждал ответа, выглядя по-прежнему мрачно, враждебно и отстраненно для всего окружающего мира. Если бы было кому смотреть, конечно. Но торопливый ритм под ее мелко подрагивающими пальцами говорил о другом. Сильные и частые... слишком частые удары, казалось, прокатывались волной по руке, отдаваясь эхом в ее собственной груди. Как он сказал? «Я бы рычал еще больше, пытаясь понять, что тебе от меня понадобилось»? Ну что ж, никак не скажешь, что он оказался не способен предугадать собственную реакцию. — Потому что хочу, — ответила она наконец, нервно облизав пересохшие губы. — Почему? — повторил он настойчиво, склоняясь к самому ее лицу и снова сжимая плечи железной хваткой. Будто именно сейчас она бы вдруг захотела убежать. А ему требовалось, с важностью на уровне жизни и смерти, узнать ответ. Вот только ему и правда нужно было знать — Санса видела. Где-то там, в далеком будущем, она умела быть смелой, говорить открыто и верить, что он ее поймет... Но разве они другие люди? Здесь и сейчас они те же, верно? Верно же?.. Словно имея собственную волю, ее руки скользнули вверх, одну ладонь царапнула пробивающаяся щетина на его правой щеке, вторую — грубые кривизны искореженной плоти на левой. Сандор вздрогнул. Едва заметно, почти неощутимо, но они были слишком близко сейчас, чтобы не почувствовать. Как он наверняка чувствовал легкую дрожь в ее пальцах и учащенное дыхание, а может, даже слышал заполошный стук ее словно пытающегося вылететь из грудной клетки сердца. Сделав глубокий вдох для храбрости (и наотрез отказавшись слушать противный голосок внутри, пытавшийся глумливым шепотом добавить: «...несуществующей»), Санса плотнее прижала ладони к его щекам, удерживая на месте то ли его, то ли себя — она бы не сказала точно. — Потому что не могу представить, как это — больше никогда... — несмотря на все приготовления, голос дрогнул и глаза снова защипало, — никогда не чувствовать... тебя, твоих прикосновений, всего того, что чувствую, когда ты рядом. Не могу... и не хочу представлять. Она хотела бы добавить что-то еще — может, рассказать, в какой ужас ее приводит такая перспектива, может, просто попросить ей поверить, хотя бы чуть-чуть, — но горло перехватило, и слова застряли там колючим комком с горьковатым привкусом недостаточности и бесполезности. Может, и к лучшему — любые ее речи прежде делали все только хуже. Но сейчас... Что-то в его глазах поменялось, совсем немного, но все же. Неумолимая холодность стали заметно смягчилась, приобретя нехарактерные оттенки удивления и... сожаления? Горечи? — Глупая моя Пташка... Сердце на мгновение сжалось, пронизанное в равных пропорциях страхом и восторгом. Нужно что-то сказать. Вот прямо сейчас. Не молчать, раздумывая над значением слов и взглядов. А открыть рот и... Санса с трудом сглотнула. — Может, и глупая. Но твоя, Сандор. Только твоя. — Ты понятия не имеешь, о чем чирикаешь. Даже не представляешь. Сейчас ты поешь сладко и, похоже, даже сама в это веришь, но если я тебя послушаю... — Одна широкая ладонь вдруг оказалась на ее затылке, зарываясь в волосы и заставляя запрокинуть голову, а вторая спустилась на талию, крепкая и уверенная, как якорь. — День за днем, ночь за ночью рядом, прикасаться к тебе, брать тебя снова и снова, готовую и даже с виду желающую того же... Пес уже не выпустит из своей хватки кость, которую распробовал. Я не отпущу тебя, понимаешь ты это, маленькая наивная Пташка? Никогда, никуда и ни к кому. А ты захочешь. Уйти, сбежать к хреновой, долбаной матери, как только откроешь наконец глаза и осознаешь, на что согласилась и от чего отказалась. Но не будет больше для тебя ни просторных покоев, ни роя слуг, готовых выполнить любой твой каприз, ни кучи сундуков с дорогим тряпьем, ни всех этих гребаных блестящих цацек, которые ты так любишь. Ни твоей семьи, — его голос, поднявшийся было до угрожающего раскатистого рычания, внезапно потерял в звучании и твердости, превращаясь в царапающий странной, неправильной интонацией хриплый полушепот: — Только я. И как скоро ты запоешь совсем другую песенку? — Мне достаточно. — Достаточно? — Он коротко, без капли веселья рассмеялся. — Ты и правда ни хрена не понимаешь. Старый бешеный пес, вот и все, что у тебя будет. Да, готовый разорвать каждого, кто посмотрит на тебя криво, но и только. Ты не знаешь, не можешь представить, какая это жизнь... какой я... Все в облаках витаешь, даже сейчас. — Сандор, я... — Ты, если хочешь себе хорошей жизни, вернешься в лоно семьи, примешь кого они там тебе подберут и забудешь все это, как страшный сон, Пташка. И на этом будет все. Ты просто не знаешь... — повторил он тише, словно напоминая самому себе скорее, чем ей, и осторожно провел ладонью вниз по ее щеке, легко коснувшись нижней губы подушечкой большого пальца. Знакомое движение — будто у него под рукой нечто очень хрупкое и ценное и он понятия не имеет, как это не разбить. Она узнала. Как и взгляд. В котором видела все то, что, по правде, совсем не ожидала увидеть прямо сейчас, так скоро. Санса улыбнулась, в который раз за утро пытаясь сдержать подступающие слезы. Вот только теперь они наконец-то не имели никакого отношения к огорчению или страху. — Здесь, — она дотронулась до внутренней стороны его левого предплечья, — тебя достали копьем при взятии Королевской Гавани во время восстания Роберта Баратеона. Здесь, — ее рука скользнула на обтянутый грубой тканью рубахи бок, — полоснули ножом в одной из безымянных забегаловок в Блошином переулке несколько недель спустя. Здесь, — она постаралась заставить свой голос звучать ровно, опустив вторую ладонь на его правое бедро, — след от меча одного из гвардейцев городской стражи, рискнувшего проучить тебя за острый язык на тренировке года два спустя. Ты его убил. Это... — она переместила руку на твердый, мускулистый живот, на следующий из самых крупных шрамов, но Сандор накрыл ее кисть своей и перебил: — Ты не можешь этого знать. Не вопрос — утверждение. Но в серых, настороженно прищуренных глазах плескалось сомнение. — Но я знаю. Случайность на самом деле, просто следствие одного вечера, когда та, другая она затеяла игру, прикрываясь смешной даже для Сансы отговоркой, будто хочет до мельчайших деталей знать тело и прошлое собственного мужа, но боится, что начала забывать некоторые подробности. Ну, по крайней мере насчет тела была правда — исследовала она его действительно добросовестно и неторопливо. Точнее, мучительно медленно для них обоих. А еще точнее — для всех троих. Хотя в итоге Санса осталась с ощущением глубочайшего, костерасплавляющего удовлетворения и неплохим багажом знаний. Например, как довести выдержанного, закаленного воина с репутацией хладнокровного мясника до состояния полуневменяемости и совершенно дикой, звериной жажды, ясно видимой в глазах, без единого поцелуя или прикосновения к... самому важному. Или что чем дольше ожидание, тем ярче и сильнее удовольствие. И что Сандор способен проявлять чудеса терпения при правильном подходе и мотивации. Ну и, наконец, с ворохом сведений о том, что и когда оставило самые глубокие следы на его коже. Которые и пыталась теперь использовать, чувствуя настойчивую потребность показать, доказать, что знает, на самом деле знает его, лучше, чем просто хорошо. Воспоминания плеснули жидким огнем по венам, и Санса переступила с ноги на ногу, облизывая внезапно пересохшие губы и пытаясь вернуть мысли к разговору. Они говорили... о чем-то важном, судя по тому, с каким напряженным вниманием смотрел на нее Сандор. — Откуда? — низкий, словно рокот падающих камней, голос послал по коже волну мурашек, теплых и щекотных. Именно так он говорит в самые интимные моменты, когда есть только они двое в сумраке спальни, тело к телу, душа к душе... Ее кисть, кажется, уже начала плавиться от жара его тела, просачивающегося через грубую ткань рубахи — прямо в пальцы. Горячая ладонь поверх, даже не собирающаяся отпускать ее несчастную конечность из обжигающей ловушки, тоже однозначно не помогала. Сглотнув, Санса попыталась ответить (и заставить собственный голос звучать не так, будто разговор застал их в постели в разгар... ну, не сна точно): — Я видела сны, я говорила. Не простые, а... У нас, на Севере, их называют зелеными, их видят древовидцы, потомки Детей Леса. Я никогда не думала, что я... Многие вовсе не верят в то, что древовидцы еще существуют, но они должны, иначе как бы я видела все то, что видела, верно? — Ты у меня спрашиваешь, Пташка? Пока что я не могу даже слова понять в твоем чириканье. Скажи хоть толком, что именно ты там видела, может, тогда это перестанет звучать как полная чушь. — Я говорила. Нас. Я видела нас, почти каждую ночь. Вместе... — последнее слово Санса прошептала едва слышно и неосознанно напряглась, ожидая той же реакции, которую получила в прошлый раз, когда пыталась рассказать о своих снах, но он всего лишь недоверчиво, с ноткой сарказма проговорил: — Нас. Вместе... И это было такое... «вместе», что ты, очевидно, имела возможность не только выучить все уродства на моей шкуре, но и узнать их причины. Что же это были за сны такие, Пташка? — Мне снилось будущее. Я не сразу поняла, что это именно оно, но потом... потом кое-что произошло... здесь произошло... то, что там мы обсуждали как уже произошедшее, и я поняла... — И мы это обсуждали что, голышом? На мгновение Санса застыла, приоткрыв рот и растерянно хлопая глазами, пока смысл его по обыкновению бесцеремонных слов медленно оседал в сознании, уже переключившемся на серьезность темы, на возможность наконец-то рассказать и быть услышанной, а затем покраснела — одномоментно с кончиков пальцев на ногах до корней волос, как ей показалось. Сразу же захотелось спрятать глаза и нервно заломить руки, но она сдержалась. В конце концов, разве не этого она добивалась? Чтобы он слушал и верил? Но почему-то ни сны, ни даже проведенная вместе ночь не сделали этот разговор легче и менее смущающим. Стараясь не запинаться и не ерзать под пронизывающим взглядом, она пробормотала: — Да. Судя по выражению лица, это было не то, что Сандор ожидал услышать. Нахмурившись, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Санса поспешила объяснить: — Мы были супругами, ничего странного... — Чушь. — Нет! Я не знаю, как именно это получилось, но знаю, что мы были мужем и женой и были... — Ручаюсь, ты просыпалась в холодном поту и с криками. Бедная Пташка, — сочувствие и насмешка в одном флаконе и одинаково фальшивые. — Я была счастлива. Мы были счастливы. И я хочу... Я не знаю точно, на сколько времени вперед это было, но между сегодня, сейчас и тем, что я видела, еще немало лет. Ужасных лет! Я хотела, чтобы их не было. Поэтому я... Поэтому я сделала то, что сделала три дня назад, а не... Уроки королевы тут ни при чем. — Чувствуя, что давление на кисть ослабло, она высвободила руку и потянулась снова вверх, к его лицу, огладив по пути широкую грудь и плечи. — Ты сказал, что я ничего не знаю и не могу представить, как все будет. Но я знаю. Я знаю тебя, Сандор. Несколько месяцев подряд я проводила с тобой почти каждую ночь, и ни разу, даже в самый первый раз, когда я совершенно не понимала, что происходит, и была перепугана, как... как только может быть перепугана невинная девица, внезапно оказавшаяся в постели с мужчиной, но даже тогда ни на мгновение не появилось у меня желания, чтобы это был кто-то другой. Вот. Все. Она сказал все, что могла, обнажила себя до таких глубин, в которые еще какое-то время назад предпочитала даже сама не заглядывать. Что, впрочем, не делало все, хранящееся там, менее реальным. Все, что ей осталось теперь, — надеяться. Что это было не зря. Что она не поломала своей поспешностью то счастливое будущее, которое ждало их хотя бы годы спустя. Что... — Уфф!.. — вырвался у нее удивленный полувскрик-полувыдох, когда Санса вдруг обнаружила себя в воздухе, а еще через мгновение — прижатой к стволу дерева. — Раз леди так настаивает, — горячее дыхание обожгло губы, — кто я такой, чтобы перечить? Серые глаза, неспокойные, полные кипящего желания, темного и зовущего, неотрывно смотрели в ее собственные. Миг... И еще один, бесконечно, невыносимый долгий... А затем Сандор ее поцеловал. Жесткий, требовательный нажим, жадные, какие-то будто наказующие движения с оттенком лихорадочной порывистости, постепенно, очень медленно уступающие место чему-то более уверенному и почти мягкому. Нежному. Чему-то очень знакомому. Впрочем, она и против первоначального варианта ничего не имела, вспыхнув страстью мгновенно, как поднесенная слишком близко к огню щепка. — Еще немного, Пташка, и я возьму тебя прямо сейчас и прямо здесь, всем твоим несуществующим богам назло, — слова с трудом пробились через плотное марево желания, пульсирующего и покалывающего, настойчивого и неумолимого, окутывающего ее почти физически ощутимым коконом, равно как и пронизывающего изнутри. Реальность казалась далекой и неважной, и Сансе понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что происходит, а точнее, почему-то все еще не происходит... Сандор тяжело дышал, уткнувшись лицом в ее шею и время от времени будто мимо воли прикасаясь губами к разгоряченной коже. Но, судя по всему, даже не думал претворять в жизнь свою угрозу. При этой мысли она инстинктивно сжала ноги, которыми неизвестно в какой момент успела обвить его бедра, и подалась вперед, притираясь плотнее к твердому — во всех частях — телу. Простонав короткое ругательство в ее волосы, он отстранился и попытался наградить ее раздраженным взглядом, предупреждающе протянув: — Санса... Попытка, однако, успехом не увенчалась. Слишком много дикого, первобытного голода было в его глазах. И слишком сладким, требовательным эхом отозвалось внутри ее собственное имя, произнесенное этим голосом, этим тоном... тем самым, которым он обычно звал ее как раз перед тем, как окончательно потерять контроль, перед тем, как его движения становились резкими, рваными, когда до падения в бездну, в ласковые волны блаженства им обоим оставались считаные мгновения. — А это было бы так плохо? — В этот момент она и в самом деле не могла вспомнить ни одной причины, по которой ему не следовало бы сейчас же сорвать с нее одежду — или на худой конец только белье — и заполнить наконец болезненную пустоту внутри. Закусив губу, она почти подавила дрожащий в горле жалобный стон. Почти. — Седьмое пекло. Ты и правда этого хочешь, Пташка, — пробормотал Сандор, чуть крепче сжав под юбкой ее бедро, мягко удерживая от очередной попытки оказаться еще — и ещеещееще — ближе. — Хочешь меня. Твои глаза сейчас не врут. Твое тело, — вопреки собственному же предыдущему поведению, он дернул ее на себя, вырвав несдержанный полустон-полувсхлип, — не способно сейчас врать. С десяток мыслей попытались сформироваться в голове, путаясь и толкаясь. Самой яркой и настойчивой оказалась одна, выкрашенная беспомощным неверием: «То есть он поверил, на самом деле поверил только сейчас?..» То есть вместо всех этих долгих и мучительных попыток объяснить можно было просто заманить его к себе в покои и раздеться? Или сначала его раздеть... И испробовать лично, без посредников, несколько самых непристойных вещей, которые она, та, другая, делала с такой легкостью и удовольствием... И зажечь столько свечей, сколько бы нашлось, чтобы у него не осталось и капли сомнения, с кем она, кого видит... Из такого увлекающего омута разыгравшегося воображения ее выдернул смех. Негромкий и — непривычно и неожиданно — совершенно искренний, без примеси горечи или издевки. Она никогда, здесь — никогда, еще не слышала, чтобы Сандор вот так, от души, смеялся, поняла Санса со смесью удивления и радости. — Не скажу, что у тебя бы все точно получилось, но ты все равно можешь попробовать как-нибудь, — проговорил он загадочно, опуская ее на землю и все еще посмеиваясь. — Только со свечами поосторожнее, обидно будет, если случится пожар и тебе придется прерваться на одной из этих... «самых непристойных вещей». О. Не могла же она сказать это вслух? Боги же не настолько жестоки, верно? Увы, но не сходящая с его лица улыбка, как и игривые искорки в глазах, неопровержимо доказывали, что — да, могла и сказала. Насчет жестокости богов Санса не была так уверена — в конце концов, они точно знали, что делали, когда посылали ей такие необычные «сны», даже если она оказалась неспособна поначалу понять и оценить их дар. — О, — было все, что она сказала в итоге, прижав ладони к своим полыхающим щекам. Кажется, Сандор что-то хотел на это сказать тоже, но не сказал, а спустя несколько мгновений неловкого — по крайней мере с ее стороны — молчания и вовсе снова посерьезнел. — Пойдем, — произнес он уже обычным тоном, направляясь к выходу из богорощи, — отведу тебя обратно — меньше вопросов будет. И лучше тебе сегодня не порхать больше где придется, Пташка. Это подействовало как ушат холодной воды, погасив и смущение, и радость, и остатки возбуждения, оставив только прячущийся до сих пор в самой глубине души страх. — Я думала... Я хотела спрятаться, чтобы, если король за мной снова пошлет... — запнувшись, Санса остановилась, опустив глаза и ожидая неизбежного разъяснения, что только такая пустоголовая птичка, как она, могла подумать, что тут ее не найдут. Она почти могла слышать эти слова, а рискнув бросить взгляд на его лицо, даже увидела, как ему хотелось их произнести. Но, каким-то чудом сдержавшись, вслух он сказал: — Серсея не дура, она постарается держать Джоффри в узде, по крайней мере до тех пор, пока ее обожаемый братец против воли наслаждается гостеприимством твоего. Гребаная проблема заключается в том, что иногда она не может ни предсказать действия своего выблядка, ни справиться с ним. Но сегодня и завтра он будет занят точно. Нам этого хватит. Так что можешь спать спокойно. Если, конечно, не догадаешься какую-то глупость сказать или сделать, которая привлечет его внимание и отправит весь план и нас обоих прямиком в Седьмое пекло. — Я не буду ничего делать. И выходить из покоев не стану, обещаю... Попрошу принести мне еду туда... — Санса попыталась заставить голос не дрожать, но не преуспела в этом. В голове замельтешила, кажется, сотня вариантов сразу, как все может в один момент пойти не так. — Только ты... Завтра... Я буду ждать. С трудом сглотнув, она как могла распрямила плечи и постаралась выглядеть хотя бы вполовину не такой испуганной, как себя чувствовала. Несколько мгновений Сандор смотрел на нее, нахмурившись и будто колеблясь. А когда ей уже казалось, что она просто не вынесет больше ни секунды молчания, шагнул обратно и, обхватив ее плечи сильными широкими ладонями, с нажимом проговорил: — Никто тебя больше не тронет, Пташка. Я убью всех, кто только попытается. Только прикусив язык, Санса удержалась, чтобы не ответить: «Я люблю тебя тоже». — Я знаю, Сандор, — прижав ладонь к искореженной плоти на его левой щеке, прошептала она вместо этого сквозь дрожащую улыбку, чувствуя, как щиплет вновь глаза и как сжимается в груди сердце, чтобы спустя миг забиться с новой энергией, новой уверенностью. — Я знаю. Само собой, она знала. В конце концов, она столько раз видела этот взгляд там и так мечтала увидеть здесь — как она могла его не узнать?